Лучшие годы

В то время он работал в организации, ведающий приемкой для мясокомбината скота у окрестных колхозов и населения. Отец был начальником, а в штате, кроме него, состоял еще один человек, выполнявший функции сторожа. Надо сказать, рабочий график у отца был странным. Скот обычно сдавали только осенью, в августе-октябре, но массово, и тут приходилось работать так, что иногда даже не оставалось время для сна. Зато зимой и весной делать было практически нечего. В своей организации отец имел неограниченный доступ к тому, что в светском обществе стыдливо называют «органическим удобрением».

И вот однажды в мае отец пригнал два больших грузовика с этой «органикой». Из нее он соорудил два длинных, метров по десять, парника, вдоль забора в огороде, а мать посадила в них огурцы. Все утроилось как нельзя лучше, парники немножко «горели», подогревая всходы в еще прохладные весенние дни, и они быстро развивались. Каждый день отец сам поливал их, выливая по ведру воды в каждую лунку. Огурцы, наконец, выросли, зацвели, и пришло время собирать урожай.

В первый же раз собрали целый мешок огурцов! Родители ходили с довольными улыбками, а дети были просто счастливы. Они и не ожидали такого результата. Однако через два-три дня огурцы снова наросли и были собраны. Опять мешок! Родители по-прежнему улыбались, но уже как-то натянуто. После третьего сбора, превысившего предыдущие, отец, не готовый к такому развитию событий, загрустил. Он сел на крылечко и задумчиво опустил голову. Что делать? Куда их девать? Впереди еще почти месяц активной фазы созревания овоща, а все потребности семьи уже насыщены. Уничтожать выращенный урожай в деревне решится разве что сумасшедший, поэтому выход был только один: ходить по соседям и раздавать эти постылые огурцы, что и пришлось делать. Так что, в то лето ранних заморозков в начале августа ждали как избавления.

Самое странное, однако, заключалось в том, что этот урок отца не образумил. Через три-четыре года он примерно по тому же сценарию навыращивал малину. И тоже пришлось раздавать. Так замечательные поначалу идеи превращались в нечто противоположное.

Перед домом, через полоску земли, вмещавшую другую сторону улицы, начиналась гора. Сначала шел пригорок с редкими кряжистыми соснами, затем начиналась основная гора, густо поросшая мелкими сосенками. На пригорке раскинулось семейское кладбище (сибиряки «разместились» в другом месте). Весной расцветал багульник, и поляны на склоне горы из бурых становились розовыми. Ребятишки, конечно, сразу устремлялись в лес по двое, по трое, но настоящий праздник начинался только после дождя. Когда, наконец, долгожданный дождик проливался, все вокруг приобретало удивительную ясность и чистоту, даже слабые и смешанные запахи становились различимыми. И тут ребята гурьбой шли в лес. Нежные цветы багульника, набравшие влагу, становились сочными и сладкими. Дети, не избалованные конфетами, наслаждались, пощипывая цветочки каждый со своего кустика. К вкусу цветов примешивался волшебный запах веток багульника. Этот запах иногда вспоминался взрослому Ване, когда он просыпался ночью и долго лежал без сна. Но в том месте, где Ваня теперь жил, багульник не рос.

А ближе к осени в лесу появлялись грибы. Почва вокруг деревни была песчаная, лес - из мелкого сосняка, на земле – толстый слой хвои. Поэтому грибов, милых сердцу европейского жителя, белых, подберезовиков и др., деревенские жители никогда не видели и не знали. Зато в их лесу рос рыжик. Отличный рыжик, твердый, крепкий, чистый и в некоторые годы многочисленный. Были еще какие-то грибы, название которых не все и знали, но их за грибы не считали, а если попадались - пинали. Небольшую добычу, которую обычно приносили Ваня с Варварой, мать жарила с картошкой. Отличный получался ужин! А настоящий сбор, когда счет шел на ведра, делал уже отец со старшим братом в конце сентября, и все добытое солилось на зиму.

Ваня, оказавшись позднее жителем Западносибирских равнин, иногда собирал рыжики и в здешних лесах, но никакого удовлетворения не получал. Западносибирский рыжик значительно уступал Забайкальскому по всем характеристикам, а главное – по вкусу.

