… всё во Всём

Гибель Гиппаса[2]

Ветер был попутный, и половина гоплитов спокойно ждала своей смены. Бирема, недавно построенная и богато отделанная на деньги торговца Суцепия, лихо резала волны Эгейского моря. Отряд возвращался домой. До пристаней Коринфа осталось не более дня пути. Эллины и наемники не пострадали в этом походе, но и прибыли он не принес. Македонские и спартанские биремы и пентеконторы спокойно прошли мимо, никому не нужна была схватка. Люди мучились бездельем, и от этого нарастала злость друг на друга.

– Где Боги спрятали тебя, Гиппас? – прогремел голос командира похода Карпоса. – Ты нам второй день не рассказываешь, как закончится наш поход, будут ли Боги неба и моря милостивы к нам. Где ты?

– Он снова под палантином, рисует? – сказал кто-то из шести возлежащих на отдыхе гребцов.

– Мне надоел этот астроном, от него никакого толка! Только ест и рисует свои бестолковые квадраты! Кеней, Ператл, со мной, – скомандовал командир.

Двое нехотя поднялись и, чтобы придать себе воинственности, застегнули ремни на железных нагрудниках.

Откинув полотно, натянутое от борта до борта, Карпос указал на крохотного и худого бородача, который сжимал в руках ворох высушенных пальмовых листьев, полностью исчерченных линиями и символами. Глаза маленького человечка радостно сверкали.

– Карпос! Да видят Боги, Карпос! Я нашел! – громко закричал он.

– Что ты мог найти? Гиппас, мы не дали тебе ни папируса, ни угля! Мы прошли за семь лун путь до Мегара, Керамика, Анатолии, а ты ни разу не помог нам! Да, Боги милостивы, но не к тебе, а к нам. Откуда ты взял папирус?

– Выпросил у менял в Анатолии. Смотри, Карпос, теперь все строители могут использовать этот алогос и больше не ошибаться. Мне все говорили, что его нет. Вот он! – Маленький Гиппас практически танцевал от собственного восторга.

Карпос в Керамике взял на борт несколько ученых людей, которые сейчас все вместе подошли к воинам, держащим за локти восторженного астронома. Один из них, самый высокий, обратился к командиру:

– Карпос, разреши нам посмотреть на рисунки этого человека, я вижу, что он принадлежит к нашей, пифагорейской школе, а я сейчас возглавляю группу нашу и мы точно определим, ценны его слова или нет. Меня зовут Ферсит и я тоже из Метапонта, откуда и твой астроном. Там он тоже не имел успеха.

– Смотрите быстрее! – злясь, что не понимает и половины слов, прорычал Карпос.

Ферсит взял листья из рук растерявшегося Гиппаса.

– Посмотри сам, Ферсит, вот эта пентаграмма! Я считал ее десять дней, почти не спал и все сошлось! Я верю, что это так!

Люди Ферсита столпились вокруг него. И загудел разговор. Громкость его все усиливалась. Лица пифагорейцев хмурились. Стали появляться резкие жесты и окрики. Потом Ферсит собрал листья в свои руки и подошел к командиру. Лицо его было хмуро.

– Послушай, Карпос! Этот человек выдает себя за ученого и астронома, я знал его ранее, он действительно был пифагорейцем, точнее, называл себя так. Сейчас мы видим, что он колдун и молится Аиду. Он нарушил святую целостность единой линии чисел. Это недопустимо. Если ты видишь на этих листах папируса звезды, то сможешь ли прочесть то, что он написал?

– Не смогу и не собираюсь! – прогремел уже разъяренный командир эллинов. – Что ты хочешь от меня?

– Выбрось его в море, иначе наведет горе он на тебя, твою команду, и судно погибнет. А я и мои люди сделаем для тебя все расчеты до самого Коринфа, – спокойно ответил глава ученых.

– Да будет так! – принял решение Карпос. – За борт его!

И махнул рукой своим солдатам, которые легко подхватили маленького Гиппаса и потащили к борту. Сам Гиппас с отвращением смотрел только на своих бывших сподвижников и, не издав ни одного звука, гордо подняв голову и сжав губы, смиренно готовился к казни.

