Память бережно храним

«…Благо тому народу, который в минуту испытаний, не спрашивая о том, как по правилам поступали другие в подобных случаях, с простотой и легкостью поднимает первую попавшуюся дубину и гвоздит ею до тех пор, пока в душе его чувство оскорбления и мести не заменится презрением и жалостью».

Май 1941 года. Весна в разгаре. Цветут сады. Одурманивающий воздух, наполненный чарующими запахами цветущих садов, пьянит голову, рождает в душе радостные предчувствия счастья. Природа вновь ожила после зимней спячки, май бушует цветами и запахами. Вечерами босоногие мальчишки бегают, как угорелые, с шапками за майскими жуками, которые, особенно под вечер, начинают летать над головами, дразня ребятишек своим жужжанием. Мирная жизнь, миркое небо, тихая, цветущая земля…

Эту мирную жизнь охраняют, неся свою нелегкую службу, советские воины-пограничники. Учения, смотры, снова учения и снова смотры, чтобы быть готовыми к любым неожиданностям, которые могут случиться в это тревожное лето 1941 года.

Боевые стрельбы и смотр 68-го танкового полка 34-й танковой дивизии окончены. Командный и начальствующий состав бригады созвали в клуб. Инспектирующий из штаба дивизии полковник Васильев и командование бригадой заняли места на сцене за большим столом. Первым выступает полковник, подробно разбирая успехи и неудачи: отличившимся он отдаёт должное, но крепко проходится по промахам и по виновникам. По его оценке действий подразделений, их боевой готовности, можно было понять: итоги не очень блестящи, но не так уж и плохи. Больше досталось артиллеристам. Всем присутствующим было и так ясно: дивизион находился на переформировании и далеко не укомплектован, чтобы успешно отбивать танковые атаки «противника». Слабо прошли учения потому, что не все экипажи четко выполняют поставленные перед ними тактические задачи. Он обошел молчанием то, что многие недавно укомплектованы из новичков, призванных из запаса. Их необходимо еще хорошо «притереть», людей и боевые машины, чтобы они стали вполне боеспособны. Полковник особо выделил второй батальон капитана Мазаева, который действовал отлично.

Инспектирующий перешел к задачам и прогнозам на ближайшее будущее: легкие танки Т-26, которыми вооружена бригада, будут заменены средними, новейшей конструкции «тридцатьчетверками» и тяжелыми КВ: они уже поступили в соседнюю 32-ю танковую дивизию и в 15-й танковый корпус, которым командовал И.И. Корнезо.

В заключение полковник Васильев рассказал о международных событиях и, конечно, особенно заострил внимание на действиях немецкой военщины, захватившей соседнюю с Советским Союзом Польшу.

Он призвал всех к величайшей бдительности и готовности на случай, если немцы пойдут на провокацию.

Но все сказанное было слишком расплывчато и двусмысленно: подразумевалось слово «война», т. к. после выступления инспектирующего полковника, несколько слов сказал командир 68-го танкового полка подполковник Смирнов: «Теперь можно задавать вопросы». Из четвёртого ряда поднялся подтянутый и стройный лейтенант:

– Командир второй роты, второго батальона лейтенант Курцев, – представился он и, получив разрешение, спросил:

– Товарищ полковник, нам хотелось бы получить конкретное объяснение: что происходит сейчас на границе? Нас всех волнует неизвестность. Наши части, практически, приграничные и если вступим в бой, то с погранзаставами вместе, – он набрал воздуха, словно готовясь к преодолению препятствия, провёл ладонью по белокурым волнистым волосам, окинул взглядом сидящих рядом товарищей. – Немецкие самолёты безнаказанно пролетают на малых высотах над нашей территорией, пограничники доносят нам, что немецкие офицеры шатаются на виду у самой границы и изучают в бинокли нашу сторону. Там за кордонами, немцы накапливают воинские части. Объясните, товарищ полковник.

