Ужасная история

Виктория Балашова. Несуществующие

Вы боялись, когда вас в детстве оставляли одних дома? Бегали по квартире, включая свет в каждой комнате, прислушивались к шорохам, старались не поворачиваться спиной к двери, чтобы контролировать вход? С первым опытом у меня было куда хуже: родители ненадолго ушли в кино, а я заболел и у меня случились галлюцинации. Но тогда я не знал, что это называют именно так. Родители вернулись и обнаружили меня, забившегося в дальний угол кровати, обхватившего ноги, рыдавшего в три ручья. Меня трясло – и от зашкаливавшей температуры, и от страха. Позже мама объяснила, что оставили меня одного для тренировки: надо же когда-то начинать. Оставили ненадолго, совершенно здорового, накормленного и занятого игрушками. Видимо, что-то пошло не так, и во время их отсутствия резко подскочила температура.

– Не бойся, – успокаивала меня тогда мама, – эти чудища несуществующие. Когда поднимается температура, у человека могут начаться галлюцинации.

– Что это такое? – в свои пять лет я даже повторить за мамой не мог это странное слово.

– Ты видел то, что тебе показывало больное воображение. Вот кого ты видел, опиши или нарисуй, – предложила мама, всегда старавшаяся со мной разговаривать как со взрослым – по совету одного из чатов для начинающих мамаш.

Сначала я взял лист бумаги и цветные карандаши, но потом отложил их в сторону: с детства мне говорить было проще чем рисовать. Я задумался. Температура, благодаря таблеткам, спала, и я больше ничего не видел вокруг сверхъестественного, однако, попытался досконально вспомнить свои «галлюцинации». Если бы не тот рассказ, я бы вряд ли смог, став старше, записать те первые видения, поэтому маме я признателен.

Время от времени я видел разных несуществующих: в кошмарных снах, при высокой температуре или выпив лишнего. Случалось подобное нередко, и я взял за привычку всегда записывать увиденное. Так я обнаружил, что некоторые несуществующие повторяются из галлюцинации в галлюцинацию, например, пушистый шарик с острыми зубами. На вид это несуществующее было совсем безобидно – оно каталось по галлюцинации до поры до времени, но в какой-то момент начинало пружинисто подскакивать выше и выше, кусая меня, повисая зубами на одежде. Нет, мне не было больно, но было ужасно страшно. Я пытался стряхнуть пушистый, зубастый шарик с себя, однако, шарики множились, выскакивая из каждого угла.

Вопроса, куда поступать после школы, передо мной не стояло. Конечно, на психфак. Конкурс был большой – модная профессия. Но родители видели мои наклонности и считали меня к психологии весьма способным, поэтому они оплатили первый год обучения. Обе сессии я сдал на отлично. В конце лета мне позвонили и сказали, что на втором курсе освободилось бюджетное место, на которое меня и перевели.

Я продолжал свои изыскания. Опрашивал всех друзей, знакомых, родственников. В какой-то момент ко мне начали отправлять людей на консультации. Оказалось, многие страдают галлюцинациями, видя несуществующих даже в обычной ситуации, когда нет влияния болезни, алкоголя, наркотиков. Я продолжал подробно описывать и свои, а теперь уже и чужие видения. Вскоре стало понятно, что несуществующих пора классифицировать, и я создал в компьютере файл с таблицей. В первой графе писал название. Откуда оно бралось? Из трех источников. У некоторых людей было четкое понимание того, как называется несуществующее. Яркий пример – женщина, которую прислал ко мне на консультацию мой собственный отец. Он работал с ней в одном отделе и часто слышал рассказы о мучавших ее кошмарах. Они никак не были связаны с вышеупомянутыми моментами. Наоборот, когда женщина выпивала, она спала крепко и без сновидений. Но это привело к зависимости от алкоголя, поэтому мой отец решил посоветовать ей обратиться ко мне.

– Наташа, опиши, пожалуйста, максимально подробно, что ты видишь, – с такой просьбы я начинал все беседы.

Передо мной сидела миловидная женщина тридцати лет. У нее был усталый вид, потухший взгляд и какая-то нездоровая кожа – с землистым оттенком, даже не бледная, а именно болезненно пепельная, словно из могилы вытащили, а отряхнуть забыли. Но, если бы не цвет лица, Наташу можно было бы назвать симпатичной.