Как-то осенью Ваня с женой Лерой приехали к Ваниным родителям погостить. Конечно, пошли в лес посмотреть, как там рыжики? Лера привыкла собирать грибы в Ярославских лесах, где под огромной мохнатой елью на зеленой густой траве вдруг открывалась дружная крепкая семья во главе с самым большим и толстым красавцем-боровиком. Хоть бросай все и немедленно садись писать картину. И здесь она ожидала увидеть нечто подобное. Но ничего не было. Вокруг стояли худые сосенки, и унылая ровная хвоя под ними.

Неожиданно Ваня сделал два шага в сторону от тропы, зачем-то нагнулся и ковырнул ножичком хвою. В следующее мгновенье в его руках засверкал на солнце невесть откуда взявшийся рыжик. Твердый, словно деревянный, с еще мокрой от росы желто-оранжевой шляпкой, с идеальным рисунком пластинчатых спор и аккуратным ярким колечком среза на ножке. Ваня с Лерой полюбовались находкой, но при этом Лера выразила удивление по поводу истории ее обнаружения. Тогда Ваня объяснил, что искать-то нужно не сам гриб, он запрятан глубоко под хвоей, а небольшой холмик на хвое, как бы домик гриба.

Пошли дальше. Ваня продолжал нагибаться и вытаскивать рыжики, а Лере ничего не попадалось, хотя Ваня и показывал ей грибные хатки перед тем, как вскрыть их. Настроение Леры заметно ухудшилось, и она начала выражать недовольство тем, как сбор грибов происходит. Тогда Ваня подвел Леру прямо к грибному домику и предложил ей самой срезать рыжик. Но и в этом случае Лера не смогла его найти. Тут Лериному терпенью пришел конец, на глазах ее закипели слезы, она обвинила всех - лес, рыжики, а в первую очередь самого Ваню, - во враждебном к ней отношении, и потребовала немедленно отвести ее домой.

В новом доме Телегины стали обзаводиться домашним хозяйством. Первым делом купили пару десятков маленьких желтых цыплят. Дети были в восторге, ведь куры нанесут много яиц и дадут много вкусного мяса. Но вот цыплята подросли и из коробки, ставшей для них тесной, вывалились во двор. А с ними вывалилась и целая куча хлопот. Надо было постоянно следить, чтобы они не пролезли в огород. Надо было заготавливать им какой-то корм. Наконец, их двор, всегда такой чистый, стал опасным для хождения. Ваня это почувствовал особенно остро, так как все лето проводил босиком. Так что, эйфория по поводу легкого и сытного житья с курами как-то быстро прошла.

Потом одно время держали уток. Те же проблемы. К тому же мать почему-то брезговала есть утиные яйца. Она не объясняла, почему, и все остальные ели их обычным порядком. Яйца, как яйца, только покрупнее куриных и желток не желтый, а какой-то буро-синий.

Держали и поросенка. Поросенок хоть, слава богу, сидел в своей загородке и не бегал по двору, хотя летом, в жару, очень даже напоминал о себе в любом уголке двора. Ваня и поросенка невзлюбил, потому что родители вменили в Ванины обязанности каждый вечер заготавливать для него целое ведро крапивы, а потом, мелко порубив ее, заваривать кипятком пополам с вареной картошкой или комбикормом. Пока Ваня это делал, поросенок визжал от нетерпения. Он вообще все время хотел есть.

Но время шло, приходила осень, и поросенок превращался в тучную, сонную свинью. Наконец, наступал ноябрь. В деревне домашний скот забивают на ноябрьские праздники (7 ноября). Для этого есть несколько важных технических причин. Во-первых, кончается трава (подножный корм, как говорят крестьяне) и держать скотину становится невыгодным. Во-вторых, холодильников для хранения мяса в то время не было, и осенне-зимние холода решали эту проблему. В-третьих, если летом можно было прожить огородом, то зимой требовалось более серьезное питание. Наконец, праздник наступал!

У отца был знакомый, редкий специалист по забою скотины. Звали его старик Воробьев. Высокий, костлявый, с отвисшими усами, неторопливой походкой и неторопливой речью. Приглашался неизменно он. Отец с вечера приготовлял все, что нужно было для завтрашней операции: кучку дров для костра, свежую солому, чистые тряпки, ведра и прочее. Старик Воробьев приходил затемно, в начале пятого утра. Весь инструмент приносил с собой. Ване было любопытно посмотреть, как все происходит, и как только в доме начинали хлопать двери, вскакивал и Ваня.