Глава 1

Ну почему телефон звонит, когда в руках тяжести? Мне пришлось поставить любимую дорожную сумку на ближайшую скамью и достать дребезжащего помощника. Звонила Джессика. Как знала.

– Привет, Джесс! Я еще в Гоулберне, – слышу, как она улыбается своей особой улыбкой. – Рад тебя слышать!

– Хелло, Путник, не потерял свои драгоценные рюкзаки? Двигайся в аэропорт и приезжай ко мне, я нашла на тебя два заказа. На выбор.

Дышит восторженно, может, действительно что стоящее подвернулось?

– Если такие же, как в Брисбене, то лучше не надо, – пытаюсь сделать обиженный голос. – Хотя я готов сейчас браться за всё подряд.

– Не пытайся вымолить извинения, их не будет, – почти смеется. – Вылетай из Сиднея. Билет на стойке ждет тебя.

И со смешком отключается. Знает, как я не люблю эти ее деловые выкрутасы – билеты, шоферы, лимузины. Сказал пять слов, а устал, как 5000 метров пробежал. Хотя здесь, на южном краю света, всё еще в футах и дюймах считают. Ну, тогда 5000 ярдов.

Просто падаю, а не сажусь на скамейку и снимаю очки; солнце этого жаркого австралийского лета спряталось за деревьями. Поправляю, чтобы не упали, рюкзаки.

Итак, что мы имеем? Я в парке крохотного пригорода Сиднея, сижу на лавке. Меня ждет информация от Джесс. Может, и подкинет мне более привлекательный маршрут археолога, чем тот, что вышел здесь? Поверили мошенникам, потратили времени месяц и много денег, а оказалось, что никаких артефактов нет. Подделка. Качественная, громкая, красиво завернутая в слои почвы, но подделка. Забудем.

«Парк «Виктория» – как неоригинальны местные жители. Компактный и красивый, ухоженный, как поле для гольфа. Справа от меня больница «Гоулберн Бейс», слева – маленькая и наверняка уютная местная тюрьма. Потрясающе! Весь город – отличное место, чтобы прожить жизнь с детьми в домике с красной крышей, почти как в европейских городах, лечиться в местной больнице, быть наказанным за «пьяный руль» и провести десять суток в краснокирпичном заточении. Всё рядом. Почти на одной улице. Но нет у меня ни постоянного дома, ни семьи, ни детей. Постоянны только полеты – разъезды, гостиницы— палатки… Да и в паспорте уже больше консульских вклеек для виз и печатей, чем было страниц при получении. Можно сказать, что паспорт – это самая толстая книга в моем багаже. Никогда я не видел себя ни игроком в петанк, ни добрым бюргером, ни многодетным папашей в одном из Диснейлендов. Хотя вот эти карапузы на лавке напротив мне определенно симпатизировали. Они так жизнерадостно ели фруктовый лед, что глаза невольно искали ларечника с замороженными молочными сладостями.

Позади скамейки – площадка для собак, на которой почти 20 лет назад выгуливала своего черного лабрадора Иванка – мой яркий и короткий студенческий роман. Тогда я увлекся психологией и приехал на курс профессора Энтони Харрисона в Сиднейском Университете из своего Калифорнийского в Беркли. Там-то и села рядом со мной черноволосая славянка из еще целой тогда Югославии. У нее был старенький «жук», на котором мы и поехали сюда, на Файтфулл-стрит, дом 151, где поселились ее родные. Собственно, так я и попал из Брисбена в этот городок. Решил зайти, посмотреть на прошлое. Но прошлое ускользнуло. Нынешние жильцы сказали, что они переехали куда-то на север страны, а Иванка вроде нашла работу где-то в Европе. Только дом тот же, оливкового цвета, с настоящей черепичной крышей. Точно. Вот оно – то, что проходит сквозь года, века и тысячелетия, – черепки! Уж мне-то не знать!

