Одиннадцать домов

ELEVEN HOUSES

By Colleen Oakes

© Мария Торчинская, перевод на русский язык, 2025

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

Soda Press

Text © 2024 by Colleen Oakes

Jacket, interior, and map illustration © 2024 by Jingkun Qiao

Посвящается моему папе – моему маяку.

Как бы мне хотелось, чтобы ты был всегда

Годы штормов на острове Уэймут:

1790, 1800, 1809, 1817, 1827, 1836, 1846, 1856, 1864, 1876, 1882, 1890, 1899, 1908, 1916, 1926, 1935, 1945, 1953, 1963, 1971, 1980, 1990, 1998, 2000, 2012…

Одиннадцать домов Уэймута

Кэбот. Первый дом от моря. Управление и власть. Потомки людей Железа.

Поуп. Второй дом от моря. Искусство и оборона. Потомки людей Бумаги.

Маклауд. Третий дом от моря. История и языки. Потомки людей Железа.

Пеллетье. Четвертый дом от моря. Вера и эксцентричность. Потомки людей Соли.

Никерсон. Пятый дом от моря. Современность и гордость. Потомки людей Соли.

Минтус. Шестой дом от моря. Медицина и мрачность. Потомки людей Бумаги.

Бодмалл. Седьмой дом от моря. Долг и благочестие. Потомки людей Железа.

Гиллис. Восьмой дом от моря. Жизнерадостность и плодовитость. Потомки людей Соли.

Де Рош. Девятый дом от моря. Элитарность и книжность. Потомки людей Бумаги.

Граймс. Десятый дом от моря. Ум и воинственность. Потомки людей Железа.

Беври. Последний дом от моря. Таинственность и обаяние. Потомки людей Соли.

Наш народ здесь не останется, ведь это – место смерти.

Примечание Рида Маклауда: Поскольку микмаки передавали свои предания изустно, эта цитата из местной легенды не может быть подтверждена письменно.

Остров Уэймут,

Тридцать миль на восток от города Глейс-Бей,

канадская провинция Новая Шотландия,

20 мая 2018

Глава первая

Мертвые, ждущие в морских глубинах, шумели сегодня больше обычного, – а может, мне так показалось, потому что в последнее время я всегда хожу одна. Так или иначе, но их вой фоном звучит у меня в ушах, как гул самолета. Он звучит всегда, всю мою жизнь.

Я взбираюсь на холм по утренней прохладе, направляясь к оконечности острова, и в стотысячный раз мечтаю учиться дома, как сестра. Я пробовала уговорить Джеффа, но он сказал нет. Мне обязательно надо таскаться в школу, ежась всю дорогу. Наверное, он просто не хочет, чтобы я путалась у него под ногами, клянча печенье. Ветер треплет и путает мне волосы, кидает кудряшки в мои опухшие глаза. Я плохо спала; невозможно выспаться, если твоя ненормальная сестра обожает трепаться по ночам. Выгляжу ужасно. Шум из моря становится громче.

– Черт, да заткнитесь вы! – ору я.

Но мертвые не слушают меня. Никогда.

На вершине холма я смотрю на часы – до начала урока осталось три минуты. Значит, успею поболтать с Норой, но при этом не придется слишком долго выдерживать косые взгляды окружающих. Снизу до меня уже доносятся возбужденные голоса сверстников. Они говорят все время, постоянно. Я их люблю – правда люблю, – но ребята, вместе с которыми я выросла на этом острове, никогда не понимали, что «одна» и «одинока» – не всегда то же самое.

Как только я пересекаю луг, заросший дикой морковью, становится видна Уэймутская школа на один класс, расположенная у подножия холма. От здания школы стремительно, словно птица, выпорхнувшая из клетки, отделяется нечто, и я облегченно выдыхаю, как будто до этого ждала, затаив дыхание. Это мчится Нора.

Я уже на середине спуска, и она летит мне навстречу. За ее спиной яростно раскачиваются длинные, медового оттенка косы. У меня екает сердце. Почему она так несется? В чем дело? Нора никогда не бегает – в этом мы с ней совпадаем. Но чем я ближе к школе, тем лучше видна широкая улыбка подруги. У Норы такой довольный вид, будто ей лет двенадцать. Сложив руки на груди, слежу, как она перелезает через низкую деревянную школьную ограду и цепляется платьем-свитером за гвоздь.

