Рожденная ползать. Код крови.

Глава 7

Стеклянные двери института бесшумно раздвинулись, и мы вошли. Моё дыхание замерло на секунду, забыв даже о боли. Просторный холл, залитый естественным светом с потолочных витражей, был непохож на наши правительственные здания с их подавляющим величием. Здесь чувствовалась другая свобода. Свобода мысли, а не власти. В воздухе пахло кварцем и… зеленью. Вдоль стен в стройных кадках тянулись живые растения, а в центре, за низкой стеклянной перегородкой, журчала вода по камням небольшого, но изящного фонтана.

В самом сердце зала стояла большая круглая стойка из матового перламутрового композита. За ней сидели две девушки. Настолько похожие, что на миг мне показалось, будто я вижу двойное изображение. Если бы в нашем мире ещё оставались близнецы, я бы поклялась, что это они. Девушки уже ждали нас, видимо, предупреждённые. Их большие, миндалевидные глаза цвета морской волны с одинаковым, почти синхронным восхищением скользнули по фигуре моего отца, прежде чем перейти ко мне. У обеих были идеально гладкие, собранные в тугой хвост волосы невероятной длины — такой в нашей реальности почти не встретишь — это было нарочито, как знак принадлежности к иному миру. На их маленьких, курносых носиках держались одинаковые очки, такие тонкие пластины без дужек и оправ, будто капли ртути, прилипшие к коже.

Меня внёс на руках водитель, он же охранник. Эти люди менялись у отца часто, одни уходили на повышение, другие просто исчезали. Сейчас мне было не до того, чтобы разглядывать очередного. Весь мой внутренний трепет был прикован к этому месту и к одному вопросу: что же случилось с моим корсетом?

И тут навстречу нам из глубины холла выплыл, плавно скользя, мой профессор по биоинженерии. Я узнала его сразу и не смогла сдержать слабую улыбку. Он был на своей последней модели белого кресла с воздушной подушкой. Он всегда напоминал мне со страниц учебников истории далёкий, почти мифический образ Эйнштейна. Точнее, его вольную, чуть эксцентричную интерпретацию. Конечно, у него был корсет, и он прекрасно ходил. Но Иван-Константин предпочитал коляску: он говорил, что так чувствует себя, более весомо и значимо. Само его имя, Иван-Константин, звучало здесь как старый, но гордый манифест. Оно было настолько редким для нашего времени, что мы, студенты, одно время даже не могли выговорить его правильно, спотыкаясь о твёрдые, непривычные слоги. Он был живой связью с прошлым, которое здесь, в этих стенах, не забывали, а переосмысливали.

— Эйри, — произнёс он, и его голос, тёплый и слегка хрипловатый, был полон не показной тревоги, а искреннего профессионального интереса. — Показывай своё непослушное железо. И рассказывай всё, как было. — Его острый и проницательный взгляд скользнул с моего лица на беспомощно болтающийся каркас, а затем — на моего отца. В этом взгляде читалось не только участие, но и вызов: здесь, в его вотчине, разбираться в поломке будут по своим правилам.

— Добрый день, Иван-Константин, — сказала я, стараясь, чтобы в голосе звучал лёгкий, почти беззаботный юмор. — Соскучилась по вам. Видимо, мой корсет тоже захотел в гости.

В это время одна из девушек за стойкой, не вставая, лёгким движением пальца в воздухе подогнала ко мне простую, но удобную модель самоходного кресла. Охранник аккуратно пересадил меня в него. Его руки были сильными и безличными, как инструмент.

— Спасибо, — сказала я, не зная его имени. Он что-то тихо произнёс на ухо моему отцу, кивнул в мою сторону. Мол, пожалуйста, и так же бесшумно удалился.

Отец стоял неподвижно, погружённый в свои мысли, явно ожидая, когда на него наконец обратят должное внимание. Это заметила вторая девушка. Она вышла из-за стойки и приблизилась к нему с безупречно-нейтральной улыбкой.

— Пройдёмте, пожалуйста, — мягко указала она на широкую лестницу. — У нас есть комфортные комнаты для ожидания.

Отец не удостоил её взглядом. Его глаза были прикованы к Ивану.

— Это надолго? — спросил он. Я знала, что в нём борются тревога и раздражение, но время всегда перевешивало.

— Не знаю, — учёный ответил сухо, но в его тоне сквозило профессиональное любопытство.

— Сначала разберёмся, что случилось. Если корсет неисправен, то подберём новую модель. А если…

— А если исправен, — резко перебил его отец, — вы перепрошьете его, уберёте дефект и отправите нас домой. Я знаю процедуру.

