Лучшие годы

Годы спустя Гоша, вспоминая, размышлял, правильно ли поступила Эля? И пришел к неутешительному для себя выводу: если принимать во внимание только «за» и «против», хороши или плохи различные варианты, то «да», абсолютно правильно, без вариантов. Любая умная женщина на месте Эли поступила бы точно так же. Другое дело, тактически Эля могла бы все сделать мягче, женственней, ласковей. Позвала бы, например, Гошу к себе и сказала: «Гоша, миленький, прости меня, я выхожу замуж». И Гоша, прослезившись, всю жизнь считал бы ее святой. Но тут вопрос: а разве Любовь это логика? Разве это арифметический подсчет плюсов и минусов? Нет, где Любовь, там нет и не может быть расчета. А коли есть, то расчет слабый, подсознательный, скорее надежда, что все будет хорошо. Следовательно, если Эля действительно обдумывала будущее, как шахматист обдумывает ситуацию, которая возникнет на доске через несколько ходов, то на ее любовь не приходилось надеяться никому из претендентов. Любящий всегда готов на жертву, бездумную, безрассудную, «не гадая, в ад или в рай», хотя не во всех случаях такая жертва и требуется.

А может быть, продолжал рассуждать Гоша, все это глупости, мои обиды отвергнутого? Ничего Эля не считала, а просто долго искала и, наконец, нашла того, единственного, ей суженного? Ну, не нравился я ей чем-то, что ж, она обязана, что ли, выбрать меня только за то, что я такой хорошенький и меня нельзя обижать? Так бы и Гришаня мог заявить, и любой другой, а Эля то всего одна.

Так, размышляя, Гоша вконец запутывался и тоскливо смотрел в пространство перед собой.

Однако между тем временем, как отвалился Гришаня, и тем, когда появился Малыш, произошло небольшое событие, значение которого Гоша понял только спустя много лет. Как-то зимой, на четвертом курсе, Гоша поехал в центр Большого Города по мелким делам. С утра у него болела голова, но терпимо. На обратном пути в автобусе Гоша увидел Элю. Она возвращалась из дома, от родителей. Гоша обратил внимание, что Эля была немножко притихшей, задумчивой, без обычного ироничного блеска в глазах. В дороге они спокойно и о многом поговорили. Гоша проводил ее до общежития, и когда Эля уже открывала дверь, она вдруг спросила Гошу:

Не зайдешь?

Но к этому времени, после хождения по Городу и долгой поездки в холодном, трясущемся автобусе, тяжелые механические молоты в голове у Гоши колотили уже так, что он едва стоял на ногах, из последних сил пытаясь не показать своего состояния. Больше всего ему хотелось сейчас упасть где-нибудь, хоть здесь, на улице, в снег, зажать голову руками и заставить боль немножко ослабнуть. И Гоша отказался. Много позже Гоша подумал: а, может, тогда, между Гришаней и Малышом, Эля была в растерянности, и у него был шанс? Но что об этом говорить, все в прошлом.

Для Гоши парадоксальность его ситуации состояла еще и в том, что он с самого начала отчетливо сознавал свою бесперспективность с точки зрения возможных будущих отношений с Элей. Он знал, что он крепкий парень, способен упорно трудиться и создать условия, подходящие для многих, но не для Эли. Нет, она достойна большего, много большего, твердо считал он. Так чего же он добивался? У Гоши не было ответа. Он просто не мог жить, дышать, существовать без нее. Он любил ее, безумно, безответно, бессознательно. Много позже, когда у Гоши появилась некоторая развязность в мыслях, он стал думать, что Любовь это просто игра гормонов, химия. Но в случае с Элей все было совсем не так: он никогда, ни секунду не думал об Эле, как женщине. Тогда, что такое Любовь? Безумие? Или все-таки химия, но на более высоком, ментальном уровне? Возможно.

Развязка наступила в середине пятого курса. Гоша, направляясь к Универу, пересекся курсом с гуляющими Элей и Малышом. Увидев его, Эля торжествующе улыбнулась и демонстративно, как показалось Гоше, склонила голову на плечо Малышу. Гоша сжался, но виду не показал. Через месяц он сделал предложение девушке, с которой встречался последнее время.

