Забытые богом

Возлюбленные

Светозарево, июнь

Травы было – валом. Сочные хрусткие заросли, высотой почти до пояса, густые, как волчья шерсть. Везде, где только можно, а в особенности там, где раньше было нельзя. В таких местах трава разрасталась особенно яростно и буйно, со страстью освободителя отвоевывая некогда отобранные человеком угодья. А этой дуре приспичило объедать солнечные головы одуванчиков, усеявших задний двор ярким колышущимся ковром. Широкие рога мешали, цепляясь за выбеленные непогодой жердины забора, но корова упрямо тянула вперед толстую шею. Полчища одуванчиков исчезали, смолотые крепкими зубами. Недовольные шмели, обиженно гудя, отлетали прочь, на безопасное расстояние.

Вера уже не кричала, а хохотала как полоумная, прижимая ладони к животу. В такт смеху подпрыгивали толстые пшеничные косы, украшенные все теми же ядовито-желтыми одуванчиками. Прибежавший на ее истошный вопль Илья с облегчением выдохнул и опустил на землю тяжеленный колун. Что было в руках, с тем и прибежал спасать жену от неведомой напасти.

Вера, отхохотавшись, повернулась к мужу. Не выдержала, сморщила вздернутый конопатый нос и прыснула вновь. Театрально схватившись за сердце, Илья пошел к жене, взбивая ногами одуванчиковое море. Золотая пыльца оседала на коже, проникала в нос терпким ароматом лета. Хорошее лето выдалось. Настоящее.

– Люшка, у тебя такая, ха-ха… – не унималась Вера. – Ты бы видел… Ха-ха! …ты бы видел свою… Ха! Аха-ха! Рожу!

Илья поглядел на себя со стороны: взмыленный, раскрасневшийся – бежал с другого конца двора, – отросшие волосы растрепаны, глаза навыкате, все еще выискивают опасность, – и тоже рассмеялся. Облегченно и немного нервно.

– А ты! Ты-ы-ы! – Вера обернулась к корове, погрозила острым кулачком. – У-у-у, дура, блин! А-ха-ха!

Меланхолично пережевывая солнечные цветы, корова глядела на Веру влажными добрыми глазами. «Надо же, – с удивлением отметил Илья. – Выжила». В конце марта, когда наконец стало ясно, что случившееся необратимо, Илья пришел на ферму и открыл загоны, выпуская измученных, перепуганных животных. Оголодавшее, страдающее без дойки стадо ломанулось на волю. В жалобном мычании слышались почти человеческие недоумение и обида. Илья хотел бы им помочь, да только ухаживать за без малого сотней голов – никаких рук не хватит.

– Дальше сами, – чувствуя странную неловкость, бормотал он. – Вон какие здоровые, справитесь как-нибудь…

Не к месту вспомнилась присказка соседа деда Антона: «Пусть корова думает, у ей голова большая!» Вот и пусть думают, как выживать без помощи человека. Прямо наглядное учебное пособие для экологов, освобождающих куриц и кроликов из-под гнета фермерских хозяйств. Вернее, освобождавших. Илья никак не мог привыкнуть думать и говорить в прошедшем времени.

После он ходил по дворам, выпуская скотину и птицу, снимая ошейники с собак, открывая двери застрявшим в домах кошкам. Курей и уток забрал к себе, сколько смог. Ухода особого не требуют, в еде неприхотливы, а в одну сарайку пара сотен влезет. Еще увел четырех козочек, что держала подслеповатая Авдотья Степановна, бывшая поселковая староста. Птица, яйца, молоко – жить можно…

– А ну, ты! – крикнул Илья корове. – Кыш! Пшла отсюда!

Та невозмутимо ощипывала цветы, нагулянные бока раздувались кузнечными мехами. В прядающем ухе покачивалась, похожая на модную серьгу, фермерская бирка с номером.

– Оставь ее! – всхлипывая от смеха, попросила Вера. – Пусть жрет… корррр-ова!

Держась за бок, Вера пошла Илье навстречу. Охая, повисла у него на шее. Илья подхватил жену на руки, прижал, как ребенка. Вес у Веры всегда был птичий, для здорового мужика так и вовсе ничтожный.

– Ой-ё-ёй! – простонала Вера, запрокинув голову. – Как напугала-то, дубина рогатая! Представляешь, лежу, никого не трогаю, книжку читаю. Слышу, стучит что-то по забору! Повернулась, а там эта морда! Уф-фуууу! Я чуть ежа не родила!

