Верочка желанная

Вторая попытка

Вечером, когда на безоблачном небе рассыпались холодные звезды, большие и маленькие, поезд на сорок минут остановился на крупной узловой станции. Я вышла на узкий перрон подышать воздухом (от жары в вагоне пульсировала голова), купила у местных бабушек домашних пирожков с картошкой и вспомнила, что именно здесь когда-то оказалась Маечка, во второй раз пытавшаяся избавиться от вдовьего одиночества. Ее рассказ не забыть…

Когда она добралась до скромной гостиницы, перекусила в буфете и расспросила дежурную, как доехать до нужной улицы, стало смеркаться. Такси в незнакомом городе Маевчка не брала принципиально – был в ее жизни криминальный эпизод. Нужную остановку нашла быстро, а вот выйти из автобуса ясно поспешила. Идти пришлось навстречу колючему ветру, в лицо впивались ледяные иголки. А царство серых панельных хрущевок все тянулось и тянулось. Лицо заледенело, под ногами – снежная каша, а нужного дома все нет.

Маечка начала уставать и упрекать себя за трусость: таксист давно бы примчал по нужному адресу. «Эх, знали бы дочки, чем в такое ненастье занимается их мать-авантюристка!», – размышляла она, петляя по одинаковым дворам. Нужный дом и подъезд вынырнули неожиданно. Оказалась, она давно намеряла вокруг него круги в снежной круговерти. Ришат говорил, что живет на первом этаже, вспомнила она, нажимая кнопку домофона. Увы, никто не отвечает. «В последний раз позвоню и вернусь в гостиницу, – приказала она себе. Обратный поезд завтра вечером, посмотрю городок и домой. Ну что же с Ришатом? Он недавно перенес второй ковид, долго восстанавливался и вдруг пропал».

– Хто? – раздалось, наконец, в домофоне. Голос хриплый, неприветливый.

– Я к Ришату Равильевичу, – вздрогнула, но не растерялась Маечка.

Запиликал электронный замок. В подъезде ее встретил тоже хриплый собачий лай и дверь, распахнутая настежь. В проеме – классическая пьянь: полуголый, неопределенного возраста мужчина в мятых шортах с недельной щетиной на впалых щеках. Глаза мутные, лицо опухшее, руки дрожат… Сын, догадалась Маечка. Сколько же суток он в запое?

– Где ваш папа? – бодро спросила она, стараясь не выдать испуга. – Надеюсь, жив и здоров? Я с ним неожиданно потеряла связь и вот приехала узнать, что случилось? Почему не отвечает на мои звонки?

– Дак батя сотовый потерял, поменял симку и переехал к старшей сестре, – связал факты в одну нелогическую цепочку сын-алкаш, которого вдруг осенило: – А-а! Так вы тетя Майя?

Скроил подобие вежливой улыбки, цыкнул на собаку, захлебывающуюся лаем за спиной, и попытался изобразить галантность: «Проходите, не бойтесь, он не тронет». Конечно, не тронет ему же 19 лет, он глубокий старик, вспомнила Майя возраст пса, но пройти не решилась. В последнее время Ришат жаловался, что сын совсем спился, и находиться с ним под одной крышей стало невозможно. Значит, выжил-таки отца.

– Лучше продиктуйте новый номер папы и адрес его сестры, – попросила она.

На том и расстались. Но новый номер телефона тоже не отвечал. «Сын с пьяной головы наверняка перепутал цифры», – сердилась Маечка. Она набирала телефон Ришата до глубокой ночи, решив утром все-таки вызвать такси и поехать к его сестре. Хорошо, что догадалась взять адрес.

Утром, когда старенькое такси мчало ее сквозь метель через весь этот убогий железнодорожный город, она в который раз вспоминала о том, как интересно работалось им с Ришатом на заводе в солнечном, хлебном городе Ташкенте. Он был ее начальником, она – рядовым инженером. И хотя у обоих имелись семьи и дети, между ними сразу установились не служебные, теплые и дружеские отношения. Работали, как сейчас говорят, в кайф, понимая друг друга с полуслова и любя свое дело. Начальник поручал своей ответственной подчиненной самые сложные задания и был всегда уверен, что справится. Те годы в жизни Маечки оказались самыми счастливыми. Дочери подросли, работа приносила не только удовольствие, но и весьма неплохие деньги, с начальством ладила.

