Пески Белой пустыни

Пропажу моего давнего друга и коллеги Карла Мюндерблау объясняют по-разному. Все эти истории, несомненно, могли бы заслуживать большей огласки, если бы не нашлось более правдоподобной гипотезы, которой, однако, не желают придерживаться в массовой культуре. Журналисты не обращают совершенно никакого внимания на оставленный в месте происшествия кратер глубиной порядка семидесяти метров. Их больше интересуют теории о зыбучих песках и прочей несусветице, никак не вяжущейся с действительностью. Лишь спустя триста шестьдесят пять дней, когда страсти приутихли и общество готово к самым невероятным откровениям, я отважусь раскрыть завесу тайны исчезновения моего коллеги, профессора Карла Мюндерблау.

В конце девятнадцатого – начале двадцатого века весь мир поразила “лихорадка” египтологии, вызванная археологическими находками таких именитых профессоров, как Франсуа Мариет, Гастон Масперо, Питри Флиндерс и Говард Картер. Картер был особенно интересен за счет обнаруженной им в Долине царей гробницы Тутанхамона и созданной вокруг неё атмосферы загадочного проклятья. Мы, естественно, не остались в стороне и как люди, увлекающиеся арабистикой, стали собирать средства на экспедицию в Египет. Используя всевозможные методы для продвижения нашей авантюры, упомянутый мной профессор Мюндерблау, получивший высшие философское и теологическое образования в Рейнском университете и защитивший в 1923 году докторскую диссертацию по востоковедению, воспользовался своими связями в научном сообществе и подключил к работе парочку любителей древностей и нашел надежных спонсоров. Так, по прошествии двух лет сбора средств и тщательного планирования нашей исследовательской работы, в 1931 году мы положили глаз на район нетронутой пустыни севернее Фарафры; это место называют еще Белой пустыней. А вызвала интерес она  потому, что годом ранее из несвязанных между собой источников поступила информация о якобы успешной экспедиции некоего Стэнли Хитенса, которого и знать не знали до этого события. Так или иначе, планам нашим ничто не могло помешать и в мае тридцать первого года мы приступили к их осуществлению.

Несколько недель спустя, в 6:30 утра 23 мая мы прибыли в Фарафру. Её куполовидные глиняные домики в традиционном египетском стиле сохраняли свое безмолвье на протяжении всего нашего нахождения в их среде. Арабы, большей частью бедуины, хоть и глядели на нас косо, но не выражали какой-либо неприязни. Их одежды идеально подходили под местный климат, мы же в своих европейских брюках и белых воротничках резко выделялись из общей массы, этим-то и вызывая недружелюбные взгляды прохожих.

Перед непосредственным выездом в пустыню нам предстояло закупиться в самой деревне продуктами да питьевой водой. На местном базаре, изобилующем узорчатыми коврами, нам кроме еды продали пару хороших верблюдов и раба, который знал о местах проводившихся в Белой пустыне раскопок. Косноязычный негр с вдохновением ведал нам истории о некой пирамиде, которая после сильных ветров освободилась от песчаного слоя. При его словах многие местные арабы хватались за головы и показывали непонятные жесты. Это было довольно занимательно и я решил расспросить о странном поведении жителей Фарафры одного интересного на вид мужчину, игравшего на флейте у глиняной стены одного из домов. Его седая борода и фиолетовый балахон выдавали в нем старожила, который, вполне возможно, в состоянии поведать нам тайны оазисной деревни. Используя переводчика, я задал пару вопросов престарелому музыканту, который, отвлекшись от своих мелодий, рассказал о предшествовавших нам иностранцах, отважившихся следовать “греховному пути”.

– Ума не прилагать, чаго за путь таков. – высказал свое мнение негр, уставившись на полученные от нас монеты. Его взгляды, конечно, никого не заботили, но интересно все таки то, как он всячески отговаривался от рассказываемой стариком истории.

– Я – говорит музыкант – не могу повлиять на ваш выбор. Вижу, мужчины вы напористые и не станете прислушиваться к моим советам. Пустыня, быть может, выглядит и мёртвой, но знайте то, что смерть не обходит здешние места стороной. Мне, однако, больше нечего вам сказать. Да смилостивится над вами Анталиона Аль – Химмельхотеп.

Закончив этим выражением свою речь, старик продолжил играть на флейте, извлекая из нее усыпляющие своей простотой мелодии.