Эпилог

Шли годы, Гоша работал, защищал диссертации и неумолимо становился Георгием Александровичем. Однажды, теплым сентябрьским вечером, Георгий Александрович шел вниз по Проспекту. Проспект был почти безлюден, ему встретились только два бомжа с сумками, да около Красной столовой стояла небольшая кучка людей среднеазиатской внешности, торговавшие здесь фруктами. И все. Ну, может быть, еще пара случайных прохожих. Георгий Александрович удивился, и в памяти совсем не случайно всплыл один весенний день его далекой юности.

Апрель месяц. Первокурсник Гоша не торопясь шагает по Проспекту. Солнце уже спускается к Морю и его лучи падают прямо в лицо. На Проспекте оживление. Люди, уставшие от долгой зимы, стужи, сугробов, вышли на улицу, чтобы пройтись, прогуляться, встретить знакомых. То там, то здесь возникают стихийные группки остановившихся поговорить людей. Поток движется, меняется, и Гоше на глаза попадает то одно, то другое знакомое лицо.

Около Красной столовой в толпе возвышается мужчина средних лет и броской внешности, в обычных для него куртке и свитере с глухим воротом. Он очень популярен как известный физик и как автор вечернего кафе для жителей Городка. У него здесь много знакомых, которые подходят, протягивают руку, что-то говорят.

А вот еще один известный в Городке человек с торчащей вперед острой бородкой клинышком и прямым, настороженным взглядом темных глаз. Его окружает стайка (злые языки говорили: табун) молодых длинноногих женщин. Чем он занимается, Гоше неизвестно, но ни одно мероприятие в Доме Ученых без него не обходится.

Неожиданно взгляд выхватывает в потоке невысокую тоненькую фигурку в темно-синем пальто и с красивой черноволосой головкой. «Эля!» - вырывается у Гоши, и он бросается навстречу, не разбирая дороги. Как много он хочет сказать ей, как много ему нужно сказать, но слова застревают в горле, и только сияющие Гошины глаза выдают его состояние. Эля улыбается, она тоже рада встрече, и они идут рядом, ничего не замечая вокруг и видя только друг друга. Эля о чем-то увлеченно рассказывает, а Гоша слушает, кивает. Он не всегда разбирает, о чем она говорит, но это не важно, ему важно просто слушать ее. Постепенно люди вокруг исчезают, исчезает и Проспект, и они идут по какой-то незнакомой местности. Но и это ничуть не трогает Гошу. Пусть хоть что происходит вокруг, только бы Эля была рядом, и он слышал ее голос.

Как изменился, как постарел Городок! Как выросли березки и сосенки на Проспекте, посаженные в год появления Георгия Александровича здесь. Поколение шестидесятых, тех, которые «из разговоров признают только споры», ушло, уехало, состарилось, умерло. Умер и тот Городок, канул в Лету. Городок, в котором мы учились, любили, взрослели. Его не будет больше никогда, как не будет и нас, юных, полных сил и надежд. И Георгий Александрович, грустно опустив голову, продолжает свой путь.

2019 г.

ИНСТИТУТ

Да будет мужественным твой путь,

да будет он прям и прост.

И. Бродский, «Прощай»

Фальстарт

Где читатель знакомится с героем повествования и узнает о его первых шагах во взрослой жизни, больше похожих на блуждания слепого котенка

Андрей Столяров закончил Университет утомленным. Бесконечные экзамены, защита диплома, бестолковое и сумбурное распределение и, наконец, переезд в другой город по месту первого в его жизни назначения все это значительно понизило уровень его простодушной жизнерадостности и бесшабашности. На распределении он не знал, куда пойти, и предложение от завода в далекой и цветущей (в его воображении) Украине показалось привлекательным. Но приехав туда и пообщавшись с заводскими чиновниками, Андрей быстро понял, что это совсем не его. На заводе тоже сильно удивились приезду Андрея, так как совершенно не понимали (или делали вид), откуда взялась их заявка на его специальность. Таким образом, к обоюдному удовлетворению в три дня был решен вопрос об откреплении, и Андрей, созвонившись с Институтом, с которым сотрудничал во время дипломной работы, вернулся в свой дорогой и любимый Городок.