Вопрос Курцева не был просто вопросом. Высказано то, о чем думал каждый присутствующий здесь командир и политработник. Все знали, что немцы подтягивают боевую технику к границе, по Львову распространяются провокационные слухи: кто-то угрожает советско-партийным работникам, посланцам партии в Западную Украину, – виселицей и расстрелами… Пограничники чуть ли не ежедневно ловят диверсантов не только на полосе отчуждения, но и в своем ближнем тылу – немцы забросили в район Львова крупную диверсионную группу…

Инспектор – полковник Васильев (участник финской войны, награжденный орденом Ленина, погиб в июне 1941 года в районе Дубно) вытер носовым платком вспотевший лоб – в зале было душна – и видно было: обдумывал ответ на крайне затруднительный вопрос. Он не может переступать запретную черту, установленную высшим командованием. Он заметно побледнел, но держит себя в руках; какие-то минуты молча смотрит в притихший и настороженный зал.

Недавняя проверка Киевского Особого Военного Округа заместителем наркома обороны генералом армии Мерецковым показала, что не все благополучно на государственной границе, и об этом знали все присутствующие.

– Товарищи, – наконец начал полковник тихо и глуховато, словно читая газету, – мы знаем, что немцы проявляют подозрительную активность у наших границ. Обстановка в Европе, как вы знаете из печати, сложная. Напомню, что мы заключили договор с Германией о ненападении сроком на десять лет… Война идет внутри мира капиталистов… Нам необходимо выиграть еще какое-то время, чтобы закончить переоснащение Красной Армии новейшей боевой техникой. Большая политика диктует: нельзя показывать, что мы к чему-то готовимся. Это может вызвать провокацию со стороны тех же немцев, что крайне нежелательно для нас. Никакого повода для провокаций. Необходимо совершенствовать свою боеспособность. Быть всегда готовыми дать отпор агрессорам, если они попытаются опробовать крепость наших границ…

Выходили из клуба все с чувством неудовлетворенности, вызванной неопределенными ответами представителя Киевского Особого Военного Округа.

Автобус остановился в центре села Судовая Вишня. Здесь сошли все командиры и разошлись по своим квартирам.

Курцев и Кожанов направились к восточной части села.

– Ничего не сказал полковник определенного, а дело табак, – недовольно произнес Кожанов, коренастый, смуглый, чуть ниже ростом, но шире в плечах своего друга Курцева.

– Не расстраивайся, Алексей, – бодро ответил Курцев – Борис по своей натуре, что бы ни происходило, был всегда самим собой: не терял голову, несмотря на обстоятельства, радовался жизни, коли она дана человеку только один раз, шел туда, где труднее. – У нас есть, кому думать, там, в Кремле. Не так уж страшен черт, как его малюют! Если бой, что ж, примем его, как положено.

– Принять бой – не задача, на то мы и военные, но хочу спросить: как на наших «двадцатьшестёрках» против немецких Т-4? – загорячился Кожанов. – Без «тридцатьчетверок», не говоря уж о КВ, если что – нам придется туго.

– На сегодня нам, пожалуй, предостаточно, – оборвал разговор на эту тему Курцев, сознавая справедливость слов друга. Ответить ему он не мог, ибо сам не знал, что будет завтра, как обернутся события и с чем они, если придет тот час, смогут встретить врага.

– Пошли к нам, – пригласил он Кожанова. Друзья остановились на развилке дорог: Курцеву идти прямо. Кожанову вправо.

– Идем, – согласился Кожанов. Они не ошиблись: у Курцевых их встретили Клава и Маша. Так было у них в семьях заведено: когда нет дома мужей, жены проводили время вместе, или у Курцевых, или у Кожановых; если Борис и Алексей отсутствовали, находясь на учениях или у своих танков в восьми километрах отсюда. Дружба мужей передалась и женам.

– Папка плишёл! Дядя Боля плишел! – бросилась им навстречу Светланка, черноголовое, с кудряшками, милое существо – трёхлетняя дочурка Кожановых, которая была очень похожа на мать. Поздоровавшись с женами, мужчины занялись Светланкой.

– Подарок от зайчика, – протянул ей шоколадку отец.

– Светочка, а это от лисички-сестрички, – такую же точно преподносит ей дядя Борис, который очень её любит. Он берёт девочку на руки, подходит к столу, за которым сидят женщины.

– Светочка, посиди с мамой, мы приведём себя в порядок, – девочка послушно села на стул, рассмотрела подарки, а потом начала всех угощать.