Малыши, сидящие напротив, тоже обратили на меня внимание. Интересно, сколько им? Года по три-четыре? Светленькие, большеглазые, с круглыми сытыми детскими щечками. Хохочут что-то. Половина слов на их детском уникальном языке. У девочки яркие синие глаза, даже с 8 метров виден их цвет. Вот она помахала мне рукой. Я улыбаюсь в ответ и поднимаю руку. Мальчишка тоже повернул ко мне голову и стал неловко слезать с лавки. В профиль мне показалось, что у него необыкновенный нос, остренький, как у птички, немного загнутый вниз. Вот он повернулся ко мне, высоко поднял в моем направлении недоеденную холодную сладость и медленно, вразвалочку, поковылял ко мне. Когда до меня оставалось около метра, он перестал улыбаться, нахмурил свой острый носик и жутковатым, уж точно не детским, шипением, по слогам, четко и тихо проговорил:

– НЕ С-с-с-МЕЙ! НЕ СМЕ-Е-ЕЙ!

Эти слова прозвучали во внезапно наступившей абсолютной тишине. Как будто выключили все звуки вокруг. Ни птиц, ни ветра, ничего. А он медленно развернулся и со звонким смехом побежал обратно. К своей хохочущей подружке. Он влез обратно на скамейку и явно потерял ко мне интерес.

От неожиданности меня словно парализовало. В ушах стоял звон от тишины и от этого голоса. Не могу сказать, что я испугался насмерть, но волна холодного болезненного ужаса вместе с огромными мурашками прошлась по моему телу от кисти левой руки до пальцев правой. Потом через ноги ушла куда-то в землю. «Заземлился», – почему-то пришло в голову. Медленно вернулся обычный шум городского парка.

Все-таки – нет, могу сказать. Он меня напугал. Сильно. Даже смотреть в их сторону расхотелось, хотя детское щебетание продолжалось, как и раньше. Ощущение такое, что ты сам на мгновение стал мороженым. Хорошо, что без палочки обошлось.

«Вот так. Пора собираться. Уже детей стал бояться», – единственные мысли, которые пришли в голову.

Выйдя из этого оцепенения, я накинул оба рюкзака на плечи, схватил сумку и, стараясь не смотреть на звонкую парочку, пошел в сторону Клиффорд-стрит, где всегда было много такси. Весь путь до выхода на оживленную улицу мне казалось, что глаза над остреньким носом постоянно смотрят мне в спину.

Глава 2

– Мистер Дэннис Кочетоф? – внимательно глядя мне глаза и дежурно-мило улыбаясь, пропела смуглая, явно из аборигенов, девушка за стойкой. – Вам забронирован билет в первый класс, «Юнайтед Эйрланс»*, рейс 840, вылет в 9:45 завтра утром, прилет в аэропорт Лос- Анджелеса в 6:30 по североамериканскому времени послезавтра. Вас устраивает?

– Конечно, спасибо, – надев такую же пустую улыбку на себя, ответил я. Вариантов более комфортно провести время до вылета всё равно не будет. А в ночное время из Сиднея вылетов нет.

Пока трещал принтер, печатая мой талон, я снова, как и в каждом аэропорту мира при каждом долгом вылете, подумал, как чудесно устроен наш маленький шарик – летишь чуть больше 12000 километров, почти 13 часов внутри огромной летающей железной рыбы, а по календарю выходит 21 час. Интересно, я так молодею, или наоборот? Куда мы тратим эти «потерянные» часы?

Взяв талон, я встал в очередь таможни, где пожилой рыжеволосый служащий внимательно осматривал всех входящих и направлял к свободным сотрудникам. Он явно любил свою черно-серую форму, постоянно осматривая, не появились ли ненужные складки от его резких движений.

– Сэр, кто вы и куда направляетесь? – спросил он, выводя меня из задумчивости.

– Лос- Анджелес, пассажир, – стандартной фразой ответил я и пошел к указанному окну.

Новый таможенник оказался тоже рыжеволосым, да таким, что я невольно обернулся на распределителя, чтобы их сравнить. Кто ярче?

Юнайтед Эйрланс – United Airlines, UA-840, Американская частная авиакомпания.