Покурив махорку, старик Воробьев с отцом некоторое время ходили вокруг загородки, оценивая обстановку: как ведет себя жертва, куда ее загнать, где лучше встать и т.д. Наконец, старик Воробьев вставал на выбранную позицию, поднимал старое ружьишко и прицеливался. Раздавался негромкий хлопок, и оглушенная свинья падала на бок. Вот тут, если промедлить, животное может вскоре опомниться и начать с невыносимым визгом метаться в разные стороны, круша все на своем пути. Этого допустить ни в коем случае нельзя. Поэтому уже в следующее мгновение старик Воробьев, демонстрируя совсем не стариковскую живость, оказывался рядом с поверженным животным и наносил точный удар ножом. В наше время не принято описывать жестокие сцены, пропустим и мы следующие несколько минут.

Дальше начинался несуетливый процесс: мертвую уже свинью разрезали, вытаскивали внутренности, мыли, чистили, скребли, опаливали щетину на костре, удобно укладывали на солому, обливали кипятком и укрывали чистой тряпкой. И тут, о, мгновенье!, Ваню с Варварой сажали верхом на свинью! Наверное, это нужно было для того, чтобы свиная шкурка, наиважнейшая часть сала, хорошенько отпарилась и стала нежной и мягкой. Звать Ваню с Варварой не было необходимости, они давно уже тут вертелись. На дворе стояло ясное осеннее утро, солнце еще не взошло, в воздухе пахло паленой щетиной, и Ване с Варварой было очень хорошо сидеть на теплой, мягкой туше!

Так продолжалось минут десять-пятнадцать. Затем процесс разделки продолжался. Подходила мать с большим тазом и ей отрезали всего понемногу из различных мест: от печени, от сердца, от самого нежного мяса, какого-то особенного жира и бог знает, чего еще. Мать нарезала все это вместе большими кусками на огромную сковороду и готовила свежинку (так это называлось в деревне). Наконец, мужчины завершали дело, прибирали за собой, мыли руки, и все садились за стол. Старик Воробьев выпивал стаканчик водки, вытирал усы и первым цеплял на вилку кусок свежинки. Это время ушло, ушло! Никогда, никогда уже холодным предзимним утром Ваня не окажется за тесным деревенским столом в кругу дорогих ему людей и не попробует лучшее на свете блюдо свежинку!

Пару раз для Вани с Варварой покупались путевки в пионерлагерь. Лагерь этот располагался на Байкале, точнее, на берегу живописного теплого залива Сора. Жизнь в лагере была интересной. В заливе водилась рыба, и однажды ребята выловили толстого краснополосого окуня. Прямо напротив лагеря, метрах в двухстах, был небольшой заросший островок, и когда ребята тайком, в «мертвый час», перебрались на него на самодельном плоту, то обнаружили россыпи ежевики, какую Ваня видел впервые. Вокруг лагеря, в лесу, по болотам, было много другой ягоды, голубики (гонобобеля, как позднее говорила Ванина жена, отчего Ваня помирал со смеху, таким смешным казалось ему это не сибирское слово).

За голубикой ходили организованно, всем отрядом и со взрослыми, чтобы не заблудиться. Байкальский лес, конечно, очень сильно отличался от того, что был в Ваниной деревне: смешанный, даже больше лиственный, какой-то беспорядочный, дикий, с завалами и бесконечными мшистыми кочками, пронзительным запахом можжевельника. На болотистых полянах изредка стояли голые обломанные стволы берез. По дороге приходилось переходить ветхий, но высокий горбатый мост из тоненьких жердочек, построенный, как говорили, еще декабристами. И запах болота, и мертвые березы, и мостик создавали ощущение нереальности, пронзающей сознание. Позднее похожие пейзажи Ваня видел в фильмах Тарковского.

В один из таких походов небольшая кучка ребят с Ваней и Варварой немножко увлеклась голубикой, заговорилась, перестала оглядываться на всех и, в конце концов, отбилась от основной группы. Через пару часов солнце уже стало клониться к горизонту и ребята, подняв головы, вдруг обнаружили, что вокруг никого нет, они остались одни и нужно как-то возвращаться в лагерь. Конечно, испугались, заволновались, а некоторые даже и заплакали, но, побродив по лесу, неожиданно наткнулись на дорогу, которая, к счастью, была единственной в этих местах. По солнцу взяли нужное направление, и не торопясь пошли. Когда в лесу наступили вечерние сумерки, ребята вдруг увидели много бегущих им навстречу людей. Оказалось, что, когда основная группа вернулась в лагерь и выяснилось, что нескольких ребят не хватает, была объявлена тревога и все старшие отряды были высланы на поиск. Но только они успели выйти из лагеря, как наткнулись на потерявшихся.