Илья донес жену до расстеленного среди одуванчиков покрывала, опустился на колени. Вера скатилась с рук, перевернулась на спину, посылая глубокому чистому небу блаженную улыбку. Желтоватое солнце тяжело взбиралось в гору. Судя по укоротившимся теням, до верхней точки ему оставалось ползти еще часа полтора. Почти не было ветра, и легкокрылые насекомые рассекали густеющий воздух. Заросшие без присмотра поля, тянущиеся от заднего двора до самого горизонта, лениво колыхались под редкими порывами. Без людей, без грохочущих тракторов и комбайнов этот уголок оказался сказочно-прекрасным. Даже старый погост, раскинувший крестообразные кости на пригорке, возле далекого ельника, казался светлым и радостным, словно парк развлечений.

Светло-синие, в тон небу, глаза смотрели куда-то мимо Ильи. Опираясь на локоть, Вера потянулась к мужу, легко расстегнула единственную пуговицу на обрезанных джинсах. В приподнявшихся скулах проступили очертания игривой улыбки. Я ни при чем, говорила она, пуговицы расстегиваются сами собой, так бывает. Когда Илья попытался стянуть с нее майку, Вера отстранилась и сама сняла ее через голову.

Она притянула Илью, горячая и неистовая, как само лето. Полная жизни и пахнущая цветами. Илья опустился на нее, бережно, точно боясь раздавить. На его поясе тут же защелкнулся капкан стройных женских ног. Вера слабо охнула, когда Илья вошел в нее, и они потонули среди бескрайнего океана одуванчиков, на заднем дворе, на виду у всего мира.

Ночь шаталась вокруг дома, терлась о стены, еле слышно шурша мышиными лапами. Многоглазая ночь, среброглазая ночь, она с надеждой заглядывала в запылившиеся окна, выжидая, когда потухнет последняя свеча. В спальне свечи были повсюду – на трюмо, на зеркале, в изголовье кровати. Даже на подоконниках, в опасной близости от занавесок. Мелкие кружочки, залитые в тонкую жесть, длинные церковные палки, толстенные рождественские бомбы, ароматизированные и обычные, – свечей было разных без счету.

Старый продавленный диван скрипел при малейшем движении, но менять его Вера отказывалась наотрез. Они даже немного повздорили, когда Илья приволок шикарную кровать с дорогущим матрасом – разобрал и вынес из домика москвичей, приезжавших в деревню на лето.

– Это… это… Блин, Котов, ты чем думал вообще?! Это же как сапоги с покойника снять!

Добрая Вера всегда называла его ласково: Илюшей или Люшкой. Сердитая Верка – только по фамилии. Сам Илья не видел ничего зазорного в том, чтобы взять из пустого дома никому не нужную кровать. Да и, в конце концов, не умер же на ней никто. Но жена уперлась всерьез. На предложение вернуть обратно еду, дрова, генератор, все, что они так или иначе брали уже несколько месяцев, Вера ответила:

– Не путай теплое с мягким, Котов! Это другое… Без этого не прожить. А без кровати… Проживем как-нибудь без кровати.

И жили без кровати. Был, конечно, вариант, который устраивал обоих: взять новую, прямо в магазине, но ехать ради этого в Слободской не хотелось. Не готовы оказались Котовы к такому путешествию. Немного позже, говорили они друг другу. Не сейчас. Надо выждать время.

Они находили тысячу причин, чтобы не ехать сегодня, и две тысячи, чтобы не ехать завтра. Когда прошел первый шок, когда пришло понимание, что жизнь – их жизнь – не остановилась, они научились шутить и смеяться над происшедшим. Но ни Илья, ни Вера никогда всерьез не думали сесть в старенькую фермерскую газель и покинуть деревню. Единственной причиной, якорем, удерживающим их на месте, был страх. Они боялись, что мир может оказаться именно таким, каким они его представляли.

Диван скрипел, когда они занимались любовью, когда ворочались во сне и даже когда просто лежали, обнявшись, обсуждая, как наконец-таки вернутся в Киров из этого затянувшегося отпуска. Потому что надо, пора, да-да, давно пора. Все-таки там – квартира, родные стены, и, как знать, вдруг остался кто-то еще, кроме них двоих? Но всякий раз они придумывали новое оправдание, чтобы отложить поездку еще ненадолго.

– Вообще-то бессмысленная затея, – зевая, сказал Илья. – Тебе здесь плохо, что ли?

Рука его поглаживала Верину грудь. Вспоминая день, наполненный запахом травы и женского тела, он блаженно улыбался.

– Вселенная подарила нам личный рай…

– Бог, – поправила его Вера.