– Принимайте нас в свою компанию, Клава, мы голодны зверски, – усаживаются за стол Кожаное и Курцев.

– Ну, мальчики, вы просто молодцы, вместо обеда прямо к ужину. Мы с Машей думали собирать вас в путь-дорогу, – журит Курцева Клава и, осторожно передвигаясь, приносит с кухни и обед и ужин. Маша молча смотрит то на Алексея, то на Бориса, но поднимаясь из-за стола, в глазах ее тревога.

Курцев помог жене принести с кухни варенье, яблоки, хлеб в хлебнице. Мамочка, мы сегодня выглядели на все сто! – похвастался Борис, подтверждая свои слова, поднятым большим пальцем, – а посему нам причитается.

– Как ты Алёша?

– Не-не-не! – округлив глаза, говорит Кожанов, так как Маша качает головой, а сам подмигивает Борису.

Клава принесла черную литровую бутылку с выдержанным мускатным вином. Борис налил соломенно-прозрачное и душистое вино в два светлых фужера.

– За здоровье наших боевых подруг, – поднял первый бокал Курцев.

Второй тост произносит Кожанов за будущее потомство.

– А за меня? – подала голосок Светланка.

– И за тебя, дорогой человечище, – засмеялся Курцев, гладя её по кудряшкам, и глаза его в это время как-то особенно потеплели.

– За счастливое будущее Светланочки, ну и за успехи старшего из Кожановых, – подмигнул Маше Курцев. Маша, не понимая, смотрит то на Алексея, то на Бориса.

– Разъясняю, – продолжает Курцев, – сегодня, четырнадцатого июня сорок первого года, командир танковой роты лейтенант Алексей Кожанов за умелое командование своим подразделением отмечен представителем Военного округа. Завтра будет приказ. Если позволите, кричу «Ур-ра!»

– Ула-а! – подхватывает Светланка и хлопает в ладоши. Оба хохочут – один звучно, другая с радостным визгом.

– Будет тебе, Борис, – смущается Кожанов, исподволь наблюдая за Машей, довольна ли она успехами мужа.

За столом продолжалось веселье. Курцев взял гитару, перебирает струны. Под аккомпанемент семиструнной спутницы военных пели любимые песни. «Среди долины ровной», «Тучи над городом встали», «Жил отважный капитан, он объехал много стран…» Курцев пел с упоением, закрывая глаза, ерошил волосы. У Кожанова оказался неплохой голос – альт. Клава, русая, с вьющимися волосами, голубыми и добрыми глазами, с правильными чертами нежного лица, была просто очаровательна. Она, чуть разрумянившись и обнявшись с Машей, на лицо которой всегда было приятно смотреть – большеглазая, курносая, чисто русская красота – несильными, но чистыми голосами уводили песню в далёкую даль, придавая ей грусть, так присущую русскому напеву.

Можно было заметить одинаковое выражение глаз обеих женщин. В них было тепло, обращенное куда-то внутрь, в себя, в новую, еще не появившуюся на свет жизнь, но уже живущую у материнского сердца… То была своя тихая радость, никому не высказываемая. Клава готовилась стать матерью через три месяца, а Маша ждала второе дитя в июле этого года.

Надвигалась тихая ночь, от Карпат потянуло прохладой. На южном небе засверкали мириады звёзд. Из-за садов появилась луна «рогами» вверх – признак «вёдро», – как говорили хлеборобы на родной Владимирщине. Тихие хатки белели в просветах деревьев. Пахло цветами, росой и акациями. От речки Вишни донеслось гоготание гусей. Пролаяла где-то собака от скуки. Село Судовая Вишня погружалось в сон.

Курцеву, ещё не привыкшему к своему счастью, новому и очаровательному, хотелось ещё раз пережить его.

– Почему так устроено всё на этом свете? Не будь рядом друга Алексея Кожанова, могло быть так, что не было бы рядом сейчас его, Курцева, Клавы. А она здесь, любимая!

…Несладкая досталась доля Борису Курцеву в детстве. Его матери Агафье Петровне – было еще труднее. Когда Борису исполнилось четырнадцать лет, сестрёнке Вале двенадцать, а младшему братишке Коле – восемь, ушел из дому отец.