– Блин! – она вскрикивает негромко, но мне уже слышно.

Тут же раздается треск ткани, и я невольно ухмыляюсь. Типичная Нора, у которой не хватает терпения аккуратно отцепить платье от гвоздя. Ее кроткая бедняжка мать не успевает чинить одежду.

Лучшая подруга налетает на меня ураганом солнечного сияния, и я заранее группируюсь, чтобы выдержать натиск. Нора делает последний рывок; за ней тянется серая шерстяная нить, другим концом все еще висящая на гвозде.

– Господи, Мейбл, где тебя носит? Сегодня утром такое случилось, ты не поверишь! В прямом смысле не поверишь. Никто не может поверить, – громко выпаливает она.

Я спокойно тянусь, чтобы снять нить и убрать зацепку на ее платье.

– Не слишком ли рано для таких страстей? Кто-то умирает? Может, мистер Маклауд заболел и отменили уроки?

Я слежу за своим тоном, не хочу, чтобы в голосе проскользнула скука или осуждение. Нора тут ни при чем; просто я за всю свою жизнь ни разу не взволновалась так, как подруга волнуется каждую секунду. Удивительно, что мы вообще подружились, но я очень благодарна за это судьбе – на Уэймуте непросто найти настоящего друга. Особенно когда ты напоминаешь окружающим то, о чем хочется забыть, как о мертвом мотыльке на подоконнике.

У нас на острове Уэймут все очень милые, но вечно настороженные. Горе здесь слишком заразное.

– Нет, никто не умирает, все гораздо лучше! И уроки не отменили, к сожалению.

Нора делает паузу, собираясь с мыслями. Ее щеки в россыпи веснушек розовеют – она любит торжественность. Но я не выдерживаю.

– Нора… ну давай уже! Говори!

– Ты совершенно не готова к тому, Мейбл Беври, что у нас в классе сидит новенький мальчик.

Я действительно не ожидала ничего подобного и замираю, пытаясь осмыслить это очевидное вранье.

– Что? Нет. Нора, не может быть… – Подруга бросает на меня возмущенный взгляд, и я умолкаю на полуслове. Потом восклицаю: – Но как?

Я настолько удивлена и растеряна, что Нора взвизгивает от удовольствия.

– Знаю, это против правил, да? Но это правда!

Я качаю головой. Нет. Не может быть никакого новенького, потому что на острове Уэймут запрещено все новое. Навсегда. Конечно, иногда до нас добредает какой-нибудь помешанный на тайнах американский турист и, не доверяя собственному инстинкту самосохранения, переходит по мосту Леты, но это совсем другое. К тому же стоит туристу перейти мост, как его охватывает необъяснимый ужас и он, позабыв обо всем на свете, мчится сломя голову обратно в Глейс-Бей. Внутреннее состояние не позволяет ему остаться. За все годы жизни на Уэймуте в городе ни разу не появлялись новые жители, уж совершенно точно – не новенький парень нашего возраста. Мой мозг никак не может принять информацию, и в голове кувыркаются бессвязные мысли. Есть в этом что-то странное, и в сердце зарождается тревога. В моем неверии появляется брешь.

– Но… кто он? А Триумвирату об этом известно?

– Да какая разница! – выдает Нора, вскинув бровь. – Я уверена, что Триумвират в курсе, но главное – то, что он здесь, и, кстати, он довольно симпатичный. Не мой типаж, но, может быть, твой?

Нора во всем ищет романтику, любую, и ее можно понять. У нас на острове ужасно скучно… до тех пор, пока не перестает быть скучно.

– Мой типаж? – хмурюсь я. – Это какой же, а, Нора?

Она начинает загибать пальцы.

– Во-первых, он хмурый. Во-вторых, ехидный и колючий, а в‐третьих, что самое главное, – он не местный.

Под этим подразумевается «Он ничего не знает про вашу странную семью». Я заливаюсь краской стыда, но Нора этого не замечает.

– Его зовут Майлз, это все, что мне известно. Эрик уже бесится, конечно.

Я закатываю глаза.

– Естественно. Никто не смеет находиться в центре внимания, кроме его величества Эрика Поупа. Он бесился весь год.