– Смотрите сюда! – окликнули меня резко из окошка. Я повернулся и протянул ему документы. Он уважительно взял мой распухший паспорт, два-три раза еще посмотрел на меня, и, найдя чистое место, шлепнул очередной штамп. – Хорошего пути!

Еще раз улыбнувшись, я кивнул и прошел через вертушку в свободную зону аэропорта Кингсфорда Смита. Таможенник в окне по яркости волос выиграл с явным преимуществом.

Изучив символы на посадочном талоне, я встал на бегущую дорожку в сторону зоны «В» и стал высматривать вывеску с надписью «Юнайтед» – до вылета еще одиннадцать часов, надо отдохнуть от такого эмоционально трудного дня.

Под вывеской двухцветного герба Юнайтед Эйрлайнс меня ждала очередная процедура проверки. Узнав, что из багажа мне не понадобится в полете, остальное погрузили в специальный кейс, на котором выставили номер рейса и код с посадочного талона, а потом увезли. Меня проводили в такой же двуцветный, как логотип компании, зал ожидания. Я выбрал себе комнату и обрадовался, что мебель в ней простого бежевого цвета, не такая яркая, как всё вокруг. Поставил дорожную сумку и взял буклет, объяснявший мне все преимущества временного здесь нахождения. Помимо бесконечных и бесплатных услуг бара и двух небольших ресторанов «а-ля карт», мне был доступен мини-кинотеатр с практически безграничным выбором видео, музыкальный портал, библиотека и прочие доступные в ограниченном пространстве развлечения. Я отметил про себя библиотеку. Уж очень хотелось посмотреть, чем снабжают в подобных местах гостей. Слегка перекусив и выпив по привычке, несмотря на позднее время, двойной и очень крепкий кофе, заказав в свое временное пристанище орешки и бутылку минеральной воды, я вышел в поисках библиотеки. Услужливый бармен указал мне направление и я, поднявшись на второй этаж, оказался в небольшом зале. Зал делился ярко подсвеченной полосой в полу на две равные части. Прямо, как в самолете. Справа был лаунж-бар с тягучей негромкой музыкой, а слева было видно несколько стеллажей с книгами. К ним я и направился.

Проводя рукой по корешкам потрепанных и не очень книг, я с каким-то удовольствием отмечал, что при наличии различной беллетристики, детективов, хоррора и прочих развлекательных, здесь была неплохая подборка фантазийной и научной литературы. Энциклопедии, словари, труды различных известных и неизвестных мне людей. Некоторые книги совсем не передавали понятия о своем содержании, поскольку были написаны на незнакомых мне языках. С радостью увидел книги на русском, узнал греческий, испанский, французский и еще несколько языков. Как символ любого аэропорта, здесь была особая смесь разных знаний, философий и народов.

Всех размеров и форматов, расцветок и уровня зачитанности, с золотыми тиснениями и совсем без обложек, мягкие и жесткие, они явно хотели, чтобы их хоть кто-нибудь нашел и взял в руки. Но легкая пыль на полках говорили об одном – сюда заглядывали редко. Да и на всем втором этаже я был, похоже, в одиночестве. Хотя и во всей вип-зоне было, по моим наблюдениям, не больше 10 человек.

Так на чем же остановиться? Чтобы и время убить, и непременно уснуть с книгой в руках? Забить мысли последних дней чужими словами и образами. Вот и зацепимся за слово «образы». Я стал искать глазами обычные комиксы, которых так и не начитался в своем американском детстве, предпочтя учебу рассматриванию картинок. Я попытался вспомнить, сколько же всего я прочел…