Когда распался Союз, в Ташкенте начали закрываться заводы, а представителям некоренной национальности в Узбекистане жить стало не сладко, первым на Родину уехал с семьей Ришат. Майя пыталась продержаться еще пару лет – муж был коренным ташкентцем, очень любил свой южный город, но потом сдалась и она. Семья с двумя девочками-подростками переехала к престарелым родителям Майи под Тамбов. После новой просторной трехкомнатной квартиры в городе – «цветке из камня», жизнь в старом частном доме без удобств, половину которого занимали старики, показалась кошмаром.

Через три года мужа Маечки унес инфаркт. Собирался утром на свою работу водителя автобуса, и вдруг рухнул, это в 50-то лет…«Сердце не выдержало переезда и нашего сурового климата», – судачили на похоронах. Подруга стала вдовой с двумя детьми, которым в их опасном возрасте так нужен был отец. Слава Богу, выстояла, пережила утрату, дала всем образование, вырастила девчонок неплохими людьми.

С Ришатом, о котором не было известно много лет, они нашли друг друга в соцсетях. Каждый вечер Майя выходила теперь в скайп и выслушивала рассказы бывшего начальника о прожитом дне. Он тоже овдовел. «Когда сын вернулся от жены к нам, мать очень переживала и вскоре слегла», – рассказывал Ришат. Онлайн-общение одиноких пожилых людей вскоре стало смыслом их жизни.

Майя очень переживала за друга. Но делала вид, что не слышит, когда после болезни Ришат сделал ей предложение: «Или ты ко мне переезжай, или я к тебе». «Я еще не готова к таким отношениям. Боюсь, дети осудят и не поймут, – ответила она. –Давай подождем». И если бы Ришат вдруг не перестал выходить на связь, вечерние посиделки у компьютера скорее бы всего продолжались…

Таксист быстро нашел дом и по просьбе Майи остался ждать внизу. «Еще одно царство хрущевок», – подумала она, поднимаясь на нужный этаж. Дверь открыл Ришат, от неожиданности прислонился к стене и проронил: «Я не хотел быть тебе обузой». Пройдя в комнату, Майя оторопела. В крохотной однокомнатной хрущевке стояли в ряд, как в доме престарелых, кровати. На одной, невзирая на максимальную громкость телевизора, храпел колоритный усатый старик. Рядом с ним стоял стул с горкой лекарств и бутылкой воды. Дальше – еще две смятые кровати. Значит, такое теперь последнее пристанище у ее начальника?

Решение пришло в секунду. Когда Майя ехала к Ришату, вроде не собиралась что-то кардинально менять. Просто хотела убедиться, с ним все в порядке. Но сейчас, удивившись сама себе, она вдруг приказала растерянному старику: « Собирайся, такси внизу! У нас вечером поезд».

Он покорно и суетливо принялся складывать в рюкзак нехитрые пожитки.

– А как же твоя пенсия и квартира? Сын все пропьет! – запричитала сестра.

– Мы потом все оформим и решим. Потом, – успокоила ее Майя. – Сначала попробуем жить с вашим братом вместе.

Попробовали. Получилось. Но недолго. Через полтора года Ришата унес инсульт. Встали утром, собираясь пить кофе на кухне, он зашатался и рухнул… Так Майечка стала вдовой во второй раз.

Что же случилось теперь?

Подружки

Поезд все мчал и мчал меня к подруге. А я вспомнила, что за рано проснувшееся желание помогать ближним бабушка звала меня «желанной».

– Всех она готова накормить и одарить, – ворчала она. – А тебя, желанную, много кто кормит и дарит?

Мне лет шесть. Зима. Утопая в снегу, ползем с мамой по нашей широкой поселковой улице, которую жители называют «порядком». Она убегает вниз к железной дороге, откуда поезда спешат в разные концы страны. Мама у меня педагог, она досконально изучила в пединституте детскую физиологию, очень полюбила эту науку, чем и козыряет при каждом удобном случае. Например, убеждает всех в том, что с ребенком нужно обязательно гулять в любое время года и в любую погоду не меньше двух часов в день, поскольку это благотворно влияет на его физическое и духовное развитие. Поэтому мы гуляем с ней или бабушкой и в январский лютый мороз, и в февральскую вьюгу, и ноябрьские надоедливые, затяжные и нудные дожди, которые превращают наш чернозем в непролазное болото. Однажды в нем утонул мощный трактор «Беларусь».