– Интересные бытуют здесь сказания. Эх, плохо, что не взяли с собою этнографа. – указал на свою ошибку ведущий верблюда под уздой профессор Мюндерблау, подразумевая загадочное выражение, произнесенное стариком в завершение своей речи.

Мы же, однако, были в полной готовности. Блестящая в лучах утреннего солнца стрелка карманных часов едва ли доходила до девяти. В нашем составе были двое археологов – Томас Лэнг и Андрэ Гросс, молодые искатели приключений и отбитые на всю голову шахтеры, с которыми связывают не один обвал (что, признаюсь, нас с профессором вводило в крайнее беспокойство); раб, имя которого он и сам не помнил, но привык, что иностранцы нарекают его Милкой и, честно говоря, доволен этим; и, собственно, это была вся наша с профессором Мюндерблау команда, но нам большего и не требовалось.

Томас и Андрэ были ответственны за сохранность продуктов, на моего же верблюда взвесили пару тканевых свертков с инструментами. Негр повел нас по горячим пескам вдаль от Фарафры, в сторону нескончаемых дюн. На головах наших возвышались тюрбаны, сохраняющие мысли от влияния высоких температур. На верблюдах взгромоздились захваченные из деревни вещи. Особенно тяжело обстояла ситуация с палаткой. Компактно упаковать ее было лишь первым делом, ведь сама она весила немало и мы могли только надеяться, что верблюд Карла Мюндерблау выдержит ее вместе с вещами самого профессора. Впрочем, волнения наши были напрасны; верблюды, как никак, существа выносливые. И везли они нас туда, где нескончаемые пески граничат с не менее бесконечным небесным сводом.

Сверяясь с компасом, шли мы по барханам, словно на край света, за нашим проводником. По его словам, до пирамиды около девяти часов пути, стало быть, до вечера будем на месте. Ландшафты здесь заметно отличаются от остальной части пустыни. Стоит, конечно, признаться, что в Египте много мест, где ветры оголяют землю от насыпей песка, но в сравнении с высящимися к небесам известняковыми скалами, обтесанными природой в самые причудливые формы, остальные достопримечательности Сахары представлялись нам откровенной банальщиной. Песчаные бури – вот что тревожило нас в учрежденной нами сомнительной затее. Пусть профессор Мюндерблау и наслышан о них поболее моего, нельзя исключать возможности, что вопреки всем метеорологическим прогнозам она застанет нас на полпути к намеченной целе.

Несколько раз мы останавливались, дабы предоставить время на отдых Милке и, чтобы дело продвигалось быстрее, решили подсадить его к Андрэ и продолжить наше странствие.

Чистое, словно слеза младенца, небо не обременено было облаками и солнце, глядящее на нас почти под прямым углом, жгло наши незащищенные руки. Бороздили мы барханы так на протяжении всего долгого дня, пока вдруг (это было и впрямь удивительное зрелище) на глазах наших из-за горизонта не стала выплывать надежда – возвышающиеся над очередной несчастной дюной меловые образования Белой пустыни. И пустыня действительно белела на фоне пройденных нами бледно-желтых барханов. Возникало ощущение, будто мы вмиг перенеслись за тысячи миль на север и пред нами предстали снежные сугробы альпийских гор, и лишь невыносимая жара возвращала нас в Белую пустыню. Её причудливые, вырастающие из-под земли скалоподобные выступы создавали впечатление, словно путешествие завело нас на иную планету. Странные до абсурда, они врезались в голубое небо, сохраняя при всех сопутствующих ветрах свою невозмутимость. Впрочем, по утверждению Милки, не все они так прочны и уж точно не стоит ходить под ними. В качестве доказательства он приводил то ведомое нашим любопытством место, к которому мы и держали свой путь. Оно находилось на юго-востоке Белой пустыни и отличалось от всего окружающего ландшафта пирамидой из белоснежного камня.

Негр не врал и спустя два часа из-за очередной скалы выглянула она – невысокая, порядка восьми метров от основания, выложенная кладкой из мелового кирпича рукотворная постройка. Мы с профессором Мюндерблау ожидали, что она не будет отличаться от иных пирамид ничем примечательным, кроме, разве что, самого строительного материала, но мы поистине ошибались. Это было неестественно для египетских пирамид. Своим незащищенным входом она скорее походила на сооружения цивилизации майя в Америке, нежели арабов здесь, в Египте, но нам от этого, естественно, было только проще. Так, остановившись меж двух образований на расстоянии двадцати метров от входа таким образом, чтобы иметь хоть какую-то защиту от ветров, мы разбили лагерь в углублении диаметром порядка семи и глубиной в один метр. Мы уплатили Милке полную сумму и, наградив подарком в виде фляжки воды, отпустили его восвояси. Имея при себе как компас, так и связь с внешним миром посредством радио, мы совершенно не волновались об окончании наших исследований.