— Всё верно, — кивнул Иван, не смутившись. — Если у вас нет времени, предлагаю дождаться первичной диагностики. От её результатов и будем отталкиваться.

— Хорошо, — наконец отец повернул голову и впервые взглянул на девушку. Его голос прозвучал спокойно, почти ровно, но каждая следующая фраза была отчеканена из льда. — Я хочу находиться недалеко от дочери. В отдельной комнате. Чтобы меня никто не видел. Это понятно?

Даже я почувствовала исходящую от этих слов тихую, неоспоримую угрозу. Девушка лишь молча кивнула и жестом пригласила отца следовать за собой.

Они ушли, и внезапно наступившая тишина холла стала почти осязаемой. Я осталась наедине с профессором. Он подъехал ближе, и его глаза, внимательные и живые, теперь изучали не отца, а меня. И мой беспомощно болтающийся корсет.

— Ну что, Эйри, — сказал он, и от того, как он произнёс моё настоящее имя, внутри что-то ёкнуло. — Поехали за мной. Только не отставай. Разберёмся в лаборатории, она на третьем этаже. Доедешь? — Он посмотрел на меня, и в его взгляде мелькнул знакомый, игривый вызов. — И не смотри, что я стар. В колясочных гонках мне нет равных.

Я тут же представила его на соревнованиях. С одной стороны это нелепая картина: человек его возраста и вида, с этой взъерошенной сединой, посреди скоростных трасс. С другой — его кресло и вправду напоминало спортивную модель: обтекаемое, на низкой тонкой воздушной подушке, без лишних деталей. Гонки на самоходах были у нас одним из самых уважаемых видов спорта.

— Если бы вы участвовали, — сказала я, уже подключая через ТЭК интерфейс кресла, — я бы ставила все свои баллы на вас.

Пытаясь освоить управление, я едва не врезалась в стойку с растением. Кресло вроде слушалось мысленных команд, но когда я думала «налево», оно начинало медленно вращаться вправо, описывая неуклюжие круги. Я вертелась на месте, как в миксере, пока Иван не вмешался. Он рассмеялся, не скрывая веселья.

— Не знаю, как бы ты выжила в другое время, или в реальном мире за столицей, — сказал он, всё ещё улыбаясь. — Остановись. Посыл в мозг, Эйри. Не думай. Просто скажи себе — стоп.

Я закрыла глаза, сосредоточилась на дыхании. Стоп.

Кресло резко замерло.

Иван-Константин кивнул.

— Давай так: я подключу твоё кресло к своему, и оно поедет следом. А то учиться будем полдня, а дело всё-таки не ждёт. Хорошо?

— Конечно, — ответила я, и внутри кольнула тихая обида. Я не справилась с такой, казалось бы, простой вещью.

Мы тронулись. Широкий холл сменился длинными, светлыми коридорами. Они расходились в стороны, как ответвления лабиринта, но в отличие от казённых лабиринтов отца, здесь не было ощущения ловушки. На стенах висели не портреты чиновников, а схемы молекулярных структур и живые, дышащие растения в нишах. Воздух пах свежей землёй.

На третий этаж мы поднялись в прозрачном лифте. Его стены были чистейшим стеклом, и я видела, как под нами уплывают вниз этажи, залитые светом. Дверь открылась прямо в лабораторию.

Пространство захватило сразу. Огромные окна в пол заливали комнату солнцем, превращая её в аквариум света. Посередине стоял массивный стол, заваленный приборами. На нём было, несколько совершенно прозрачных мониторов, уже мерцающих голограммами данных, и микроскопы сложной конструкции. Рядом, в открытых ящиках, лежали аккуратные ряды магнитов разных форм. У стены стоял аппарат, напоминающий упрощённую версию МРТ и какого-то металлического чудовища. Лаборатория казалась творческим беспорядком, но в этом хаосе чувствовался свой порядок. Каждая деталь была на рабочем месте, каждая проволочка знала своё дело.

Иван-Константин с лёгкостью поднялся со своего кресла и подошел ко мне. Он взял мой безжизненный корсет в руки, как хирург — отказной орган. Отстегнул его от шеи и аккуратно, по-отечески, вытащил его сверху, поддерживая мою спину ладонью, чтобы холодный металл не доставлял мне сильных неудобств.

Он положил корсет на ближайший стол и вернулся, присев на стул, чтобы быть с моими глазами на одном уровне. В его взгляде не было ни паники, ни раздражения, а только спокойная, сосредоточенная ясность.