Вера никогда не была религиозной. Ну да, крестик носила, ходила в церковь на Рождество и отвечала: «Воистину воскресе!» на Пасху – обычная ролевая игра городского жителя. Но с недавних пор начала относиться к этому крайне серьезно. Конец Света меняет мировоззрение, как ни крути.

– Хорошо, Бог, – не стал спорить Илья. – Твой Бог подарил нам персональный рай. Живи, радуйся, населяй Землю новыми людьми… А ты вместо этого хочешь кататься по мертвым городам, выискивая непонятно чего!

– Людей, Люшка. Людей. Таких же, как мы. Не может быть такого, чтобы Бог оставил только нас…

– О, опять великий всемогущий Бог! – проворчал Илья. – Сколько можно-то? Твой воображаемый друг начинает меня тревожить!

– Бог есть. Он за нами следит. Приглядывает, чтобы все у нас было хорошо, – упрямо сказала Вера. – Должны быть еще такие же, как мы. Обязательно.

– Это еще почему?

– А потому что иначе ни о каком «заселении Земли» речи быть не может. – Вера передернула плечами. – Это мерзко!

Илья сдавленно захрюкал, и Вера пихнула его локтем в бок:

– Знаешь, Люшка, ты сейчас говоришь, как крестьянин средневековый. У них тоже мир сразу за околицей заканчивался. Ну, максимум за околицей соседней деревни. Откуда ты знаешь, что никого нет?

– Телевизор, сотовая связь, интер… – начал загибать пальцы Илья.

– Тьфу, тьфу, тьфу, зануда на корабле! – перебила Вера. – В село перестал приезжать гонец от князя, значит, больше никого нет: ни гонца, ни мытарей княжеских, ни самого князя. Глупость какая!

Она фыркнула, а Илья, выждав секунду, продолжил:

– …интернет, даже радио – ничего не работает. В деревнях – ни одного человека, кроме нас. Города пустые стоят…

– Да много ты их видел, городов этих?! – Вера заливисто расхохоталась. – Ой, не могу! Интернета нет, телек не работает, новостей никаких – но всё, всё! Города стоят пустые, это ты знаешь точно!

Илья обиженно замолчал. Иногда на Веру находила какая-то детская наивность, смешная и дико раздражающая одновременно. В такие моменты ему страшно не хватало веских аргументов. В самом деле, не поставишь же взрослого человека в угол?

– Вот сидят где-нибудь под Калугой такие же горемыки, как мы, и тоже какой-нибудь зануда там заявляет, что кроме них на Земле никого. У них тоже мир за околицей необитаем. И знать они не знают, что мы тут с тобой… занимаемся возрождением Человечества!

Вера глупо хихикнула. Не выдержала и рассмеялась в голос. И хохотала так, пока вконец разобиженный Илья не отодвинулся к стене. Вера перевернулась, приклеилась к мужу горячим телом. На затылке волосы у Ильи отросли почти до плеч, и Вера с наслаждением зарылась в них носом.

– Не обижайся, Люшка, но ты не прав… – сказала она, мечтательно прикрыв глаза. – Он говорит со мной. Каждую ночь Он со мной говорит. Во сне. И все рассказывает. Есть еще такие, как мы. Совсем немного, но есть. Я знаю…

Буднично так сказала, словно что-то естественное и непреложное. Илья чувствовал, как она улыбается. Он не понимал, просто не мог поверить, что его жена все еще способна улыбаться вот так – искренне, спокойно, безмятежно. Как когда-то улыбался он сам. Как когда-то, должно быть, улыбались все восемь миллиардов человек, исчезнувших в один день. Мыслимое ли дело сохранить такую чистоту и веру после того, как стал живым свидетелем Конца света?!

– И что он тебе еще говорит? – Илье не хотелось расстраивать ее. Хотелось подольше сохранить на своем затылке ощущение влажных губ, чуть тронутых улыбкой.

– Говорит, что всеоооо-уооо… – Вера широко зевнула, по-детски заплямкала и вновь прижалась к мужу. – Что все будет хорошо.

Боясь нарушить хрупкое состояние, укутавшее их тонким коконом, Илья не шевелился. Даже дышать старался неглубоко, подстраиваясь под дыхание засыпающей Веры. Балансируя на самой границе сна, они переплелись так тесно, что на несколько мгновений стали единым целым, по-настоящему, без дураков.

– Знаешь, какой у него голос… – восхищенно протянула Вера.

– Какой? – шепотом спросил Илья.