Спешу переменить тему и стараюсь ничем не выдать, что Нора с одного раза четко определила мой типаж. Делаю равнодушное лицо, чтобы сбить ее со следа.

Нора хватает меня за руку.

– Я же вижу, что ты притворяешься, будто тебе все равно. Прекрати, Мейбл Беври. Может, у нас тут станет малость поживее, а ведь это то, что тебе надо, разве нет?

– Нора, успокойся. Я в порядке.

Она бросает на меня разочарованный взгляд – ей так не хватает сильных чувств, а от кислятины Мейбл их разве добьешься? Я постоянно борюсь с собой, пытаясь контролировать ум и сердце, Нора же мчится по жизни как гроза – такие нередко налетают на наш остров. Я завидую этой ее способности, но быть такой же не хочу.

По-моему, чувствительность – это боль; ну пусть Нора ее и получает, если хочет.

И все же, конечно, у меня есть вопросы.

– Почему ему позволили остаться? Где он живет? Как он вообще попал на остров? – выпаливаю я без остановки, нервно потирая пальцами маленький шрам возле уха, оставшийся на память о последнем Шторме.

Нора перехватывает мою руку.

– Ты трогаешь его, когда волнуешься, подружка.

Она отводит от моего лица каштановые кудряшки, и я хлопаю ее по руке. В ответ Нора хлопает по руке меня, и пару мгновений мы бодро шлепаем друг по другу ладонями, совсем как в детстве.

– Пошли скорее, вот-вот будет звонок. Если опоздаешь, у мистера Маклауда случится приступ бешенства. – Нора мчится вперед, не оглядываясь. – Ты еще не видела, какие у новенького волосы и сумка.

– И что особенного в его сумке? – Я взваливаю на спину собственный рюкзак с таким вздохом, словно это рыцарские доспехи.

– Сейчас увидишь, – улыбается она.

– Хорошо, но я все равно не побегу вниз сломя голову, как ненормальная фанатка. Ты уже скомпрометировала себя, когда поскакала мне навстречу. Мальчики – даже новенькие – того не стоят. Сначала он разбивает тебе сердце, а потом сидишь и смотришь, как он играет в видеоигры.

Нора бросает на меня сумрачный взгляд, в котором читается: «Не смей так говорить про Эдмунда», – но я делаю вид, что не заметила.

Под нашими ботинками похрустывают первые семена вереска. Сейчас на острове Уэймут конец мая, а всего месяц назад трава была еще покрыта инеем. Но майские ветры принесли лето; я чувствую его на языке. У здешнего лета вкус дыма костра, солоноватых раковых хвостов и ежевики, украденной в саду Де Рошей. Летом на Уэймуте возникает чувство, которое, наверное, во внешнем мире есть всегда, – чувство, что повсюду перед тобой открывается множество возможностей.

На фоне рябого от облаков неба четко вырисовывается колокольня на школьной крыше. Над тяжелым медным колоколом гордо высится эмблема острова Уэймут: гребень в форме ворот, перекрытых, точно решеткой, одиннадцатью копьями, и каждое символизирует одну из семей острова.

Предполагается, что колокольня – наша реликвия, память о Шторме 1846 года, «столп нашей общины», но, честно говоря, мне она всегда казалась довольно мрачной, да еще и смахивающей на фаллический символ, хотя Триумвират вряд ли был бы в восторге от моего мнения.

Нора распахивает двойную дверь и первой врывается в школу; я прячусь у нее за спиной. Мистер Маклауд, наш летописец и единственный учитель еще с тех пор, как я пошла в первый класс, стоит неподалеку от входа, уткнувшись носом в книжку, как Икабод Крейн. Когда мы вбегаем, он даже не поднимает головы. Никогда не поднимает.[1]

Перед ним ровными рядами, как усталые солдаты, стоят двадцать деревянных парт. Внезапно я вижу нашу школу глазами этого новенького; наверное, все тут кажется ему ужасно странным. Старое колониальное здание, колокольня, гудение дорогого компьютера мистера Маклауда. Новенький ведь не знает, что истертые деревянные доски у нас под ногами были уложены руками моих предков и что развешенные в классе аппликации, изображающие одиннадцать гербов, – честь и гордость наших домов. Я смотрю на них, щурясь. Самый роскошный герб – поделка братьев Никерсонов. По центру аппликации вьется серая река; один ее берег покрыт кусками золота, другой – пеплом. Я уверена, что мать Эдмунда и Слоуна специально заказала сусальное золото, чтобы получилось как можно натуральнее. Кроме того, я почти уверена, что Энджи Никерсон мастерила этот герб сама.