— Так, — сказал он, и его голос приобрёл сосредоточенное, деловое звучание. — Рассказывай, что твоё железное второе «я» выкинуло на этот раз. И начни с самого начала. Не пропусти ни одной детали.

Я быстро, почти по-отчётному, пересказала события последних дней, стараясь выжать из них сухие факты, как нас учили. Без эмоций. Без оценок. Только хронология: обрушение, больница, допрос, выписка.

— Да, пережила ты немало, — тихо сказал профессор, уже вставая. Он аккуратно сложил мой корсет, превратив его в компактный ошейник, и поместил в металлический ящик с матовым стеклянным окном. — Только ведь это не обрушение было. Верно?

Вопрос повис в воздухе, острый и неожиданный. Внутри всё сжалось. Мысли закружились в лихорадочном вихре: что можно сказать? Что нельзя? Он же профессор, но…

— Я… не могу говорить об этом точно, — выдохнула я, и голос прозвучал слабее, чем хотелось.

— Не бойся конфиденциальной стороны, — он повернулся ко мне, и его взгляд был не допрашивающим, а мягким, укрывающим. — Как врач и учёный, я храню тайны. Твои, кстати, в том числе. Знай это. Но я также кое-что знаю и о том дне.

Мозг лихорадочно соображал: откуда? Как? Профессор, кажется, прочитал немой вопрос у меня в глазах.

— Я знаю, потому что был там. В тот день в университете. Читал лекцию в соседнем крыле.

Напряжение внутри начало медленно таять, сменившись волной облегчения. Он не выпытывал. Он констатировал. Но вместе с облегчением пришла и острая, щемящая стыдливость. Я врала. Пусть и молчанием. Ему, который первым увидел во мне не просто дочь Верховного, а ум, способный к науке.

— Да, вы правы, — прошептала я, опустив глаза.

— Давай оставим это сейчас, — сказал он, и в его голосе не было упрёка, только понимание. Он нажал несколько сенсорных кнопок на ящике. Тот тихо пискнул, внутри зажурчали жидкости, и на дисплее загорелся обратный отсчёт: 09:59. — У нас есть десять минут. Не хочешь взглянуть на моё последнее исследование, пока ждём? — Он кивнул в сторону своего рабочего стола, и в его глазах мелькнула знакомая, зажигающая искра — именно та самая, с которой он показывал когда-то мне первую культуру нейронов. Это был мост обратно в нормальность. В наш общий, понятный мир.

— С радостью! — вырвалось у меня, и я, забыв про всю осторожность, резко подъехала к его столу. Боль в спине, неловкость коляски это всё отступило перед детским, жадным любопытством.

— Это, — начал он, указывая на микроскоп, а точнее — на голографическое изображение, висевшее над ним.

— Это магнит, — перебила я, даже не осознав этого. Мысль уже опережала речь. — Но форма… Она обтекаемая, минималистичная. Похож на зерно риса.

Я прищурилась, вглядываясь. Рядом на втором экране бежали строки химической формулы и биологической совместимости.

— Ого. Это же не просто наночастица. Это биохимический гибрид, — пробормотала я, переводя взгляд на график распределения. — Вы создали прототип. Но для чего? — Наконец я оторвалась от изображения и посмотрела на профессора. Он лишь молча наблюдал за ходом моих мыслей, и в его глазах светилось одобрение.

— Подождите… — моё внимание привлекла стеклянная колба с прозрачной жидкостью. Внутри, едва уловимо мерцая, плавали такие же частицы. Невооружённым глазом их было почти не разглядеть. — Они ещё меньше… Нано-магниты. И они… — я увидела вторую голограмму, модель позвоночного диска. Частицы концентрировались в области микротрещины, образуя динамичную, живую сетку. — Они катализировали процесс регенерации. Не просто доставляют препарат, а… становятся каркасом для заживления на клеточном уровне.

Я замолчала, поражённая — не грандиозностью, а той изящной простотой, что скрывала за собой невероятную сложность идеи. Потом снова взглянула на Ивана.

— Это… для людей? Для всех нас, с нашими… особенностями? Чтобы лечить причину, а не носить внешний костыль всю жизнь?

— Да, а теперь посмотри сюда, — он провёл рукой в воздухе, появилась ещё одна голограмма. — Это структура нашего вируса, которая…

— Лишила нас возможности ходить, я понимаю. — Я жадно изучала схемы.