– Помнишь, у «Нау» есть песня? «Слушая наше дыхание, я слушаю наше дыхание, я раньше и не думал, что у нас, на двоих с тобой одно лишь дыхание…» – пропела она, тоже шепотом.

– Как у Бутусова, что ли?

– Нееет! – помотала Вера головой, Илья опять ощутил, как изогнулись ее губы. Так мать умиляется несмышленому ребенку. – Как саксофон из той песни…

В этой странной душевной диффузии Илья слышал ее мысли, биение ее сердца и что-то еще, пульсирующее и тревожное. Маленькую сверхновую на самом краю их общей вселенной, готовую вот-вот вспыхнуть. Илья хотел проникнуть глубже, понять, прочувствовать, но сон потащил его за собой, отнимая волю к сопротивлению, запечатывая глаза пудовыми сургучными печатями. Сон сделал Илью ленивым и податливым, пообещав, что все успеется и спешить некуда.

Засыпая, Илья с удивлением понял, что верит каждому слову Веры. От первого до последнего.

Охотник и зверь

Сочи, июнь

С утра штормило. Не так, как любят туристы; когда можно прыгать в набегающую волну и ждать, пока она донесет тебя до берега, хорошенько протащив по гладкой гальке, а потом остается лишь вытряхнуть воду из ушей и бежать на новый круг. Штормило по-взрослому. Волны ожесточенно секли пустой пляж, сунься только, размажут по волнорезу. Впрочем, даже застынь море в полнейшем штиле, купаться Ваграм не стал бы. Плавать он не умел и водоемы глубже собственной ванны терпеть не мог.

Пропахший йодом и солью воздух приходилось чуть ли не глотать. Как перед грозой. Хорошо хоть брызги сюда не долетали. Только рев рассерженного моря, грохочущий шепот перекатывающейся гальки – голос древнего морского божества, что осталось без жертвы. Морской владыка искал Ваграма, чтобы утянуть в подводные чертоги. Так, по крайней мере, думал сам Ваграм. А что еще прикажете думать? Других людей, ни живых, ни мертвых, он не видал с того самого дня, как проснулся в опустевшем городе.

Ваграм и в «Октябрьский» приходил, чтобы хоть как-то от одиночества избавиться. Что ни говори, а молчаливый город – это очень страшно. Горожанин живет, не замечая привычной ежедневной какофонии, гремучей смеси из шелеста шин, стука шагов, гомона голосов, музыки, воя сирен, грохота отбойных молотков, телефонных звонков и тысячи иных шумов, коим и названия-то нет. Раньше от всего этого Ваграм бежал в горы, подальше от дорог и туристических мекк. Только там приходило понимание, в каком чудовищном шуме он живет. Там он наслаждался тишиной и покоем. Теперь же, когда оглушительная тишина заняла город, Ваграм начал ее побаиваться.

Как-то раз, еще в самом начале, Ваграма занесло в Олимпийский парк. Тот самый, что в новостях мудрено именовали «прибрежным кластером». Что такое «кластер», Ваграм не знал. Слово казалось инопланетной помесью краба и бластера. Здесь, среди олимпийских стадионов, похожих на черепа мертвых исполинов, его с головой накрыло одиночество. Вернее, что это было на самом деле, Ваграм понял гораздо позже, а тогда, объятый ужасом, просто стоял на коленях и скулил, обхватив себя руками, – маленький человек на кладбище гигантов.

Одиночество было хуже всего. Не страх темноты, не полное непонимание происходящего, а именно одиночество. Темнота в страхе бежала от рыка дизельного генератора, непонимание пасовало перед железобетонным «на все воля Божья», и только одиночество не сдавало позиций, с каждым прожитым днем становясь все острее, горше и тошнотворнее. Его гадостный вкус не смывал даже дорогой коньяк, которого в городе внезапно стало слишком много для одного Ваграма.

Когда Ваграм собирался напиться, он ехал за город, оставив дома карабин и нож. Одиночество коварно, а отравленный алкоголем разум слаб и податлив. Ваграм боялся себя пьяного. Не раз и не два проскальзывала предательская мыслишка, будто нашептанная кем-то извне: «Ты-можешь-закончить-это-прямо-сейчас». Лишь боязнь Всевышнего уберегала от опрометчивого поступка. До поры до времени.

Однажды, выйдя из запоя, Ваграм обнаружил на руке глубокий, кое-как забинтованный порез, а на полу окровавленную «розочку» из коньячной бутылки. После этого алкоголь как отшептали. К счастью, Ваграм знал, где жили не очень хорошие ребята, которые продавали очень хорошую дурь… И, к счастью, Всевышний прибрал ребят, но дурь не тронул…