Корделия Поуп, она же – сестра Эрика Поупа, которую я не люблю больше всех в классе, очень хорошо рисует, я вынуждена это признать. На ее гербе грубо порезанные полоски черного сланца образуют сложную геометрическую фигуру, которая изображает волну-убийцу. Абра Де Рош сделала часы, сложенные из частей человеческого тела; на гербе Вэна Граймса изображен ров, сделанный из скрученной бумаги и соли, – рядом с их домом действительно есть ров.

Самый последний герб в этом ряду, пристроившийся у задней двери, – мой. Это корявый набросок моего дома на черном фоне, а вокруг дома летают два призрака. Они нарисованы мелом и оттого слегка смазались. На гербе будто крупными буквами написано: «Вообще не старалась». Мистер Маклауд был очень недоволен и поставил мне тройку с минусом, за что пришлось расплатиться выходными дома с Джеффом. Как по мне, тройка с минусом – не так уж плохо, особенно если учесть, что я сооружала герб с утра пораньше из того, что нашлось в старых запасах рисовальных принадлежностей, которые валялись в комнате Гали.

Нора уносится вперед, а я ставлю рюкзак возле стола и автоматически провожу руками по фразе, вырезанной с его внутренней стороны: «Здесь была Айла». Фраза напоминает мне о том, что когда-то, давным-давно, моя мама тоже сидела в этом классе. Каждый раз, когда мне становится скучно на уроке – что случается довольно часто, – я обвожу надпись пальцами. Мне нравится представлять маму, полную задора, с каштановыми волосами, стянутыми в тугой конский хвост.

Такой она была до Шторма.

Я слышу вокруг шепот, отдающийся эхом в передней части класса. Девочки – и, кажется, некоторые мальчики – не в силах скрыть волнение по поводу нового ученика. Нора подлетает к ним и тут же вступает в разговор; никто и ничто не помешает ей участвовать в общем оживлении, и она не упустит ни минуты этого удовольствия.

И тут я замечаю его силуэт. Новенький сидит, скрючившись, за самой дальней партой в углу. Никто не сидел за ней с тех пор, как в Шторм 2012 года погиб Чарли Минтус. В этом же Шторме погиб и мой папа. Согнувшийся крючком парень с недоумением разглядывает гербы, явно гадая, куда его занесло. Он склоняет голову набок, и прядь черных волос падает ему на лицо, а у меня екает сердце. «Действительно симпатичный, – думаю я и тут же понимаю, что он с глубоким отвращением смотрит на мой герб. – Господи, герб и правда ужасный».

Выждав мгновение, решаю сесть возле новичка. Это очень смело и совсем не в моем духе, но я так хорошо знаю, что чувствует в этой школе человек, на которого все косятся. Стараясь не сверлить его взглядом, небрежно устраиваюсь за соседним столом, словно всегда там сижу, и слышу, как где-то впереди взвизгивает Нора. «Убью ее», – думаю я, но не успеваю поздороваться с новеньким – он меня опережает.

– Привет, – говорит он, и все вокруг замирает.

Томас Кэбот, май 1790 года

Я начинаю подозревать, что мы, акадийцы, неправильно поняли причину, по которой оказались здесь, на Уэймуте. Взаимная вражда, существовавшая между семьями, когда мы только прибыли сюда, была забыта во время потустороннего Шторма, но я вынужден с прискорбием сообщить, что и большинство людей погибло. Из сотен прибывших уцелело лишь одиннадцать семей. Все мы оказались пойманы этой ужасной сетью.

Пусть же добрый и великодушный Господь нашей прежней родины возьмет нас под свою защиту, ибо мы боимся, что попали во владения дьявола, и нет посредника между нами, который спасет нас.

Примечание Рида Маклауда: Это первое письменное упоминание о Шторме после прибытия акадийцев в 1790 году. Документ был обнаружен в бутылке из-под вина, которую откопали в земляном погребе Кэботов в 1862 году.

Глава вторая

– Привет, – говорит он.