Вбив кол в основание одного из образований и привязав к нему порядком подуставших верблюдов, Андрэ и Томас принялись за распаковку инструментов. Пока те занимались своими делами, профессор Мюндерблау осматривал окружающую местность, которая засыпана была разнородными камушками да валунами. Он поднял какой-то из камней с земли и медленно, с заинтересованностью истинного исследователя тайн, подошёл ко мне, по пути изучив предмет как следует.

– Погляди, еще одно доказательство в пользу некогда находившегося на этом самом месте моря. – смело заявил профессор, протягивая мне отколовшийся от мелового образования камень с четко выраженными отпечатками давно исчезнувших с лица земли морских существ. Его любопытство было на лицо, и так бродил он по округе, собирая разнообразнейшие артефакты для намечающегося изучения, до позднего вечера.

Ночью в пустынях становится холодно, и Белая пустыня – не исключение. Мы развели костер поодаль от палатки, принялись готовить бобы и кипятить кофе. Андрэ смотрел за огнем, переворачивая горячие угли, Томас наблюдал за поведением верблюдов, привязанных вдалеке. Профессор сидел на сборном табурете, протирая свои очки от осевшей за день на них пыли.  Морозный ветер прошел между нами, развевая темно-зеленый брезент палатки. Вокруг была лишь тьма и ни звука, кроме треска хвороста в костре. В небе над нашими головами блестели звезды млечного пути; будь у нас в тот момент телескоп, я бы без сомнения принялся разглядывать каждую из них. Кофе начал закипать и, дождавшись готовности бобов, вместе мы устроили скромное празднование в честь нашего небольшого открытия, после чего, затушив костер, улеглись в палатку на ночёвку.

Ночью меня, как самого внимательного из группы, тревожили странные шумы, доносящиеся снаружи. Было чувство, будто с близлежащих барханов осыпается песок. В попытке проверить, что же происходит там, на улице, я встал и направился к выходу. Вдруг я уловил голос лежащего с открытыми глазами профессора Мюндерблау.

– Это ветер шепчет в песках. Ложись спать… верблюдов напугаешь.

Я послушался совета коллеги и улегся обратно на свое место – на мягкий матрас в самом центре палатки. Он казался мне не достаточно комфортным – я словно лежал на тверди камней, но, сдвинув его в сторону, я уснул и до утра не просыпался.

Рассвет в пустынях наступает неожиданно. Так в половину пятого лучи восходящего из-за барханов солнца упали на мое лицо, пробудив меня ото сна. Я лениво потянулся и, осмотревшись, не обнаружил профессора на его законном месте. Встав с матраса, я вышел на еще холодные пески пустыни в поисках своего коллеги и, бросив заспанный взгляд на затмевающую солнце пирамиду, разглядел у её основания пробудившегося до рассвета друга. Он внимательно рассматривал блоки, из которых и было выложено достояние прошлого. Я подошел ближе и, покуда ослеплен был солнечным светом, не разглядел объекта его вожделения – он открылся мне, лишь когда я протер глаза. Профессор, сидящий на корточках спиной к палатке, проводил пальцами по камню и вносил зарисовки в свой зеленоватый блокнот. Услышав шаги за собой, он словно интуитивно подозвал меня к себе по имени, хоть еще не видел ни меня, ни тени моей.

– Да, профессор? – отозвался я, обойдя его и заслонив при этом солнечный свет. Он чуть привстал и, указав на мою некомпетентность, протянул мне под руку небольшой известняковый, по виду облицовочный, слой породы.

– Ты ведь наслышан, что священным животным в Древнем Египте был скарабей?

– Слыхал и даже читал об этом.

– Так приглядись же. Что ты можешь сказать об этом?

Я повернулся к солнцу и, прищурившись, различил на потертом, невзлюбившемся самому времени, камне мельчайшие бороздки, высеченные на породе, очевидно, человеком разумным.

– Это… какое-то насекомое, но точно не священный скарабей… Так что же это, профессор Мюндерблау? Подайте мне руку в разгадке этого древнего искусства. – попросил я не в силах самостоятельно определить изображенное на облицовке существо.