На скользкой тропе

Как Андрей попал в Институт и как его оттуда чуть не выгнали, и как он набирался опыта, получая моральные синяки и шишки.

И вот он на месте. После немного суховатой атмосферы лаборатории, где Андрей был в студентах, новый Институт показался ему бурлящим, ярким, личностным. Так оно и было на самом деле. Люди в нем работали самые разные: одни после войны, другие – после лагеря, третьи, молодые, только что закончившие Московский или Ленинградский Университет и жаждавшие самоутверждения. При таком составе неизбежно столкновение личностей, характеров, сформированных в очень разных условиях и закаленных отчаянным бытом. В ту пору жизнь, казалось, кипела в коридорах. Месткомы, парткомы, советы… . Шла борьба. Кто-то отстаивал свое направление, кто-то боролся за все и против всех. Но преданность делу, науке, и очень серьезное к ней отношение объединяла борцов. Статью писали как в бой шли, готовые ответить за каждое слово, за каждую цифру. И очень охотно соглашались на сотрудничество. Понимали, что это может только обогатить их работу. (Нынешние молодые сотрудники не всегда знают обозначения осей на графиках, которые они публикуют в своих статьях, но это их нисколько не смущает. Что касается сотрудничества... . Сотрудничество в наше время часто имеет финансовую составляющую и по возможности избегается).

Руководил институтом Академик. Человек неуемной энергии, умный, обаятельный, но и умеющий быть жестким, он был химиком масштаба Страны. Конечно, он прекрасно знал, что в химии необходимы исследования строения различных соединений, но прежде всего он понимал химию как науку, способную решать задачи человеческой важности. И ставил соответствующие проблемы перед Институтом облагораживание обширных земель, переработка отвалов громадных промышленных предприятий, улучшение технологии на химическом комбинате в сибирском городе. В Институте он организовал проведение исследований по всем важным направлениям в химии, но не только. Понимая, что тайны строения молекул и химических процессов основаны на законах физики, он пригласил в Институт целый физический отдел с сотрудниками высокого уровня, создал вычислительный центр, организовал техническую поддержку для развития технологических разработок и многое другое. (Химики в нынешнем Институте достигли таких высот, на которых для них не осталось тайн, и физики оказались им совсем не нужны).

Андрея приняли хорошо, т. е. все мило улыбались и быстро определили позицию стажер-исследователь в группе, руководимой молодой еще женщиной-химиком, уже успевшей защитить кандидатскую. Ей нужно было научиться выращивать качественные кристаллы. Андрей же по специальности физик. В его голове все еще вихрем носились кванты, волновые пакеты, какие-то немыслимые поля, а его завели в комнату, где в одном углу стоял надтреснутый и замызганный письменный стол, а по другой стенке длинный химический, с бурыми пятнами неизвестного происхождения, и сказали, что ему необходимо научиться измерять то-то и то-то на установке, которую сам же и должен сделать.

В то время несложное научное оборудование делалось, в основном, самими сотрудниками, «на коленке», благо и экспериментальные запросы тоже были несложными. И Андрей, походив по знакомым и добыв нужные сведения, через недельку принялся за изготовление установки, т. е. начал пилить стальные уголки, мастерить стеллаж, сверлить огромное количество дырочек под резьбу или под болтик, паять примитивную схемку. Так или иначе, установка через пару месяцев была готова и Андрей, гордый и счастливый, восхищенно поглядывая на первое в своей жизни творение и поглаживая его свежевыкрашенные бока, уселся делать измерения.