Голос у него гораздо ниже, чем я себе представляла. Я оборачиваюсь, чтобы ответить вежливой улыбкой, но мгновенно забываю об этом, потому что… Боже. Он весь такой новенький и блестящий. Не знаю, правда ли он симпатичный, или мне так кажется просто потому, что я всю жизнь смотрела на одни и те же, уже не вызывающие ничего, кроме скуки, лица, но от него невозможно отвести взгляд. У парня заметно азиатское происхождение – оливковая кожа и густые волосы цвета воронова крыла, зачесанные с обеих сторон назад и приподнятые волной. Лицо у него красивое и грустное, с большим носом и высокими скулами. Он оставляет впечатление умного и крутого; похож на парней из фильмов, которые подмигивают героине через стол, уговаривают ее совершить какой-нибудь дерзкий поступок или вступить в секту. Глаза у него глубокого карего цвета, а вокруг запястья – довольно неуклюжая татуировка в виде черной ленты. Мне хочется провести по ней пальцем. На острове ни у кого нет татуировок. Парень распластался по парте, как одеяло, и смотрит прямо на меня.

Его губы изгибаются в полуулыбке, и я вдруг осознаю, что сама-то выгляжу далеко не круто – с нечесаной копной каштановых волос, в черной водолазке, подпирающей подбородок; в джинсах, заправленных в высокие резиновые сапоги. Откуда же мне было знать, что сегодня – единственный день в моей жизни, когда мне, возможно, будет не все равно, как я выгляжу. Нет, у меня мой стандартный вид «фанатка походов». А могла бы хоть попробовать придать себе крутости, чтобы не быть «девчонкой, вечно читающей на автобусной остановке», как выразился Эдмунд Никерсон.

Новенький подается вперед, одной рукой сжав край стола. Он так пристально на меня смотрит, что хочется уставиться в ответ или кинуться бежать. Не знаю, чего больше. Тут парень, видимо, понимает, что надо умерить пыл, и отклоняется назад.

– Интересно у вас тут… э-э-э… Школьное здание такое… И мне нравятся эти жутковатые пергаменты, они создают атмосферу.

Пока он говорит, я успеваю разглядеть меж его искривленных губ абсолютно ровные зубы. Поскольку я не отвечаю, он с трудом выдавливает неловкую улыбку, наверняка какую-нибудь двадцатую по счету за этот день.

«Скажи же ему что-нибудь, идиотка!»

– Я Майлз, – сообщает парень, преодолевая мое смущенное молчание, и протягивает мне руку.

После долгой паузы я ее пожимаю. Такой деловитый жест, но мне приятно прикосновение его теплых пальцев к моим, прохладным. Меня охватывает странное ощущение, и я поспешно отдергиваю руку.

– Я Мейбл из дома Беври. А вон тот… ураганчик – моя подруга Нора Гиллис. – Я показываю на Нору, и она, махнув рукой, прячется за тремя другими девочками. – И честное слово, она вообще-то нормальная. Почти всегда.

– Что это значит? Дом Беври? – спрашивает он.

«Господи, зачем я это сказала? Наверное, для обычного человека это звучит дико!»

– Э, м-м-м… извини. Это место, где я живу. Самый последний дом от моря.

Майлз кивает. Мне кажется, что он не понял, о чем я, но тут он выдает:

– Ну, тогда я, значит, Майлз из дома Кэботов. Я переехал сюда три дня назад, и… м-да… – Он умолкает, как бы намекая на то, как здесь все странно.

При звуках его имени у меня перед глазами закручивается вихрь. Кэбот. Господи, он произнес это так небрежно, как любое другое имя. Парень даже не догадывается, что значит быть Кэботом на нашем острове. Он не понимает, что его имя здесь самое почетное; что его дом стоит ближе всех к морю, на первой линии обороны острова. Вся власть на Уэймуте принадлежит Кэботам. Неудивительно, что школа прямо-таки гудит от возбуждения; наверное, все уже знают.

– То есть ты двоюродный брат или?.. – Я стараюсь говорить спокойно и безмятежно, хотя меня трясет от волнения.

В глазах Майлза появляется подозрительный влажный блеск, но он сразу резко отворачивается.

– Племянник. Моя мама, Грейс, выросла на вашем острове. Она… э-э… примерно месяц назад умерла от рака груди, а я очутился здесь, и это просто охренительно.