На следующее утро в лагере детей построили на линейку, а провинившихся поставили перед всеми и начали их ругать. Ваня в первый раз стоял перед линейкой, слушал, что о них говорят, но к себе это как-то не относил. Он понимал, что их ругают за вчерашнее, но в чем их вина – не понимал.

Прошли положенные три недели, и Ваня с Варварой вернулись домой. Как-то утром, когда родители ушли на работу, Ваня с Варварой выполняли мелкую домашнюю работу, на разные лады распевая песню. Голоса у обоих были крепкие, звонкие, и пели они слаженно, в свое удовольствие. И все бы ничего, но вся песня состояла всего лишь из двух слов, одно из которых цензор, будь он школьником, может, и пропустил бы, а взрослый – ни за что. Ваня с Варварой знали, конечно, значение этого слова, но бранный его смысл до них еще не доходил со взрослой прямотой, потому пели мощно, широко, так, что слышно было и во дворе.

Неожиданно залаяла Дамка, и они услышали, как кто-то поднимается по ступенькам дома. Дверь отворилась, и вошел их бывший пионервожатый, Валерий Семенович, с молодой девушкой. Оказалось, что Валерий Семенович приехал в Ванину деревню в гости к своей сестре и с ней решил навестить Ваню с Варварой, которые ему почему-то запомнились. Валерий Семенович с сестрой, войдя, обнаружили некоторое смущение, а Ваня с Варварой вообще готовы были провалиться сквозь землю. Но, однако, сели, поговорили, а когда гости стали уходить, Варвара предложила им на дорогу небольшой пакет с огурцами. Гости вежливо отказались и вышли, но Варвара, подумав, догнала их уже на улице и умудрилась все-таки впихнуть им свой подарок.

Глава IV. В ожидании перемен

Шло время, и Ваня с Варварой доучились до старших классов. Ваню обучение не особенно затрудняло, наоборот, постепенно он стал чувствовать, что ему немножко не хватает того, что учителя дают на уроках, особенно по физике и математике. И он стал рыться в библиотеке и захаживать в книжный магазин в надежде найти литературу, более содержательную, чем школьные учебники. Однажды ему сильно повезло: в книжный магазин поступил толстый том по элементарной математике, написанный профессором Московского университета. Ваня книгу, конечно, купил, и, занимаясь по ней последние два года школы, нашел очень много для себя интересного и нового. А вот аналогичной книги по физике не оказалось, и пришлось читать в основном научно-популярные книжонки, интересные, но Ване хотелось чего-то большего.

Учителя в школе Ваню любили, но стали поглядывать как-то осторожно. Однажды в десятом (предпоследнем) классе Александра Николаевна, учительница математики, предложила на уроке решить задачу. Походив между рядами парт и с удовлетворением посмотрев, как работают ученики, она внезапно обратилась к Ване:

Телегин, а ты почему не решаешь?

Я уже решил.

Как ты решил, если даже ручку в руки не брал?

Я в уме решил.

Ах, в уме! Ну, тогда выходи к доске и рассказывай.

Пришлось Ване это сделать. Александра Николаевна молча выслушала и поставила пятерку.

Литературу Ваня тоже любил и читал все подряд, и, странное дело, ему все нравилось! Нравились авторы, которые, как позже выяснил Ваня, стояли на противоположных концах писательского рейтинга. Попав через несколько лет в продвинутое в смысле знания литературы общество, Ваня с ужасом обнаружил, как не развито его собственное представление о ней. Оказалось, что некоторых нравившихся ему писателей и упоминать то было нельзя, разве что в уничижительном контексте. Справедливости, однако, ради следует сказать, что переоценка значимости того или иного писателя шла у Вани всю жизнь. И только в старости он очертил для себя сравнительно небольшой круг авторов, состоящий, в основном, из русских классиков, которых только и стоило читать.