– Приглядись – говорит он – к изголовью. Видишь, как линии имитируют воронку, сужающуюся к низу. Разглядел?

– Похоже, что да.

– А ниже, практически в основании воронки что-то наподобие капкана.

– И это тоже.

– Смотри дальше – он провел мизинцем по линии и описал неравномерный овал – его туловище.

– Действительно, профессор.

– Так вот, что я, значит, думаю. В Египте, очевидно, когда-то давно почитали скарабеев священными животными, олицетворяя их с солнцем. Считали, что все мелкие животные рождаются из Нила; скарабей же, в отличие от остальных, появляется из горячих песков. Так скажи мне, могли ли быть иноверцы, что считали скарабея не единственным покровителем пустыни, что было еще одно существо, покоящееся где-то в далеких песках.

– Вполне могли, но раскройте же мне глаза, профессор, о каком существе ведете вы речь?

– Муравьиный лев. Словно солнце в ночи, скрывается он под землёй, а, как настанет дневная благодать, взмывает над горизонтом и летит, по Геродоту, так же быстро, как бежит по барханам верблюд.

– Удивительно, как я сам не заметил сходства. – заявил я.

– И это не одно лишь. Я, по правде говоря, планировал устроить спуск в подземелье под пирамидой, но, заглянув туда, обнаружил свое бессилие. Мне, как ты знаешь, уже не первый десяток лет и такие путешествия мне не по плечу, но только представь, сколько археологических находок скрывается там – он указал во вход – я же буду лишь помехой.

– Не обременяйте себя переживаниями, профессор, мы здесь только для того, чтобы помогать вам, и эти парни – не исключение – я кивнул в сторону пробудившихся Андрэ и Томаса, которые осматривали верблюдов. – Расчехляйте инструменты – приказал я двум работягам, которые при этих многообещающих словах затопали по песку в сторону палатки – и фонари с фотоаппаратом не забудьте…

Через полчаса ребята разложили все необходимые для исследования инструменты и мы, подкрепившись вчерашней порцией фасоли, направились к пирамиде. Солнце начинало припекать и профессор Мюндерблау, собравший найденные им снаружи и внутри пирамиды обломки, приступил к изучению привезенных из Германии текстов в попытках расшифровать высеченные в камне иероглифические символы.

Общими силами мы отодвинули заслонявшую проход монолитную плиту и, попрощавшись с безоблачными небесами, начали спуск.

Я, как наиболее опытный в археологических делах, ступал по известняковым камням впереди, позади меня – Томас, а за ним и Андрэ. Мы были оснащены электрическими фонарями, а за нашими спинами громоздились рюкзаки с инструментами. Ветерок порождал монотонный гудящий шум, а звуки падающих где-то вдалеке капель воды, отражаясь от стен, создавали удивительное эхо. Зная, как просто заблудиться в пещерах, мы прихватили найденный на поверхности мел, коим мы, в случае обнаружения каких-либо поворотов, могли бы оставлять на ведущих к выходу стенах те или иные отличительные знаки. Впрочем, это оказалось не так полезно, как мы предполагали, ибо ход был один. Стены его и пол были выполнены из тысячелетнего камня, потолок же, как ни странно, представлял из себя совершенно необезопасенную поверхность. Это обстоятельство тревожило нас более всего. В подземелье было прохладно и мы медленно отдалялись дальше и дальше от входа, пока не обнаружили на своем пути обветшавшую стену, у основания которой едва выглядывал из пыли и паутины блестящий предмет. Я отряхнул его и более прежнего убедился в словах профессора Мюндерблау. Это был размером с большой палец золотой муравьиный лев, сверкающий в лучах фонарей. На его спине красовалось изображение ключа, витиеватые формы которого расползались по всей экзотической фигурке. Томас указал на поворот справа, обогнув который мы увидели многочисленные иероглифические символы.

“Вот профессор удивится, увидев это.” – посетила меня мысль при виде высеченных в камне значков. Я сделал снимок купленным за бесценок фотоаппаратом и мы, набравшись смелости, двинулись дальше.

Так над головами нашими стали появляться известняковые сталактиты, которые, не сказать, чтоб сильно, но по крайней мере отчасти препятствовали нашему перемещению. Я услышал треск за спиной и, обернувшись, с облегчением перевел дух. Это был всего лишь Андрэ, секундой назад отломавший кусок известняка и теперь с довольным видом закидывающий его в свой бездонный карман.