– Олег Александрович, ваш папа… – начала с дрожью в голосе говорить женщина, – предупредил, что вы исследуете кошмары, видения, галлюцинации и просите их подробно описывать. Я тут даже написала кое-что. – Она достала листок бумаги. – Чаще всего меня выкапывают из могилы. Да, не закапывают, а выкапывают. И вижу я это как бы со стороны: стою в стороне и вижу, как сначала вынимают гроб, потом открывают его, и я выхожу из него. Обычно дело происходит ночью. Иногда на этом сон прерывается. Иногда я, вынутая из могилы, дальше просто брожу по кладбищу, а я, наблюдающая за собой, иду вслед. Сначала я думала, что насмотрелась ужастиков. Перестала вообще смотреть страшные фильмы, даже обычные детективы. Не помогло. Наоборот, такие сны снятся чаще, чем раньше. Помогает только алкоголь, причем выпить надо довольно много, желательно крепкого.

– Видела ли ты каких-то несуществующих животных, птиц, растения или нечто, не поддающееся нашей нормальной классификации? – я свернул разговор к интересующей меня теме.

– Да. Там, во сне, практически всё не существует в нашем, реальном мире. Пожалуй, кроме самого кладбища и меня.

Оказалось, несуществующие из Наташиных снов имели имена или названия – тут сказать сложно, потому что они не имели ничего общего с реальными именами или названиями. Основных «героев» было трое (я их писал в первой графе своей таблицы всегда с большой буквы): Лилиард, не имевшее никакого отношения ни к лилиям, ни к лиловому цвету, Лукрос и Ладжим. Эта троица выкапывала Наташу из могилы. Они были, как я понял, высокого роста, полупрозрачные, безголовые и безногие, но с руками, одетые в длинные хламиды зеленоватого цвета. Во второй графе таблицы я давал описание несуществующих – туда и записал, как выглядят Лилиард, Лукрос и Ладжим. Они явно принадлежали к одной группе.

Еще во сне у Наташи деревья росли не из земли. Их корни болтались в воздухе и частенько хлестали ее по лицу, когда она бродила по кладбищу за самой собой. Обычно хлещут ветки, не так ли? А вот у Наташи деревья хлестали корнями – веток даже видно не было, так высоко деревья уходили вверх.

– Деревья там называют Лопрусами, – сообщила Наташа.

Случайно или нет, но все названия из ее снов начинались на «Л»…

Вторым источником для названий являлось мое собственное воображение. Если какие-то несуществующие поддавались классификации, но не имели названия или имени, которое бы давали те, кто их видит, я придумывал сам. В качестве третьего источника я использовал уже известные названия, принятые в литературе, обычно сказочной или мифологической. Наличие в галлюцинациях чертей, русалок, эльфов и прочих, якобы выдуманных, несуществующих объясняется легко: люди читают книги, а потом видят описанных субъектов.

Во второй графе я давал описание каждого несуществующего, в третьей записывал количество появлений субъекта в галлюцинациях. Некоторые встречались куда чаще других, причем, это вовсе не были несуществующие, так сказать, общепринятого характера, то есть, встречающиеся в кино и книгах. Оказалось, что мои пушистые шарики с острыми зубами – явление распространенное. Их я назвал, не особо применяя фантазию, «шариками-острозубами». Шарик-острозуб обычно появлялся в светлом помещении без окон. Количество шариков увеличивалось с огромной скоростью: все, кто их видел, отмечали этот момент. Они скатывались со стен, вылезали из пола, подали с потолка. Если галлюцинация или сон не прерывались, то человек в итоге весь покрывался шариками-острозубами с головы до ног. Ощущение, доложу вам, пренеприятное.

Наташа время от времени приходила ко мне на беседы. Говорила, ей становилось легче после того, как она рассказывала очередную серию своих снов человеку, который внимательно ее выслушивал и даже обсуждал детали. Однажды Наташа удивленно сказала, что в ее сне появились новые персонажи. Представьте, каково было мое удивление, когда по описанию я четко узнал шариков-острозубов!

– Они появились неожиданно, – говорила Наташа, – начали падать с неба…

– Там есть небо? – спросил я ее. – Ты мне раньше его не описывала.