Он говорит с усмешкой, за которой пытается скрыть тоску. Грейс Кэбот, черт возьми! Моя мама когда-то с ней дружила, но на острове о Грейс никогда не упоминают. Здесь не говорят о тех, кто покинул Уэймут. Я до этой минуты и не вспоминала о существовании Грейс.

Майлз ищет другую тему, чтобы уйти от своего совсем недавнего горя. Мне хочется сказать ему: «Не переживай» – или еще какую-то чушь типа того, но я молчу. По собственному опыту знаю, что не стоит вмешиваться и пытаться заполнить паузу. Я умею ждать.

Через несколько секунд он берет себя в руки, в глазах больше нет слез.

– Мы жили в Сиэтле, мы с мамой вдвоем, но я узнал про Уэймут лишь пару недель назад. Оказалось, что здесь проживает мой дядя – ее брат, которого я видел один-единственный раз в жизни.

– Значит, Алистер Кэбот – твой дядя?

– Ага. Ты его знаешь?

Я смеюсь.

– Поверь мне, на этом острове все знают всех.

Существует вероятность, что Алистер Кэбот имел некоторое отношение к смерти моего отца, но сегодня я сохраню в себе эту боль, этот чертополох, медленно прорастающий в моем сердце.

Майлз Кэбот (!) не замечает, что у меня портится настроение.

– Других родственников, которые имели возможность взять меня к себе, не нашлось. Так сказал социальный работник. И, поверь, я их тоже искал. Но нас всегда было двое, я и мама. И поэтому меня отправили сюда на два года, до тех пор, пока не придет время поступать в колледж. – Он издает бессмысленный смешок; его профиль – сплошные острые углы, и, хотя Майлз не произносит этого вслух, мне совершенно очевидно, что он ненавидит это место. – На два года. Ну, проживу их как-нибудь, ведь правда? Слушай, можно спросить? Мейбл, да? У тебя работает мобильник? У меня здесь нет ни связи, ни интернета.

– На острове вообще нет связи, – качаю головой я. – Мобильные не работают, пока не перейдешь по мосту. Поэтому мы пользуемся рациями и обычными стационарными телефонами.

Он со стоном откидывает голову назад.

– Этот остров хренов…

Но мистер Маклауд, который явно слышал слова Майлза, не дает ему договорить. Он хмурит брови и громко откашливается.

– Кхм. Пожалуйста, рассаживайтесь по местам. Девочки, садитесь. Слоун, убирай комикс. – По напряженному голосу учителя я понимаю, что его раздражает общее возбуждение, вызванное Майлзом. – Я прекрасно понимаю, что у нас не каждый день появляются новые лица, поэтому хочу официально поприветствовать Майлза Кэбота. Добро пожаловать в наш класс.

Едва звучит фамилия «Кэбот», по классу разносится вздох, и все головы поворачиваются к Майлзу. Он нервно улыбается, но улыбка гаснет сама собой под пронзительными взглядами окружающих.

Мистер Маклауд, человек, безразличный к чувствам других, словно ничего не замечает.

– Добро пожаловать на Уэймут, Майлз! Прошло немало лет с тех пор, как у меня учился кто-то из Кэботов, и мне приятно вновь произносить эту фамилию.

Он гордо улыбается, а Майлзу, судя по его виду, хочется сползти со стула и умереть на месте.

Я заставляю себя отвернуться от него.

– А сейчас я попрошу каждого из вас взять свой экземпляр «Замка Отранто» и открыть на том месте, где мы остановились в прошлый раз. Может кто-нибудь напомнить мне, какая это страница?[2]

Вверх тут же взлетает рука Корделии Поуп – она всегда отвечает первой.

– Мы остановились на тридцать второй странице, где Майкл приходит помочь Изабелле.

– Да, верно. Продолжим. Корделия, ты первая.

Мистер Маклауд прислоняется к старому пыльному органу, расположенному в начале класса; он всегда принимает эту позу перед тем, как с головой погрузиться в классику. Я представляю, как голос Корделии разносится за пределами класса, над каменистым берегом, а потом летит вниз, к Ужасу, затаившемуся под волнами. Возможно, они слышат ее. Возможно, они слушают все наши истории.