— Да, мы выяснили, что он не просто повредил нас. Но он остался в нас навсегда. Как ты, может, помнишь, был по истории Вирус Иммунодефицита Человека? Который не могли истребить из-за его сложной структуры.

— Конечно, помню, но его вроде победили к 2030-му году, с помощью одного донора, — я посмотрела на профессора внимательнее. — Нашли реципиентов и идеального донора и внутри этого человека создали не просто блокатор вируса, а вакцину побеждающую его.

Иван улыбнулся:

— Ты точно не пропускала мои лекции. — Он одобрительно кивнул. — Сейчас мы сделали то же самое.

Я задумалась о процессе не отводя взгляд от схем.

Тишину лаборатории нарушало лишь размеренное гудение оборудования. Я сидела в коляске, всё ещё ощущая непривычную, свинцовую тяжесть в теле. Но мысли мои были уже там, в этой светящейся голограмме. В будущем, где, возможно, не нужны будут эти ажурные каркасы и бесшумные коляски. Где исцеление будет тихим, невидимым процессом изнутри. Где люди не будут знать, что такое жить в ожидании следующего сбоя.

— Это… будущее, — выдохнула я с тихим, почти благоговейным восхищением.

— Наше с тобой едва ли. Но их, следующих детей, это вполне возможно, — его слова прорезали воздух со спокойной, учёной прямотой. В этот момент сканер издал короткий писк и замер.

— Диагностика завершена, — я перевела взгляд на металлический ящик, где лежала часть меня.

— Да, — профессор медленно отошёл к центральному терминалу.

— Постойте… Почему, едва ли? — не удержалась я.

— Потому что процесс, если мы его когда-нибудь доведём до ума, будет работать на пластичных, формирующихся тканях. На детских. Наши же скелеты… — он взглянул на меня поверх очков, и в его глазах читалась не жестокость, а усталая ясность биолога, — наши скелеты и нервные пути уже давно сформировались и зафиксировались в своём состоянии. Мы, увы, закостенели в прямом и переносном смысле.

— Закостенели — это не совсем научный термин, — попыталась я пошутить, подъезжая ближе, но голос дрогнул. — Но даже если это будущее только для следующего поколения… даже если они будут жить, как жили люди сто лет назад… это ведь всё равно потрясающе?

— Конечно. Ещё бы нам разрешили… — он начал, но резко оборвал себя на полуслове, будто наткнувшись на невидимую стену. Его взгляд прилип к данным с моего корсета, выведенным на большой экран. — Что ты здесь видишь?

— Профессор, вы переводите тему? — спросила я с кривой улыбкой.

— Вот когда официально устроишься в нашу лабораторию, тогда и поговорим о запретных темах. А сейчас сосредоточься. Что ты видишь? Где узел проблемы?

Я вздохнула и придвинулась вплотную, заставив себя переключиться. Передо мной парило объёмное изображение моего корсета, медленно вращающееся в воздухе. Я протянула руку, коснулась сенсорной панели и начала вращать модель, вглядываясь в переплетение силовых линий и энергетических потоков.

— Я не вижу явной неисправности, — наконец сказала я, отводя руку от голограммы.

— И я, — сухо и задумчиво согласился он. Его взгляд был прикован к мерцающим линиям данных. — Значит, проблема, скорее всего…

— …в моих магнитах, — договорила я за него, чувствуя, как в животе холодеет. Отказ имплантов вдоль позвоночника, это уже не поломка корсета, а медицинский случай. Личное. Сокровенное.

— Будем искать причину, — он выдохнул, стирая голограмму с резким движением руки. — Запущу углублённую диагностику. А тебе пока стоит… — он скривил губы, будто пробуя что-то кислое, — поехать и предупредить своего отца о задержке.

— Профессор, а почему вы его недолюбливаете? — вопрос вырвался сам, нарушая негласное табу. Я всегда чувствовала это лёгкое, но упругое напряжение между ними. — Вы же в молодости преподавали у него. И с мамой, я слышала, вы хорошо общались.

Иван-Константин замер на секунду, его пальцы застыли над сенсорной панелью. Затем он медленно обернулся, и его лицо снова стало маской учёного — такой вежливой и непроницаемой.

— Давай так: ты скажешь ему, что задержишься часа на два или три. А здесь мы потом обсудим что-то более интересное, чем старые истории, — он мягко, но неумолимо направил мою коляску к другой двери, ведущей не к служебному лифту, а в коридор. — И я никак не… отношусь к твоему отцу. Я — учёный. Он — политик. Наши пути просто разошлись. Не придумывай лишнего, ладно?