Навсегда. Растите, живите, как знаете. Мать об этом несчастье никому из детей и знакомым никогда не рассказывала. Несла свой тяжелый крест стойко, отдавая все свои силы на воспитание детей. И дети, окруженные хорошими людьми, росли здоровыми и крепкими. Борис стал в доме первым помощником у матери: заготовлял дрова на зиму, косил траву для коровы. Успевал подрабатывать вокруг села Неклюдово, на Владимирщине, леса и поля грибные и ягодные. В речке Войнинге и Судогде водилось много рыбы. Борис любил летние походы со своими дружками, Николаем Беспаловым, Серёжкой Журкиным, Василием Мазановым, Соколовым и Шуралёвым. Любя природу, Борис привил эту любовь своим. Вале и Николаю. Во дворе Курцевых, вызывая неудовольствие Аграфены Петровны, но к восторгу ребят и многих взрослых, был устроен настоящий зверинец. Вместе с кроликами – зайчата, дикие утки с домашними; в клетках порхают дятлы, по комнатам шныряют белки, слышен лай лисичек.

Способности Бориса были необычайными, особенно в учёбе. Будучи первым учеником, он помогал сестре и брату, отстающим в школе. В шестом классе стал признанным вожатым пионерского отряда. Без его участия не проводились вечера школьной самодеятельности, не выпускалась ни одна стенная газета. Он – душа струнного оркестра и драматического кружка. Любил музыку и хорошо плясал. И всё ему удавалось, за что его любили все в посёлке. О нём говорили: «Если что наметил сделать или добиться Боря Курцев, он выполнит».

Особенно любимыми предметами Бориса были история и география: до забвения он зачитывался Майн Ридом, Жюль Верном, Джеком Лондоном, Фенимором Купером, фантастикой и приключениями. Они навевали сладкие грёзы и мечты. Любил он поэмы Некрасова, Пушкина, Лермонтова. Если попадался томик Есенина, заучивал десятки стихов наизусть. Всё надо было знать. И он мечтал о большой интересной жизни, наполненной подвигами, о чем мечтала вся молодёжь советской страны…

И всё же трудная жизнь дома заставила его уехать в город Владимир. Надо быстрее получить специальность и помочь стать на ноги младшим Курцевым. Два года пролетели в напряженной учёбе на рабфаке текстильного факультета. Борис с дипломом текстильщика приехал домой. Ходил в кино с друзьями, бродил с ними по лесу и полям, помогал матери по хозяйству. И решился еще на один шаг: текстильщиком ему не хотелось работать, нет призвания, несмотря на диплом с отличием. Но кем быть? Кинофильмы и прочитанные книги растревожили душу, мечтающую о дальних странствиях и путешествиях, о подвигах ради счастья людского: «Трактористы», «Чапаев», «Подруги», «Истребители», «Дети капитана Гранта», «Броненосец Потёмкин»… Кем быть?

– Буду военным, – твердо решает Борис. Но еще колеблется: здоровье прекрасное, способности неисчерпаемы, смелости не занимать. Кем быть? Танкистом, кавалеристом, летчиком, моряком, артиллеристом или общевойсковым командиром, которому дано обширное военное поле деятельности. Перевесила популярная песня «Три танкиста, три весёлых друга, экипаж машины боевой!»

С комсомольской путёвкой осенью 1938-го года явился он в военкомат добровольцем и поступил в Харьковское танковое училище им. Сталина (ныне Ташкентское высшее танковое командное училище).

Шёл 1940 год. В мире складывалась тревожная политическая обстановка. Империалисты все еще питали себя надеждой любыми средствами, любыми путями, но задушить, стереть с лица земли молодую, пролетарскую республику Советов. Советское правительство, верховное командование Красной Армии видели и понимали, что немецкие войска всё ближе и ближе продвигались к нашей границе и могли нарушить мирный договор, спровоцировать войну. И хотя наша Родина, к этому времени уже прочно построившая социализм, обладала боеспособной армией, окрепла и твердо стояла на позициях мира, нельзя было пренебрегать настроениями гитлеровской верхушки, все взгляды которой были устремлены на прекрасные и богатые просторы нашей Родины. Поэтому в 1940 г. в танковом училище, где учился Б.В. Курцев, как, впрочем, и в других, было решено выпустить курсантов досрочно.