На мне беличья шубка, мутоновая бежевая шапка, плотно прикрывающая уши, для надежности прихваченная на голове резинкой, и черные валенки-самовалки, заказанные дедушкой у знакомого деревенского вальщика. Едва мы поравнялись с домом подружки, моей ровесницы Галки, с которой весело и беззаботно провели на улице все лето, как я останавливаюсь и замираю при виде непривычной картины. Все три выходящие на улицу окна облеплены изнутри ребятишками в легкой домашней одежде. С нескрываемой завистью они жадно глядят на нас с мамой, провожая глазами каждое движение.

Куликовы – семья многодетная и бедная. В ней растут три дочки, появившиеся на свет с интервалом в два года, и маленький сын Санек. Работает же на местной мебельной фабрике, которая через дорогу от их дома, лишь один отец – небольшого роста, вечно угрюмый и озабоченный, если не сказать озлобленный на жизнь, болезненный сухорукий дядя Ваня. Мама говорит, что купить зимнюю одежду и обувь всем ребятишкам Куликовым не по карману. Осенью родители с трудом «справили» драповое пальтишко только старшей дочери Наде. Она ходит во второй класс местной школы, до которой пешком детским шагом минут сорок. Остальным же маленьким Куликовым до своего первого класса придется сидеть зимой дома с утра до вечера и с нетерпением ждать прихода весны, чтобы, наконец, побегать по улице и гордости всего поселка – большому некошеному зеленому лугу, принадлежавшему мебельной фабрике.

На него она свозила в кучу отходы производства и некондицию – суковатые бревна, которые не годились для производства мебели, стружки, опилки, обрезки, щепки, чурбачки, как называл их отец – бракованные деревянные детали. Все это на старенькой небольшой лохматой лошади привозил под вечер на телеге инвалид войны дядя Миша. Он потерял на фронте левую ногу и пугал ребятишек неуклюжим и видно очень неудобным деревянным протезом, который скрипел при каждом движении раз и вызывал хромоту. Каждый день мы с нетерпением ждали подводу дяди Миши с ведрами и сетками, чтобы набрать в них «чурбачков».

– Р-разойдись, мелкота, а то зашибу! – весело командовал обычно он, принимаясь разгружать телегу и сваливая душистый деревянный хлам в большую желтую кучу, и мы разлетались, как саранча, в разные стороны.

Отходы пахли лесом и новым годом. Мы забирались на душистую кучу, отыскивали деревянный шурм-бурум и складывали его в свою тару. Мебельные отходы годились для уличных игр, например, для лапты, но больше всего – на растопку печей, которыми тогда обогревались все дома нашего порядка, поэтому за мебельной некондицией шла настоящая охота…

В одном из окон вижу подружку Галю, машу ей рукой и зову погулять. Она меня не слышит (или делает вид, что не слышит от обиды, что ей не в чем пойти на улицу) – рамы на окнах двойные, щели надежно законопачены ватой и тряпочками.

– Мама, приведи ко мне Галю играть, мне одной дома скучно, – прошу я маму.

– Ты же знаешь, ей не в чем на улицу выйти, – пытается увести меня она от соседских окон.

– А ты дай мою шубку и шапку, – предлагаю я, не желая уходить от дома Куликовых и жалея висящих на окнах ребятишек.

В самый жестокий мороз или пургу, когда и я была вынуждена сидеть дома и хныкать, что мне скучно, это предложение срабатывало. Мама-педагог изучала и детскую психологию, в учебнике которой говорилось, что ребенок непременно должен расти и общаться со сверстниками, как сейчас говорят, социализироваться. В итоге под бурным натиском моих настойчивых просьб, для убедительности подкрепляемых горючими слезами, мама будет вынуждена взять комплект моей зимней одежды, отправиться с ним к Куликовым, где надеть мою шубку, шапку и валенки на Галю и привести ее ко мне к великой радости нас обеих. С Галей мы могли играть часами и не ссориться, что считалось в психологии, по мнению мамы, важным показателем совместимости детских характеров.

А вот с моей второй подружкой, Ольгой, которая жила рядом, постоянно возникали проблемы. Играть спокойно мы могли с ней не больше получаса. Дальше вспыхивали ссоры и конфликты на пустом месте, быстро перераставшие во взаимные обиды, упреки и обвинения: «Это ты взяла!» или «Ты первая начала!». За ними следовали крики, слезы, истерики, а то и драки.