Наташа помолчала с минуту, задумавшись.

– Теоретически небо есть… Есть верх. Туда тянутся Лопрусы. Но неба, на самом деле, не видно, поэтому я его и не описывала. Скажем так, шарики падали сверху.

– Как снег? – продолжал любопытствовать я, ведь в моих галлюцинациях, в видениях других людей, которые видели шариков-острозубов, они появлялись в помещении. Явно не с неба падали.

– Я бы это сравнила с падением птиц, у которых раскрыты клювы, а там – огромные острые зубы, – неожиданно ответила Наташа. – Шарики начали меня кусать, цепляясь зубами за одежду. В конце концов они облепили меня всю. Я проснулась в ужасе.Ох, я свою подопечную понимал: шарики-острозубы оставляли крайне неприятные ощущения. Из-за них я тоже просыпался в ужасе, в поту, порой подпрыгивал во сне на кровати в тщетных попытках стряхнуть острозубов с себя. После визита Наташи я занес этих пушистых тварей в ее мир – в мир, где все несуществующие назывались на «л», и только мои шарики-острозубы не имели имени, так как явно свалились откуда-то с условного «неба». А я лично думал, что они пришли из миров чужих галлюцинаций.

Профессор, который вел у меня один из курсов по психологии, написавший известную книгу «Психология неизведанного», после защиты диплома пригласил меня в аспирантуру – писать диссертацию под его руководством. Конечно, я согласился! Мы с профессором говорили на одном языке, и работа шла бойко. По ходу дела я стал записывать не только видения, но и звуки. Правда, профессор посоветовал мне в диссертации сконцентрироваться на чем-то одном, однако, не бросать исследования слуховых галлюцинаций, оставив более глубокий анализ на будущее.

Со звуками у меня тоже была связана своя история. Я давно замечал, что слышу то шорохи, то скрипы, то будто падает какой-то предмет, а на деле выходило, что всё на месте. Как-то вечером, когда я работал над своей диссертацией, по потолку прокатился шар, потом другой – знаете, как в боулинге. Решил пойти к соседям, жившим надо мной. Нет, не жаловаться, а просто узнать, чего они там катают.

– Что ты, Олежек, – засмеялись они, явно подумав, что я выпил лишнего, – какие шары? Боулинг на дому? – продолжали улыбаться соседи, знавшие меня не первый год.

Тем не менее, шары периодически продолжали кататься по потолку. Еще чаще наверху двигали мебель. Рискуя навлечь на себя очередную порцию сарказма, я снова поднялся на верхний этаж.

– Простите, бога ради, – начал я, – думаю, опять мне мерещится или вы на самом деле двигаете мебель?

Соседи переглянулись и уже без всякого смеха твердо ответили: «Нет!»

В моих первых записях по несуществующим звукам записаны именно эти шумы, доносившиеся с потолка: катающиеся шары и передвигаемая мебель. Потом я начал слышать шаги на кухне. То есть, людей, кроме меня, в квартире нет, а будто кто-то ходит. К тому времени я уже жил один в обычной однокомнатной квартире, доставшейся мне от бабушки по наследству. Объявленная в стране пандемия заставила меня работать из дома. Я читал студентам лекции онлайн и также проводил консультации. В первые же дни ко мне записалась Лариса, которая видела галлюцинации на стенах. Нет, не во сне и не выпив. Просто иногда перед её глазами вдруг начинали появляться, скажем так, изображения. Как в кинотеатре на экране.

– Ничего с этим поделать не могу, – жаловалась Лариса. – я это не контролирую. Но появляются галлюцинации только, когда я одна дома. Если звонит телефон или кто-то приходит в квартиру, изображения тут же исчезают со стен.

Мы несколько раз разговаривали с Ларисой онлайн, а потом я пригласил ее к себе домой – тогда отменили пропуска, и она могла приехать без проблем. Это была симпатичная молодая женщина, выглядевшая немного растерянной и беззащитной. Нас быстро потянуло друг к другу, а так как кафе, кино (которое она, кстати, терпеть не могла, что неудивительно) и другие виды развлечений постоянно закрывали, мы проводили время у меня дома. Вскоре, я предложил Ларе переехать ко мне. Она тоже работала онлайн, и мы оборудовали ей рабочее место на кухне. Лара ставила ноутбук на кухонный стол, а когда мы ели, убирала его на время. Мне же требовалось больше места, и у меня стоял стационарный компьютер, поэтому я работал за письменным столом в комнате.