И только одно произведение, прочитанное в школе, вызвало у Вани отторжение, если не возмущение. Это «Крейцерова соната» Толстого. Но причиной тому стал, по-видимому, Ванин возраст. В то время он относил не только сверстниц, но даже и женщин постарше к существам непорочным, как бы бестелесным вовсе, отказывая им в возможности иметь даже обычные физиологические надобности, и любой намек на их несовершенство в Ванином понимании вызывал глубокое его неприятие. И тут Ваня встречается с описанием компании, разгульной и развратной, где женщины выглядели совсем не такими невинными, какими рисовались в его воображении. Нет, юный Ваня решительно не согласился с мнением великого старца!

Вообще в эти годы и позднее, когда Ваня уехал из дома, он как-то очень остро стал чувствовать «плохих людей». Ему казалось, что «плохой человек» выдает себя взглядом, голосом, даже походкой и очень удивлялся, когда другие не замечали этого. Скорее всего, эта Ванина чувствительность была реакцией на его собственную, еще детскую беззащитность в те годы: он входил во взрослую жизнь с неокрепшим характером, не отличаясь умением правильно понимать происходящее вокруг, еще не имея друзей (покровителей у него не было никогда), т.е. без всего того, что создает в человеке уверенность в себе. Отсюда и излишняя настороженность и даже подозрительность, которые Ваня ошибочно принимал за способность разбираться в людях. Еще позднее, утвердившись в жизни, Ваня как-то незаметно утратил эту «способность».

В отрочестве Ваня был впечатлителен и часто «падал в любовь», как говорят англичане. Первое увлечение настигло его лет в десять, когда он неожиданно почувствовал, что одна из девчонок класса как-то особенно ему приятна. У нее были голубые глаза, которые вдруг начинали искриться, когда она улыбалась, тоненькая стройная фигурка и светло-русые волосы. Потом Ваня влюбился в учительницу. Потом в другую, еще даже не учительницу, а только проходившую в школе преддипломную практику. Наконец, в старших классах дело дошло до как бы официальной дружбы с девочкой из их класса, дружбы, одобренной как малышней, так и учителями. Однако легкости в общении с дамами Ваня так никогда и не научился. В присутствии же тех, кто ему нравился, все больше отмалчивался, и эта особенность замечательно сохранилась в нем на всю его жизнь, часто вызывая недоумение у знакомых.

В то время школа была самым красивым зданием в деревне. Длинная, в два этажа, из ставшего темно-коричневым от времени дерева, с узкой, рельефной кладки, вертикальной разделкой посередине из побеленного кирпича, школа стояла в центре села и несколько в глубине от дороги, а перед нею размещался обширный парк с большими тополями и разросшимися кустами. Недалеко от школы силами старших школьников построили спортзал, а на завершающем этапе, когда нужно было провести отделку внутри и снаружи, старшим оказался как раз Ванин класс. И пришлось Ване с одноклассниками осваивать профессию штукатура и половину лета применять ее на деле. А осенью, когда строительство было завершено, всем ребятам-штукатурам, включая Ваню, на школьной линейке под удивленные возгласы ошарашенных малышей были торжественно вручены подарки невиданной в то время щедрости – наручные часы.

Шли годы. Школа окончательно обветшала, и ее снесли, а на освободившемся месте поставили серое унылое здание банка. Школу же, и тоже в виде серой бетонной коробки, построили на обочине села, на бывшем стадионе, который почему-то стал ненужным. А еще через некоторое время в селе объявился щуплый чернявый мужичонка, невесть откуда взявшийся, немытый и нечёсаный, и отрекомендовал себя духовным отцом всех сельчан. По его инициативе спортзал, тоже ставший ненужным, был снесен, а на его месте воздвигнута церковь. Время, в которое Ваня учился в школе, посланник божий объявил мракобесием, и только теперь, по его словам, наступило просветление.