Подземелье уходило все ниже.  Количество рукотворных блоков уменьшалось, стены становились все более влажными, а изображенные на них иероглифы сменялись наскальной живописью. Это удивило нас и заставило меня совершить ещё пару снимков, на которых четко проглядывались силуэты существ, схожих с которыми в сегодняшнее время не найти на всей нашей необъятной планете. Уверен в том, что если бы даже фотографии попали в руки профессионального биолога или палеонтолога, речи его были бы до того скудны, что внятной классификации от него мы бы уж точно не дождались.

Тем временем пещеру покидали последние напоминания о Египетской цивилизации. С каждым поворотом проход становился все более хаотичным и своды его больше не поддерживались усилиями древней культуры. На земле проглядывались странных форм останки: надломленные кости, изрядно почерневшие под гнетом неумолимого времени; поврежденные зубы, едва выглядывающие из-под слоя многовековой пыли; заостренные камни и спиралевидные ракушки – все указывало на древность найденной нами в Белой пустыне пещеры. Мы остановились и совершили снимок, позднее попавший на одну из страниц немецкой газеты с многообещающим названием “Der Prophet”. Нас, впоследствии, обвиняли за то, что мы, якобы, пренебрегли необходимостью определения географических координат места нашего исследования. Знали бы эти интеллектуалы, через что пришлось нам пройти, они бы семь раз подумали, прежде чем ввязываться в эту историю…

Мы проделали еще пару поворотов направо и совершенно неожиданно уткнулись в глухую стену. Я, было, собрался опустить руки и вернуться в лагерь с новостью о загадочной находке, но Андрэ указал мне на щели в местах прилегания преграды к боковым стенам. Я пригляделся и правда заметил интересную особенность, будто кто-то намеревался  забаррикадировать проход от непрошенных гостей; но нас не так то легко было остановить и Андрэ с Томасом, выхватив с петель рюкзаков тяжеловесные кирки, стали вгрызаться ими в странного вида породу. Они отбивали кусок за куском, работая, словно швейцарские часы. В один момент мне даже почудилось, что стена начинает сдвигаться под настойчивостью ударов моих новоиспеченных коллег. Пыль летела в лицо и вдруг мои жилы напряглись, в венах застыла кровь.

– Тихо! – шепнул я двум раздолбаям, почувствовав предзнаменование чего-то ужасного.

– Хватит, говорю! – повторил я, схватив Андрэ за рукав. Томас глянул на меня с удивлением.

– Все хорошо. – говорит он – Мы то с Андрэ помним, как выглядят обвалы. – и вопреки моим предостережениям он замахнулся и с недюжинной силой вонзил стальную кирку в серую стену, после чего в страхе отпрянул от ее поверхности. Кирка так и осталась висеть, а из появившихся трещин выступила зеленовато-желтая маслянистая жидкость. Вдруг вся пещера словно загрохотала и стена вместе с киркой Томаса начала неистово сотрясаться. Мы бросились со всех ног наутек, оставив рюкзаки под завалом. Своды пещеры стали осыпаться, угрожая нам вечным погребением с фараонами. Но белый свет был уже виден над нашими головами и мы тотчас в ужасе выскочили из громыхающей пещеры на горячие пески…

Я был в смятении. Песчаная буря, думали мы, застала наш лагерь. Песок падал с неба, а я отчетливо слышал странные звуки, словно хлопанье где-то в небесах и тень… огромная, удаляющаяся в пустыню тень. По памяти, закрыв лицо от пыли, мы направились в сторону лагеря, к профессору Мюндерблау…

Мы не нашли его. На месте палатки зияла огромная воронка, уходящая будто в саму преисподнюю. И, быть может, в тот злосчастный день мне просто показалось, но я точно помню… По отвесным стенам воронки, на затвердевшем песке тянулись те же линии, что некогда красовались на найденном профессором облицовочном камне возле проклятой пирамиды…

Спустя ровно год я рассказываю эту историю и с трепетом поглядываю на золотую статуэтку, подобранную в той зловещей пещере. То место давно занесено песками Белой пустыни и теперь я, сидя очередным знойным днем под своим навесом рядом с загородным домом, с ужасом гляжу на беспомощного муравья, бегущего по стенкам глубокой воронки… воронки, с усердием вырытой муравьиным львом…