Видения на стенах в моей квартире Лару мучать перестали, но она начала слышать те же звуки, что и я. Более того, она тоже ощущала присутствие несуществующих у себя за спиной, поэтому сразу пересела с ноутом лицом к двери. Странно, но факт – если сидеть спиной к окну, ощущение пропадало. Вечерами мы обсуждали мои записи по несуществующим, которые множились – в столе лежала уже не одна исписанная тетрадь. Данные из тетрадей я переносил в компьютер, но и там создал для удобства несколько файлов, например, для мира Наташи теперь существовала отдельная папка.

Профессор считал, что для диссертации собрано более чем достаточно материала по зрительным галлюцинациям. Я-то давно понял, что это вовсе не галлюцинации, а реальные картины других миров, причем, миры эти часто пересекаются. Мы с Ларой пришли к выводу, что, скорее всего, иной мир, на самом деле, один. Просто он, как и наш – «здешний», огромен. Вот люди и попадают в разные его части, где водятся разные несуществующие, а где-то сталкиваются с одинаковыми.

– Звуки, – говорил я Ларе, – тоже проникают к нам из того же мира несуществующих. Они часто не согласуются с галлюцинациями и вообще, как нам кажется, не имеют с ними ничего общего. Но нет! Скорее всего, из-за временной и пространственной разницы с нашим миром мы звуки и образы воспринимаем разрозненно.

Думаю, благодаря постоянным наблюдениям, наши с Ларой галлюцинации (мы несуществующих продолжали называть этим словом) стали упорядочиваться и наполняться новыми смыслами. Казалось, вот-вот и тот мир удастся гармонизировать с нашим. Страшное переживалось вдвоем гораздо легче. Наташа тоже увлеклась нашей теорией и начала исследовать тот кусочек мира, в котором её вытаскивали из гроба. Теперь она часто видела несуществующих не только во сне. Алкоголь больше был не нужен, и Наташина семья благодарила меня за помощь. Но мы лишь пытались с ними подружиться – это была первая ступенька к налаживанию контакта и пока нас по-прежнему трясло от страха.

Мне оставалось исследовать психологию страшного. Это единственное, что нам всем мешало – страх перед несуществующими. Почему-то они нас пугали. От неожиданных странных звуков мы, как и раньше, вздрагивали и замирали, прислушиваясь и приглядываясь.

Самое странное случилось под зиму. Несуществующие начали пробираться ко мне в комнату явно с целью выкрасть мои тетради с записями и стереть информацию из компьютера.

– Они недружелюбны по отношению к нам, – поделился я с Ларой. – Поэтому мы их и боимся – они настроены враждебно и не хотят, чтобы мы их изучали, чтобы начали понимать их мир.

Лара была полностью со мной согласна. И мы решили отправить все мои тетради профессору. Я написал записку, которую вложил в посылку. Адрес профессора мне был известен, так как мне приходилось порой к нему приезжать для обсуждения диссертации.

Неожиданная смерть молодого доцента Олега Александровича Мелихова потрясла весь научный мир. Особенно себя корил его научный руководитель, профессор Николай Петрович Бертиев. Когда Олегу так была нужна поддержка, профессор находился в больнице с ковидом, и ни о чем не знал. Лишь после выписки, прочитав письма, приходившие от Олега на электронную почту, изучив его бумаги, которые получила на почте жена, Николай Петрович понял, что довело Олега до инфаркта. Страх и ужас овладели молодым учёным, уверовавшим, что галлюцинации, видения были настоящими, реальными, представляющими существующий в ином измерении мир. В записях много места уделялось некой Ларисе, которая, как понял профессор, жила в последние месяцы вместе с Олегом. Безутешные родители не знали ее телефона.

– Мы хотели с ней познакомиться. Олежка много говорил о Ларе, но встретиться так и не удалось. Мы думали увидеть ее в больнице, однако, доктор сказал, что сына навещала только Наташа – она консультировалась у Олега по рекомендации мужа, – рассказывала мама Олега. – Наташа тоже не знала телефона Лары и никогда ее не видела. На похоронах Лара не появилась.