Всю зиму в десятом классе Ваня проходил, непрерывно кашляя от простуды. Он решил: так дальше жить нельзя. Пришло лето, стало жарко, и однажды июльским утром Ваня пришел в огород, зачерпнул в бочке ведро воды и вылил на себя. На следующее утро Ваня повторил процедуру. И так каждое утро. Вскоре жара спала, стало просто тепло, а потом и вовсе прохладно. Но Ваня не менял утреннее расписание. Воды в бочке уже не было, пришлось набирать ее в колодце. Наконец, наступило утро, когда Ваня, проснувшись, обнаружил за окном снег. Выйдя из дома, он помахал немного руками и попрыгал для разогрева, потом взял в руки ведро и раздетый, босиком, пошел к колодцу, набрал воды и вылил на себя. Растерся, как обычно, полотенцем, и постоял на солнышке. Отличное ощущение тепла, идущего изнутри, от молодой Ваниной крови! В январе, когда установились морозы под 40, Ваня, как ни в чем ни бывало, продолжал свои утренние экзерсисы. Мать, со страхом глядя на Ваню из узкой продушины в стене, сдавленным голосом кричала:

Ванька, заходи сейчас же, простынешь!

Но Ваня не слушался. Более того, осмелел настолько, что днем, раздевшись, стал демонстративно расхаживать босиком по двору, приговаривая: «Вот, посмотрите, даже дед Антон так не может!». На следующий год, когда Ваня оказался очень далеко от дома, он, хоть и пытался, не нашел возможности продолжать закаливание. Но даже той одной зимы ему хватило, чтобы лет до тридцати пяти жить, практически ничем не болея.

Закончился одиннадцатый класс. Ваня за учебу получил золотую медаль. На выпускном вечере учителя смотрели на бывших учеников уже почти как на равных. Некоторые учителя помоложе даже танцевали с выпускниками. Да и было с кем! Ребята в классе были рослыми, красивыми, о девчонках и говорить нечего! К тому же, за годы учебы так привыкли друг к другу, что стали как бы своими. Уже под утро, когда светало, решили пройти по селу в последний раз вместе. Шли не торопясь, в один ряд, во всю ширину улицы. Было пусто, но около ворот одного из домов стояла старушонка в семейском сарафане и с любопытством вглядывалась в процессию. Вдруг лицо ее выразило крайнее изумление, она выкинула вперед руку и, тыча пальцем, громко вскричала:

В-о-о-о-й, гляньте, Ванька-то!

Эта была бабка Антошиха.

А еще через месяц Ваня сел в Городе в поезд и впервые поехал из дома, далеко на Запад, еще не зная, как круто поворачивается его судьба.

Послесловие

Прошли годы. Ваня выучился, обзавелся семьей, вырастил детей и сделал много чего еще. Но с некоторых пор Ваню часто стал тревожить один и тот же сон: он должен лететь домой, к родителям, но в последний момент обязательно происходит что-то, мешающее ему попасть в самолет. То билет теряется, то какие-то необходимые вещи пропадают, то такси застревает на полдороге в аэропорт. «Как же так?» убивался во сне Ваня, «опять не смог попасть домой, туда, где его любят и ждут, надеются на него, и где его душе спокойно, как ни в каком другом месте на Земле». И Ваня просыпался с тяжелым камнем на сердце. Так продолжалось не один год. Поначалу Ваня думал, что тоска по ушедшим родителям и родным местам вызывают в темных закоулках его подсознания эти бередящие сердце сны. Но вот недавно Ване приснилось, что все, ничто больше не мешает, все преграды устранены, и он вполне способен вовремя приехать в аэропорт и сесть в самолет. Впервые он проснулся спокойным. Он понял, наконец, что на самом деле означает и этот сон, и этот самолет, и что он обязательно в него попадет, но спешить с рейсом нет смысла.

2017 г.

ГОРОДОК

Он задрожит миражом,

он откликнется эхом …

Ю. Кукин, «Город»

Экзамены

Гоша заболел Городком сразу и надолго. Живя в нем многие годы, Гоша, в конце концов, привык ко всему и считал, что по-другому и быть не должно. Но стоило случайно отъехать на несколько автобусных остановок и очутиться в среде окраины уже не Городка, а Большого Города, Гоша начинал понимать, как крупно ему повезло с Городком. Чтобы это постигнуть, мало просто жить в Городке, нужно быть его частью.

Впервые Гоша попал в Городок безоблачным июльским утром 196.. года. Сойдя на автобусной остановке, Гоша оказался в точке, из которой просматривались практически все институты Городка, а прямо перед ним, через дорогу, возвышался Институт ядерной физики, о чем возвещала широкая надпись на фасаде. А причудливые картинки, изображавшие траектории не то электронов в атоме, не то еще каких-то таинственных частиц, откровенно сулили Гоше необыкновенные переживания в будущем, если удастся прикоснуться к этому миру.