— Хорошо, — тихо согласилась я, пропуская мимо ушей его заверения.

«Когда-нибудь, — пронеслось у меня в голове, пока двери тихо смыкались, скрывая его фигуру, — я всё-таки узнаю, что между вами произошло на самом деле».

Я выкатилась из лаборатории, и меня будто проглотил длинный стеклянный тоннель. Коридор был прозрачным со всех сторон — и стены, и даже пол под воздушной подушкой моей коляски. Свет лился отовсюду, заливая всё мягким сиянием. Подо мной, внизу, открывался огромный, светлый холл института, и люди в нём с этой высоты казались маленькими, плавно движущимися фигурками, будто в аквариуме.

Каждый раз, когда я здесь оказывалась, меня охватывало тихое восхищение. Этот институт был не просто зданием, он казался порталом в то будущее, о котором я мечтала. Настоящее, честное, светлое. И сейчас, скользя по этому хрустальному коридору, я чувствовала, как внутри зажигается та же самая, знакомая надежда. Здесь всё было возможно. Здесь не было лжи.

Искать долго не пришлось. Его голос, такой пугающий жёсткий, сдавленный, с непривычной для публики нотой ярости, пробивался из-за одной из матовых серых дверей, предназначенных для приватных разговоров.

— …Я не понимаю фразы «она ушла»! Как она могла сбежать?! Камеры? Как они могли быть отключены? У неё приметная внешность! Белые волосы как минимум… какой парик? Одежда и парик? В каком переулке?

Я замерла, будто наткнувшись на невидимую стену. Сердце застучало сильнее. Он говорил о той журналистке.

…Мне всё равно! Найдите её! Таких, как она, нужно не лечить, а допрашивать и уничтожать. Ясно?! Она всё слишком хорошо продумала. Подключите спецгруппу, если нужно. Они все связаны, поэтому никакой жалости. Найдете и сразу на ток и в подвал. Понятно?

Каждое слово било по сознанию, как удар током, о котором он только что говорил. Несколько часов назад он сидел рядом со мной и с отеческим снисхождением говорил о помощи, о лечении, о милосердии к сбившейся с пути душе.

Внутри всё перевернулось. Лёд пробежал по коже, сменившись приливом жара. Это не могло быть правдой. Мой отец, Верховный, человек, чьё слово для меня было законом… лгал. Холодно, цинично, без тени сомнения.

Дверь передо мной резко открылась. Он стоял на пороге, его лицо ещё не успело сменить выражение. Глаза, обычно холодные и расчётливые, горели сдержанной яростью. И эта ярость на секунду уперлась прямо в меня.

Весь идеальный, выстроенный как хрустальный дворец, мир вокруг дал трещину с тихим, звенящим звуком внутри меня.

Глава 8

— Эйра? — Его взгляд был нервным, но мгновенно сфокусировался на мне, как на новой задаче.

— Давно здесь стоишь?

— Только что подъехала, — взяв себя в руки, я старалась, чтобы голос не дрогнул. — А ты… с кем-то спорил?

— Нет. Рабочие моменты. Не обращай внимания, — его голос, ещё секунду назад резкий, стал ровным и гладким, как стёклышко. — Почему ты всё ещё в кресле?

— Поэтому и ищу тебя. Нужна дополнительная диагностика, первая ничего не показала. Но, вероятно, проблема в магнитах.

— Странно, — он вышел в коридор, полностью переключившись на меня. — В больнице никаких отклонений не нашли. Надолго это?

— Часа на три, думаю, — я попыталась отъехать, давая ему пройти, но коляска дёрнулась и глухо стукнулась о стену. — Восьмой верховный! Я совсем не умею этим управлять.

— Конечно, не умеешь, — в его голосе прозвучало знакомое превосходство. — Тебе по статусу с детства полагался корсет. И он у тебя был.

— Да-да, я в курсе, — я закатила глаза. — Но хотелось бы научиться на всякий случай.

— На какой случай? — его тон стал жёстче. — Если проблема в корсете, то его заменят. Если в магнитах, то их откорректируют. Ты не в том положении, чтобы просто кататься. Это не для тебя.

— Положение, статус… — я с трудом сдержалась, сжимая подлокотники. — Слышу это с пелёнок.

— Я не буду тебя ждать, — резко отрезал он. — У меня дела. Я не могу тратить целый день, ожидая, пока тебя починят. Из-за твоей больницы я и так потерял достаточно времени.