Родители отдали профессору ключи от квартиры сына – Николай Петрович хотел посмотреть не осталось ли каких-то важных бумаг, ведь Олег мог выслать по почте лишь часть. Кроме того, профессор собирался почитать письма из электронной почты своего подопечного и поискать следы загадочной Лары: мало ли, почему девушка исчезла, может, уехала куда-то и не знает о смерти Олега…

В квартире родители ничего не трогали – ждали окончания сорока дней. Николай Петрович прошел на кухню, где на столе стоял ноутбук. Он включил его и пошел в ванну помыть руки. Никаких следов женской косметики – это удивило. В комнате тоже не обнаружилось ни женской одежды, ни обуви – вообще ничего, что говорило бы о том, что здесь жила дама. Конечно, если они поссорились, Лара могла все вещи увезти, но хоть что-то должно было остаться. Впрочем, всякое бывает.

В комнате профессор увидел большой компьютер, стоявший на письменном столе. Он включил и его, а потом вернулся на кухню – глянуть, что находится в уже включившемся ноуте. Странно, однако, в ноуте ничего не было. Он был первозданно пуст. То есть, даже если из него всё удалили, должны были остаться следы пребывания в нем человека, но они отсутствовали.

– Наверное, купил недавно, – пробормотал задумчиво Николай Петрович, закрывая пустой ноут.

В большом компе, напротив, гнездились папки с документами, фотографиями и видео. Николай Петрович быстро обнаружил электронную почту. Среди писем подавляющее большинство составляла переписка с учеными и клиентами. Несколько писем последнего времени адресовались ему самому – профессор уже знал, что в них говорилось о мире несуществующих, мире галлюцинаций, который Олег теперь считал вполне реальным. Он пытался состыковывать звуки и видения, добившись в этом определенных успехов. В одном из последних писем, отправленных незадолго до инфаркта, Олег писал, что катавшиеся по потолку шары – это ни что иное, как шарики-острозубы, которые так часто ему снились. Теперь они сыпались сверху не во сне, а наяву, сначала с грохотом прокатываясь по потолку, скатываясь по стенам.

Профессор решил поискать письма, в которых мог бы отыскать координаты Ларисы. Он набил в поиск ее имя. В адресной строке ларис не было, а вот в письмах он ее упоминание нашел: Наташе и паре своих друзей Олег писал о том, что живет с Ларисой и даже описывал относительно подробно их житьё-бытьё. С удивлением Николай Петрович прочитал, что Лариса работает удалённо на кухне, с ноута. Ни о каких ссорах речь вообще не шла. Напротив, перед инфарктом Олег написал не только профессору, рассказывая о шариках-острозубах, но и однокласснику. В письме он снова упоминал Лару и в конце писал, что сейчас они будут ужинать. Профессор решился и позвонил в двери соседей по лестничной клетке, но никто Лару никогда не видел, даже старенькая бабушка, которая проводила целые дни в хорошую погоду на скамейке возле подъезда – ну не могла же Лара входить и выходить из дома только в плохую…

Николай Петрович вернулся в квартиру Олега. Перед собой он видел холостяцкую берлогу, причём берлогу учёного-фанатика, чем-то смахивающую на его собственную. Но сходство было отдаленным: профессор был женат, и холостяцким его жилище все-таки назвать можно было с натяжкой – скорее, сходство состояло лишь в том, что они оба занимались наукой. И тут Николая Петровича осенило!

– Никакой Лары не существовало! – воскликнул он вслух.

Профессор снова сел на рабочее место Олега. Мерно урчал компьютер. Неожиданно тишину разорвали странные звуки: по потолку будто кто-то катал шары. Как в боулинге. Показалось, на кухне пискнул ноут, а потом отодвинулся стул. Скрипнул пол. Николай Петрович открыл последний файл, с которым работал Олег. Там стояла дата того дня, когда у него случился инфаркт.

«У Лары сегодня хорошее настроение: слышу, как она смеётся на кухне. Вот она заходит в комнату, и мы обсуждаем, что будем есть на ужин. Безусловно, с Ларой получилось лучше всего совместить зрительные и слуховые галлюцинации. И она гораздо приятнее, чем шарики-острозубы. Важно! Слово «галлюцинации» надо наконец заменить! Несуществующие реальны!»