Мать Ольги называли спекулянткой за то, что она перекупала у поселковых женщин пуховые платки, бывшие тогда в большой цене, и перепродавала их втридорога на рынке. За это тетю Настю не любили и за глаза осуждали. Обычно к вечеру воскресенья после удачного базарного дня эта небольшого роста, но довольно коренастая дама возвращалась с рынка навеселе, переваливаясь с ноги на ногу, как гусыня, и оглашая окрестности любимой партизанской песней «Шумел сердито брянский лес». А едва переступив порог дома, с места в карьер принималась за разборки в своей бестолковой семье.

Стоило тете Насте открыть дверь, как из дома начинали доноситься крики и вопли. Доставалось и детям за бардак в доме, и мужу за хроническую лень. Он никогда и нигде не работал. Не в пример трудолюбивому поселковому народу вставал поздно, где-то в районе десяти, целыми днями или дымил папиросой-самокруткой под названием «козья ножка» на завалинке возле дома. Или поджидал собутыльников у местного магазина, откуда приползал в состоянии изрядного подпития, за что ему регулярно и порой основательно доставалось от жены, которая не стеснялась мужика поколачивать. Под горячую руку попадало от матери и старшему сыну, ставшему впоследствии вором в законе, и младшим дочкам.

– Я всю вашу ораву кормлю! Не жалея здоровья, на базаре целыми днями мерзну, – кричала мать семейства на всю улицу. – А вы матери даже картошки не сварите!

В результате разборок Ольга в слезах прибегала к нам. Однажды зимой явилась босиком, в одном ситцевом сарафанчике и просидела до глубокой ночи. И если бы мама не отвела ее в моей шубе домой, видимо и ночевать осталась. Никто из соседей девочки не хватился.

Играть с Ольгой я не очень любила. Все наши игры неизменно заканчивались, как в ее семье, криками, ссорами-раздорами и слезами. А на прощание подружка неизменно и незаметно уносила под одеждой мою игрушку. «Нервный, запуганный ребенок. Кем она вырастет?» – сочувствовала мама.

Другое дело Галя. С ней в сильный мороз мы больше всего любили сидеть на подоконнике перед заиндевевшими окнами. Они от холода покрывались затейливыми узорами даже изнутри (мама говорила, что мороз пробрался даже в дом), и мы изучали замысловатые произведения ледяного волшебника. Находили на окнах и елочек, и райских птиц, и диковинных цветов, и коней деда Мороза. Или, притронувшись к окну пальцем или ладонью, оттаивали на нем полянки и лужайки.

– Вы богатые, – неожиданно заявила мне однажды подружка. – У тебя мама учительница, а учителя много получают. А мы бедные. У меня папа рабочий, он мало получает. А мама вообще никто, у нее денег нет, если только папа даст. У нас денег мало, а детей много.

Услышав столь скорбное признание, я протянула Гале свою любимую китайскую куклу Милу и книжку русских народных сказок: «Возьми, потом принесешь». И как-то так повелось, что после без игрушки или книжки моя подружка уже не уходила. И нередко забывала принести их потом обратно, вызывая гнев моей экономной и хозяйственной бабушки.

– А то чо же! – возмущалась она. – Снабжай игрушками весь порядок. Мать с отцом еще купят. И почему только ты у нас такая желанная зародилась!

Цветочная клептомания

Бабушка называла меня простофилей и внушала, что простота хуже воровства. Откуда ей было знать, что внутри у меня давно поселился чертик, который порой вытворял такое… Стыдно признаться, но в детстве я страдала цветочной клептоманией.

Любовь к земле и цветам вспыхнула во мне рано. Лет с пяти на маминых грядках с огурцами и помидорами старалась воткнуть творения природы, регулярно поражавшие мое воображение. Крутилась у нее под ногами во время работы с рассадой, приставая с вопросом: «А мне где можно посадить?»

Больше всего меня восхищало и удивляло, как из тоненьких, словно ниточки, беззащитных зеленых росточков или крохотных семян вырастало потом пышное, роскошное, благоухающее растение выше меня ростом с чудесными цветами, на которые садились пчелы, шмели и бабочки невиданной красоты. Я часами сидела у «своего», собственноручно посаженного цветка и ждала, когда, наконец, он распустится.