Я родился в России, тогда еще РСФСР, но в возрасте семи лет остался в неполной семье, почти один. Мой отец погиб по пути домой, когда в геологический автобус врезался груженый песком грузовой автопоезд. Он работал на изысканиях ценных пород в Заполярье, и его смены длились по шесть-восемь месяцев. Я его даже не помню. Только тень в памяти. Городок Усть-Илимск, на холодной Ангаре, где я появился на свет, совсем не располагал к каким-либо воспоминаниям. Об отце не осталось даже записей. В моей метрике там стоял прочерк. Об этом я узнал позже, когда переезжал в Америку. В незнакомый и другой, непривычный мне, и такой далекий мир. Моя мама, по моим воспоминаниям, сразу стала искать новую партию для брака. И успевала работать на двух работах. Она погрузилась в процесс поиска нового мужа полностью, до конца. На меня не осталось ни тепла, ни слов. Только письма, письма, письма. Мне она всегда объясняла, что «это все только для твоего будущего». Я замкнулся тогда, и моими самыми близкими друзьями стали книги. Все, что были на полках. Полок было много. Учебная программа не радовала разнообразием, поэтому я брал почти все книги подряд. Выменянные на сданный бумажный мусор – макулатуру, они надолго стали моими немыми собеседниками и наставниками. Потом появился Остен. Новый «Па», многодетный отец. «Пример благотворительности для всего человечества» – две такие вырезки из местных газет висели в гостиной его дома. Он «искал и нашел маму по программе слияния одиноких родителей». Такова была официальная версия. Они поженились, и мы переехали в Канаду. Мне уже исполнилось тринадцать с половиной лет. Я получил приставку к фамилии – Брискинц. Кочетов-Брискинц. Звучало, как фамилия композитора или ученого. Через полтора года мама умерла. Ей поставили диагноз «синдром внезапной смерти». Не проснулась утром и все. Трудно описать мои чувства в почти пятнадцать лет. А еще через полгода Остен привел нам «новую Маму». Марианну. Она была своенравной и деспотичной женщиной, у которой тоже было двое детей-близнецов трех лет. Но она желала одного – не видеть никого из нас. Я почти никогда с ней не разговаривал, а она ничего не говорила мне. И продолжал читать. Позже, когда оказалось, что все восемь детей, включая малышей Марианны, не являются детьми ни ее, ни Остена, а все это – тонкая махинация, был небывалый шум по всей Канаде. Наш ставший родным Виннипег гудел, как осиное гнездо. Они, Остен и Марианна, были международными мошенниками, знакомыми друг с другом со времен колледжа. Они усыновляли детей из разных стран, получали на это пособия и гранты. Но тратили совсем не на нас, а на создание местной финансовой пирамиды. Покупая недвижимость по подложным документам, они попались, и через три месяца судебных разбирательств их посадили в тюрьму, а нас – восемь детей от 5 до 15 лет – определили в разные интернаты. Было подозрение, что Остен был причастен к смерти жен, всех четырех, но доказать не смогли. Но он все равно получил тридцать пять лет тюрьмы без права на досрочный выход. Что стало с Марианной, меня вообще никогда не волновало. Нас восьмерых разбросало по всему американскому континенту, кого-то определили в США, как меня и еще двух моих названых братьев, а четыре сестры и старший из собратьев остались в Канаде. У меня спросили, буду ли я носить фамилию своих прежних родителей дальше? Я сразу от нее отказался. Там, в Рапид- Сити, Южная Дакота, меня и записали Дэннис Кочетоф, немного изменив на американский лад. Причем, на тот же лад, стали ставить ударение на «е». Так я и зафиксировался, как Кочетоф. Еще через шесть месяцев меня нашла семья русских эмигрантов, Михаила и Нины Малокешин, уже возрастная семья евреев, которая поехала за лучшей жизнью в Америку в середине 80-х. Но они потеряли своего сына, когда ему исполнилось 11. Он с одноклассниками весело отмечал переход в среднюю школу. Кто-то из них принес бутылку крепкого алкоголя, он выпил немного и задохнулся от аллергии. Они много плакали по всем праздникам и годовщинам, но я всегда смотрел на них со стороны и не мог принять их глубокого горя. Жили мы неплохо, хотя Михаилу пришлось сменить род занятий, и он переквалифицировался из автомеханика, которым был в России, на ремонтника газового городского оборудования. Нина никогда не работала в России, а здесь ей поступала большая пенсия из Германии за то, то ребенком она некоторое время провела в фашистском концлагере на территории Польши. После переезда она подрабатывала сиделкой и временной медсестрой в одном из госпиталей. Вообще, что в Канаде, что в Америке, было довольно много русских, и мне удалось сохранить язык, а самое главное, что были книги. Все самые интересные книги в жизни я прочел на русском. За всё это время мне так и не захотелось посетить могилу матери или разыскать данные о настоящем отце.