На этом запись обрывалась. Профессор начал печатать. Сначала он поставил дату и время, затем описал происходившее в квартире. Краем глаза он заметил, как в дверном проёме появилась женщина.

– Здравствуйте, профессор. Меня зовут Лара. Я знаю, вам о многом хочется меня спросить. Я из мира несуществующих.

Николай Петрович почувствовал, как по спине побежала капелька пота. Вдруг кровь застыла в жилах профессора: с потолка свалился пушистый шарик-острозуб, подкатился к мыску его ботинка и начал карабкаться вверх по ноге, полязгивая зубами, словно птица раскрывая свой хищный клюв…

Елена Адинцова, Виктория Семибратская. Вилла Диодати

Завтракать на бегу в выходной день – неправильно. Правильно – за семейным столом, и чтобы непременно были золотистые гренки из багета с отварным яйцом и чесночным соусом, которые маман готовит просто божественно. Ленивое течение мыслей, пока кофемашина старательно пыхтит над порцией двойного эспрессо, прервало появление на кухне родительницы.

– Доброе утро. Уже убегаешь? Две недели не могу улучить момент поговорить с тобой наедине. Это нормально, сын? Ну, вот куда можно подорваться в такую рань?

– К заказчику, к своему первому заказчику, – довольно улыбаясь ответил Иван. – Возрадуйся, женщина, родившая гения! Твоему чаду выпал, наконец, шанс показать себя в деле. А о чём хотела поговорить? – прихлёбывая обжигающий кофе, не удержался от вопроса Иван.

– О ваших отношениях с отцом, о Лизке. Мне кажется, у неё сейчас трудный период и ты как старший брат мог бы…

– Конечно, мама! – Иван обошёл стол, остановился за спиной женщины, обхватив её за плечи. – И с отцом обязательно найдём общий язык, и Лизавете помогу, если требуется. Но позже. – Иван чмокнул мать в щёку. – Реально, опаздываю, не обижайся.

– К обеду вернись! Будет твой любимый гаспачо, – крикнула женщина вослед.

До элитного посёлка Хряково полтора часа езды. Воскресенье, утро, трасса отличная, новенький седан BMW мягко скользит по гладкому покрытию дороги. Если сегодня он поладит с заказчиком, это будет его очередная победа в затянувшемся противостоянии с отцом.

Мысли Ивана крутилась синхронно колёсам автомобиля. Мать права, давно пришло время откровенного разговора. Что было, то было, что есть, то есть. Но продолжать общаться как два павлина в одной клетке нельзя.

В принципе, им с сестрой повезло с родителями, ну если не считать… Иван задумался. Как точнее обозначить чудачества отца: хобби, мания, безумие?

Он никогда ни с кем на стороне не делился тягостной тайной. Демонстрировать скелеты из семейного шкафа посторонним – это не для него. Да и решись он кому-нибудь рассказать не поверят, что его отец, преуспевающий бизнесмен, уважаемый владелец крупной строительной компании, Иван Иванович Хельсинг, помешался на вампирах и мнит себя потомственным охотником на них.

Мысли заарканили сознание и потянули в детство, в огромное подземелье под домом, в мастерскую отца, в день, когда страшный семейный секрет приоткрыл свой лик.

– Хельсинги – старинный род охотников на вампиров. Это наше предназначение, наша миссия, наш долг. Иван, тебе исполнилось шесть лет и с этого момента ты не только мой сын, но прежде всего, мой ученик, мой преемник! С завтрашнего дня и начнём занятия.

Ванечка внимал словам отца и его сердце колотилось от восторга. Много ли на свете его ровесников, приобщённых к тайным знаниям? Теперь каждую свободную минуту они с отцом проводили вместе. В мастерской, оборудованной по последнему слову техники, теоретические выкладки борьбы с нечистью чередовались с практическими занятиями. Постепенно Иван научился переплавлять серебряные ложки в пули, мог самостоятельно изготовить вполне приличный арбалет и стрелы к нему, метко стрелял на звук с завязанными глазами, владел холодным оружием с ловкостью опытного пирата.

Со сверстниками ему было неинтересно и даже скучно. Зато в школе замкнутого, но, явно, талантливого мальчика учителя обожали. У Ивана никогда не было проблем с дисциплиной, а его знания поражали глубиной и основательностью.