Целый год все было хорошо. Андрей измерял, строил графички на миллиметровке, обдумывал, мучился догадками и сомнениями, обсуждал, т. е. делал все, что положено делать стажеру-исследователю, и даже написал (шефиня написала) первую в жизни статью. И тут грянул неожиданный удар прямо под дых (сколько их еще будет!). Как-то, делая уборку своего химического стола, Андрей наткнулся на множество рулончиков свернутой розоватой бумаги с какими-то едва различимыми кривыми на них. Он стал расспрашивать всех, кто был рядом, что это такое и чье. Молчание. Он спросил: может он рулончики выбросить? Опять молчание, но очень похожее на согласие. Андрей выбросил.

На следующий день в комнату стремительно ворвался завлаб и с порога коротко спросил, показывая на химический стол: где ИК-спектры? Андрей стал что-то лепетать в оправдание, но в ответ услышал: уволить. И уволил бы, но за Андрея вступился замдиректора, Иван Алексеевич Гончаров, только что, в результате изнурительной и продолжительной административной борьбы, сменивший на этом посту андреева завлаба. Неизвестно, Андрей ли ему понравился, или не хотелось терять молодые кадры, а, может, просто в пику завлабу, но Андрея он отстоял. Но через пару дней, когда немного отлегло и в голове прояснилось, до Андрея вдруг дошло, что 1) те, кого он спрашивал, знали о назначении этих рулончиков; 2) втайне желали, чтобы Андрей их выбросил; 3) тут же побежали и донесли завлабу. А поскольку спрашивал-то Андрей всего лишь одну сотрудницу, Свету Чистенькую, то искать «доброжелателя» долго не пришлось.

Под Новый год в лаборатории тянули Достоевского. В лаборатории было около двадцати сотрудников, а подписок на собрание сочинений Достоевского местком выделил только две, и нужно было тянуть жребий. Вообще-то, может быть, только двум людям из всех и нужен был Достоевский, но тянули все. Андрею отчаянно хотелось получить эту подписку, но не повезло. Зато повезло многодетному инженеру, которому Достоевский в тот момент был не особенно актуален. Андрей отвел счастливчика в сторону и предложил от подписки не отказываться, а тихонько передать ему. Тот охотно согласился, но о сговоре узнала Екатерина Антоновна, занимавшаяся распределением дефицита в лаборатории. Екатерина Антоновна, высокая и полная пожилая женщина, нрав имела крутой и непреклонный. В войну, как поговаривали, работала в сталинской «тройке». Узнав о сделке, она разгневалась и постановила: при грядущем распределении кроличьих шапок Андрея из списка претендентов исключить. И остался Андрей без новой шапки, но с подпиской на Достоевского. Впрочем, еще одну зиму он мог проходить и в старой шапке.

Рабочие будни

Как Андрей находит друзей и наживает врагов, становясь полноценным членом коллектива.

В первые же дни в Институте Андрей познакомился с Дантоном. Дантон был значительно старше Андрея, ему было уже под сорок. Светлый, среднего роста, с немного вытянутым лицом и высоким лбом, с большими грустными глазами, он походил на библейского мудреца. Спокойный, ироничный, не позволявший грубости, Дантон уже многое повидал в жизни, пережил голодное детство в эвакуации, работал в металлургическом цехе большого завода.

Попав в Институт, Дантон нашел, возможно, то, что ему больше всего не хватало в жизни: спокойное и не обремененное существование, интеллигентное окружение, возможность самому решать, что делать и чем заниматься. А любил он больше всего поговорить, немножко пофилософствовать, сыграть партию-другую в шахматы. С Андреем обращался практически на равных, но с отеческой ноткой. Андрей, с его неопытностью и вспыльчивым характером, вечно попадающий в какие-то передряги, пришелся Дантону как раз по вкусу: поучить его, посоветовать, немножко подтрунить над ним. Дантон работал на ставке инженера, и у него не было необходимости писать статьи, ежегодные отчеты, что его вполне устраивало. Андрей мог зайти к нему в любое время. Дантон либо сидел, задумавшись, за столом, либо расхаживал со штангенциркулем в руках вокруг своей установки, которую постоянно модернизировал. Установка эта никогда не включалась, поэтому Андрей так и не узнал, в чем ее суть и назначение.