Еще раз осмотрев стеллажи с книгами, в конце одного из них я увидел знакомый потрепанный формат. Подойдя, я понял, что сюда точно постоянно заглядывают гости – так много и в таком плохом состоянии были сложенные в пачки комиксы. Почти всех супергероев можно было здесь найти. Сверху лежала подшивка про Флеша, суперчеловека, который нарушал собой все законы физики. Подняв комиксы, я увидел книгу в черной обложке. Она лежала под комиксом и сразу привлекла мое внимание. Я взял и ее. Она была теплой и приятной на ощупь. На обложке с белой полосой, по-русски, было написано: Стивен Хокинг «Краткая история времени». Забавно, что суперфизик, обездвиженный болезнью и прикованный к своему креслу, «прятался» за комиксом про супергероя со сверхскоростью. Вот Хокинга я и возьму. Никогда не читал. Не люблю физику. Но будет интересно полистать. А уж усну гарантированно. Еще забавнее было то, что в баре сейчас звучала музыка Пинк Флойд, из их последнего альбома. Как раз та композиция, где своим электронным голосом солирует Хокинг.

Правда, в этой стопке была еще одна толстая книга, отличная от комиксов. Она торчала из-под соседнего набора картинок. Я подвинул ее к себе и внимательно посмотрел на обложку. Имя автора был мне незнакомо, название растянулось на нечитаемые три строчки, но главное – обложка была полностью покрыта слишком откровенными эзотерическими символами. Вот оккультизма мне как раз не хватало после случая на скамейке. Из всех строчек названия в голове задержалось только имя – «Пифагор». Я вспомнил, с каким восторгом о нем отзывался мой последний профессор, Джоэл Монтесе, многие факты из современной жизни объясняя наследием этого древнего грека. Почитать про него могло бы быть интересно, и я положил руку на книгу, но она была холодной и отталкивающей. Вопреки ощущениям, открыл и увидел, что написана она на четырех языках одновременно. Нет, только не сейчас. Здравый, материалистичный и обладающий, как я слышал, отличным даром слова и чувством юмора Хокинг – вот что мне нужно было сейчас.

С «Краткой историей» в руке я спустился к своей комнатке, где меня уже ждал поднос с напитками и ваза с разнообразными орехами. Я скинул всю надоедавшую и так помогающую в экспедициях верхнюю одежду туриста и свои истоптанные дорожные ботинки и так, в одних многокарманных брюках, влез в огромное кресло-кровать. Нажал кнопку деформации, и кресло стало превращаться в лежанку, изгибаясь одновременно в четырех местах. Когда мне стало удобно, я отпустил кнопку. Сзади горел мягкий свет, удобный для чтения. На тумбочке слева предусмотрительно лежал плед и пара небольших подушек, которые сразу перекочевали мне под шею. В этот момент вновь раздался звонок телефона.

– Привет. Ну что, Дэн, как устроился? – снова проявила свою осведомленность Джесс. Раньше меня это удивляло, но потом я понял, что современный мир позволяет мгновенно получать информацию практически обо всем. – Жду тебя завтра.

– Послезавтра, – машинально поправил я. – И привет тебе тоже. Уже готовлюсь спать. Кстати, сегодня встретил странного мальчишку.

И я подробно и со всеми деталями рассказал своей знакомой о сегодняшнем пережитом внезапном кошмаре.

– Ты серьезно? На тебя не похоже. Тебя раньше мало что могло напугать. Ни медведи с анакондами в палатках по утрам, ни падение вертолета в Андах, ни пожар у твоих Малокешин. Ничего не производило на тебя такого впечатления. А тут трехлетний парнишка, – сявным напряжением в голосе быстро проговорила Джессика. – И про скорый сон мне не рассказывай. Знаю, что по ночам у тебя просыпается второе дыхание к жизни. Придется увидеться. Поговорить.