А если на маминых грядках с овощами появлялся первый зеленый огурчик, то с восторгом срывала его, совсем крохотного, и с наслаждением вдыхала тонкий аромат. Едва начинали краснеть помидоры, я каждое утро прибегала посмотреть, какой бочок зарозовел. прикасалась к теплому упругому томату и с нетерпением ждала, когда его можно сорвать. Я разговаривала с грядками, как с подружками, давала овощам и цветам имена, вскакивала ни свет ни заря и бежала на грядки посмотреть, что на них изменилось за ночь.

Любовь к цветам имела отдельную пламенную страсть. Мама цветы особо не жаловала, по-хозяйски считая, сажать на земле нужно то, что можно съесть. И нечего бархотками да астрами отнимать место у гороха! Напротив нашей улицы-порядка располагалось старинное Петропавловское городское кладбище. Это был наш парк развлечений. Летом мы с соседскими ребятишками бегали туда, как на экскурсию, любили изучать древние памятники и надгробья прошлых веков, удивляясь экзотическим татарским и еврейским захоронениям. Едва заслышав звуки духового оркестра, бросали свои игры и мчались на «похороны с музыкой». Так мы называли скорбную церемонию прощания с известным человеком с военным духовым оркестром местного училища связи и оружейными залпами в финале. Трагичность события нас абсолютно не смущала, верх одерживали детское любопытство и новизна происходящего.

Мы знали обо всех известных в городе похоронах, которые проходили на Петропавловском кладбище. Могли безошибочно показать, где, например, покоятся жертвы страшной автомобильной аварии, в которой погибла целая большая семья, и о которой долго говорил потом весь город. Суровой расправы мужа-ревнивца над юной женой, совсем еще девочкой. Или скорбный памятник эвакуированным, умершим в военных эшелонах во время второй мировой войны, которых снимали с поездов и складывали на насыпь.

С большим стыдом (но чего только не случается с нами в детстве!) признаюсь и каюсь: в свои 6-10 лет мы без зазрения совести могли вырвать растущие на могилах цветы, принести домой и посадить в палисаднике. Происходило это так: вырываешь с корнем понравившийся экземпляр и пулей несешься домой, чтобы не дай Бог, кто-нибудь сие ботаническое преступление не заметил и не сдал нас в милицию, которой нас постоянно пугали родители. Мама, конечно, сразу поняла, откуда на наших грядках каждую весну появляются небесной красоты анютины глазки, нежные маргаритки или гордые стройные ирисы. Она регулярно учиняла мне допрос с пристрастием, распекала за воровство, пугая тем, что с могил ничего брать нельзя. Мол, ночью покойник встанет из могилы, явится ко мне и потребует вернуть похищенное.

– И ты или сама умрешь от страха, или кто-нибудь из родных. Ты этого хочешь, да? – сурово спрашивала мама.

Богатое воображение, которым с малых лет меня щедро наделила природа, тут же рисовало картину того, как в нашу калитку стучится скелет и стреляет в меня. А потом – собственных пышных похорон непременно с музыкой и морем роскошных цветов. Это же так красиво, размышляла я, дрожа и обмирая ночью в постели. В итоге мамины страшилки цели не достигали. Я не могла понять, что ужасного в обряде проводов человека в мир иной, если он так величествен и необычен?

Весенне-летне-осенние эпизоды цветочной клептомании повторялись снова и снова. И мама снова натыкалась в укромном уголке сада на очередной росток и с досадой в голосе кричала: «Это что такое? Опять? Сколько можно тебе говорить об одном и том же? Дождешься! В конце концов я тебя за воровство сдам в милицию!»

Уговоры, убеждения и запугивания встающими из могил покойниками и милицией воспитательного эффекта не имели. Помог случай, раз и навсегда отбивший у меня охоту выкапывать цветы на погосте и брать чужое. В один прекрасный день, когда мы с подружками опустошили очередное захоронение от редкого сорта махровых нарциссов, и, воровато озираясь, трусили с добычей домой, сзади на меня (а я бежала последней) напал, сильно напугав, худенький мальчишка лет десяти.

– Отдай, цветы! Они папины! Отдай! – отчаянно кричал он со слезами в голосе. – Зачем вы их вырвали? Мы с мамой луковицы на рынке за дорого купили, посадили у папы, ждали, когда они распустятся, а вы… Как вы могли, дрянные девчонки!

Мои подружки резво делали ноги далеко впереди, даже не оглянувшись. Я же стояла как вкопанная, в ужасе чувствуя, что ноги меня не слушаются, и покорно принимала удары острых кулачков мальчишки, сыпавшиеся на меня со всех сторон.