Еще через год пришел Ося. Он тоже, как и Андрей, закончил физфак Университета, но, обладая отличной памятью, помнил все и знал все. Последней к ним примкнула Настя, веселая, двадцатидвухлетняя блондинка с длинными локонами и открытым, простым лицом. Вот так, сама собою, сформировалась теплая компания, на несколько лет ставшая неразлучной. Дантону в ней была отведена роль мягкого и спокойного наставника, Ося оказался интеллектуальным центром, Настя душой компании, Андрей всем понемножку и никем особенным. Конечно, Андрей любил Дантона. Наверное, в нем он находил то, чего ему явно недоставало: умение спокойно поразмыслить, беспристрастно оценить ситуацию и принять взвешенное решение.

В то время в Институте весьма энергично функционировали партком, местком и комитет комсомола. Действовали они, с одной стороны, довольно бесцеремонно, вмешиваясь во все, даже в частную жизнь сотрудников, но с другой осторожно, не решаясь выступить, например, против мнения директора. И если председателем Парткома обычно избирался (а по сути – назначался) один из солидных и авторитетных завлабов, то комсомолом руководили, как правило, молодые ребята, умные и образованные, но что-то ущербное в них все же было. Вероятно, они не любили много работать, как того требовало занятие наукой, а добиться быстрого успеха в жизни хотелось, и общественная работа должна была им в том помочь.

В самом деле, в то время в научной среде появились люди, которых называли «организаторами науки». Что это означает, мало кто понимал. Вроде бы ученые, но не совсем. Вроде бы что-то сделали, но что и когда неизвестно. Некоторые из этих людей добивались крупных должностей и званий, тогда их называли «большими организаторами науки». Почему это стало возможным? Вероятно, потому, что занятие наукой стало модой, а не призванием, как в прежние времена, и для слишком многих людей превратилось в обычную профессию, где можно было, если постараться, достичь приличную зарплату. (После Перестройки, когда в других областях появились возможности резко нарастить свои доходы, «организаторы» ушли из Науки).

«Организаторы» начинали свою карьеру, как правило, с общественной работы. Комитет комсомола возглавлял Миша Гриб, однокурсник Андрея, но только химик. И вот однажды Андрея вызвали на заседание комитета для обсуждения его поведения. Поводом послужило несдержанное выступление Андрея на общем комсомольском собрании. Миша, человек с большими амбициями, явно метивший в «организаторы науки», вел дело осторожно, чтобы не возник нежелательный скандал. Андрея стали поругивать, но не очень агрессивно. Миша, возможно, чувствовал, что если он перегнет палку, то Андрей может не сдержаться и как-нибудь резко выступить в его адрес.

И все бы прошло тихо и формально, но на комитете присутствовала Нина Владимировна, представитель парткома. Нина Владимировна была пожилой, одинокой женщиной, с трудной военной судьбой и незаметной должностью в Институте. В ее задачу входило следить за тем, чтобы молодые комсомольцы понимали дело правильно и выступали также правильно. Несколько раз она принималась выговаривать Андрею, что его моральные устои не отвечают принципам, которыми руководствовались, например, Павлик Морозов или Павка Корчагин. Андрей долго отмалчивался, но, наконец, не вытерпел и спросил:

Нина Владимировна, а Вы всегда придерживались этих принципов, даже когда Вам было 12-14 лет?

Да, конечно. отчеканила Нина Владимировна.

И с тех пор Ваше мировоззрение не изменилось?

Нет, не изменилось! с гордостью ответила Нина Владимировна.

Поздравляю Вас! коротко бросил Андрей и сел.

По залу пронесся смешок, а Нина Владимировна, вспыхнув, вскочила и гневно заявила, что Столяров безответственный и безнравственный человек, каким не место в комсомоле. Но собрание уже как-то стихло, накал упал, и все закончилось без принятия решения относительно Андрея. На следующий день Дантон мягко, по-отечески, журил Андрея, говорил, что Нина Владимировна пожилой человек, что с ней нужно быть потактичнее, но при этом на лице его блуждала лукавая улыбка.