– У нас папа в прошлом году умер… Его током на работе убило… Мы с мамой и братишкой одни остались, а вы… Знаешь, сколько эти цветы на рынке стоят? – причитал мальчишка, продолжая колотить меня по спине.

Все! Как отрезало… С того сурового урока я никогда больше не ходила с ребятишками на кладбище. А если они меня звали, перед глазами вставал тот мальчик. Своим детям и внуками с малых лет потом внушала, что чужое брать нельзя. А если очень хочется, то только с разрешения. Любовь к цветам пронесла через все свои годы. И едва у нас появился клочок земли, принялась сама выращивать из семян рассаду, бережно ухаживать за ней, а потом ждать цветения. Теперь каждое лето теперь мой скромный дачный участок утопает в цветах, напоминая райский уголок, и привлекая соседей, с которыми щедро делюсь всем, что имею. Цветы – это остатки рая на земле, абсолютно точно сказал один священнослужитель.

Но! Даже в своем преклонном возрасте, деликатно именуемом осенью жизни, я редко прохожу спокойно мимо поразившего красотой цветка, чтобы не отщипнуть веточку. Причем обязательно незаметно… И испытываю детский восторг от того, что операция удалась. Что это? Игры разума, неизлечимое психическое заболевание или проделки чертика, который живет во мне всю жизнь?

Встреча с театром

Мне двенадцать лет. Май. Заканчиваю пятый класс на одни пятерки. Впервые в жизни мама ведет меня, одетую в лучший костюмчик малинового цвета с модной тогда юбочкой гофре, в наш областной драматический театр на балет Чайковского «Лебединое озеро». Оперного театра в городе не имелось, все спектакли шли в этом. В зале аншлаг, маме с трудом через своих бывших учениц удалось достать лишь один билет на балкон. Я дрожу и трепещу от страха: найду ли свое место на галерке, а после – маму?

– Ничего не бойся! На рядах и стульях четко написаны номера, разберешься, ты девочка большая, – успокаивает мама. – Главное не лезь в толпу в антракте и не спеши к выходу после спектакля. Ты маленькая, могут затолкать.

Когда в оркестровой яме вздохнули скрипки, и снизу вверх полились волшебные звуки, я забыла про страхи и опасения, а заодно и про все на свете. Впилась глазами в происходящее на сцене, погрузилась в невероятно красивую музыку и как бы растворилась в таинственном чуде музыки и танца. Своим первым в жизни балетом и живым звучанием классической музыки я была сражена с первого раза и на всю жизнь. Тот самый первый спектакль сделал меня страстной поклонницей истинно прекрасного.

Когда после спектакля я нашла у входа взволнованную маму, у меня не нашлось слов описать то, что я увидела и почувствовала. Я была одновременно потрясена, ошеломлена и очарована. Дома, когда никого не было, надевала туфельки на плоской подошве, пыталась ходить на них, как на пуантах, и без конца рассказывала и показывала подружке Гале в красках и образах то, что я увидела.

– Можно Галю с собой взять, когда к нам опять приедет балет? – спросила я маму.

Но больше в наш скромный провинциальный город Тамбов балет не приехал. Мама предложила нам с Галей сходить на драматический спектакль по мотивам романа Майн Рида «Всадник без головы». Я опять заворожено следила за игрой актеров, переводя взгляд на подружку и пытаясь уловить в ее глазах то же восхищение, что снова овладевало мной, как на балете, но она зевает, трет глаза. А после спектакля заявляет:

– Кино в нашем клубе мне больше нравится. А здесь не поймешь, зачем бегают по сцене и так кричат?

Театралки и ценителя искусства из подружки не вышло, хотя я очень мечтала, что мы будем ходить на спектакли вместе. В этом месте наша дружба дала крен и потихоньку сошла на «нет».

Вор-строитель

Незаметно пробегут детские годы. Старшая дочь «бедных» Куликовых с третьей попытки, но поступит в Саратовский мединститут и станет известным хирургом-гинекологом, к которой потом многие наши женщины будут записываться в очередь. Средние девочки, в том числе и Галя, закончат институт химического машиностроения и отправятся в волжский город Балаково поднимать местную АЭС. Выйдут там замуж, получат от государства бесплатные квартиры, нарожают детей. А единственный сын Саша, он же просто Санек, ученик мамы, станет крутым предпринимателем – торговцем гобеленов и ковров на центральном городском рынке. Однажды он постучится к нам в калитку с рулоном в руке.