- -
- 100%
- +
Она разевает рот от изумления, и я невольно наслаждаюсь ее потрясением.
– НЕТ! Новый Кэбот? Правда, что ли? – Вопросы срываются с губ сестры со скоростью лесного пожара. – Но… как? Боже, он хоть понимает, что значит быть Кэботом? Постой, его мать – сестра Алистера, да? Которая когда-то сбежала; мама о ней иногда вспоминает. Как ее зовут? Грейс? – Гали глубоко вдыхает. – У меня сносит башню. Самое главное – он знает, чем мы тут занимаемся?
На мгновение мы обе замолкаем, думая о том, чем занимаемся. Потом я беру сестру за руку. Ладонь маленькая и легкая, как воздух. Гали тут же ее отдергивает.
– Фу, Мейбл, прекрати свои телячьи нежности. Просто ответь.
Я снова откидываюсь в кресле.
– По-моему, Майлз еще не знает. Он с таким недоумением разглядывал наши гербы и часы со смертью.
У меня перед глазами всплывает его грустное лицо. Очень красивое лицо.
– Как же я ненавидела эти часы, – шипит Гали. – Лисы там такие злые.
– Мне стало его жалко. – Я не упоминаю о том, что, когда наши с ним руки соприкоснулись, передо мной словно приоткрылся новый мир. Совсем чуть-чуть. – Хочу пригласить его сегодня на вечеринку к Никерсонам. Ты, случайно, не успеешь быстренько сварганить мне к вечеру готический наряд? – Я весело смеюсь, надеясь отдалить вспышку ее гнева.
Гали вскидывает на меня подозрительный взгляд, помаргивая левым глазом. Не обращая внимания на мой беспечный смех, она указывает иголкой прямо на мое сердце.
– Ты уходишь? Опять? – Сестра резко втыкает иголку в вышивку. – Во-первых, нет, я не могу сшить тебе за два часа готическое платье. Я не волшебница. А во‐вторых, ты же не выносишь вечеринки. Значит, идешь туда только потому, что он тебе нравится. И попробуй сказать, что я ошиблась.
В последнем слове звучит отчаяние, от которого мне становится больно. Я смотрю на сад, где среди травы скрывается ряд железных прутьев. Уже пробиваются люпины – среди зелени мерцают фиолетовые свечки. Откашливаюсь.
– Я с ним даже не знакома, Гали. Мы разговаривали в классе около трех секунд на глазах у других девочек, а мальчики в это время ходили вокруг него кругами, точно львы. Этот бедолага даже не догадывается, во что вляпался. Но если кому сейчас и нужен друг, так это ему. Сама знаешь, каково быть не таким, как все.
Гали со вздохом спускает ноги с кресла.
– Да, наверное. Ну и как он выглядит? Давай рассказывай. Со всеми подробностями.
Порхнув ко мне, она внимательно смотрит своими ярко-зелеными глазами. На моем лице сама собой расцветает улыбка.
– В нем есть восточная кровь. Ну, мне так кажется. Густые черные волосы. Приятная улыбка. Плечи узкие. – Делаю паузу, потом небрежно пожимаю плечами. – В общем и целом симпатичный. По-моему.
«Потрясные скулы, длинные руки, которые не оставят равнодушной ни одну девчонку. Спокойная, грустная сила. Намек на лукавство; тело, которым он еще не до конца научился управлять».
Но Гали притворным безразличием не проведешь. Она сразу чует мое слабое место.
– Приятная улыбка? В смысле – приятная?
Я представляю, как сначала приподнялся уголок рта с правой стороны, а потом медленно, словно тайна, приоткрылись губы.
– Практически нет испорченных зубов.
– Значит, он не из моря Ужаса вылез? Интересно. – Гали забирается наверх и кладет голову мне на плечо. Судя по чуть терпкому запаху, она сегодня не принимала душ. – Жалко, что ты сегодня идешь на вечеринку. Может, лучше мы вместе посмотрим «Долорес Клейборн»? Я попрошу Джеффа приготовить попкорн!
Я легонько похлопываю ее по щеке – кожа нежная, как у маленькой девочки. Иногда кажется, что из-за своей болезни Гали навсегда застряла между детством и юностью.
– Давай в другой день? Нора категорически требует, чтобы я пошла.
Гали вздыхает.
– Ну конечно требует. Интересно, чем бы она занималась в этой жизни, если бы не гонялась за Эдмундом Никерсоном?
– Мне пришла безумная идея, – бормочу я, глядя, как солнце постепенно ползет к горизонту. – Почему бы тебе не пойти со мной?
Мне заранее известен ответ, но все равно я всегда спрашиваю. Гали очень важно знать, что я хочу пойти с ней. Дело не в том, пойдет она или нет, а в том, что я должна чувствовать ее отсутствие. Это сложный нескончаемый ритуал.
Из дальней части сада дует ветерок, и серебряные желуди, связкой подвешенные на окно, тихонько хихикают, постукивая друг о друга. Так звучит мой дом. На моей памяти желуди молчали лишь однажды – в ночь, когда погиб папа.
Я мягко стряхиваю Гали с плеча и встаю с кресла.
– Пойду поздороваюсь с мамой. Проверю, в силах ли она оторвать голову от чертовой подушки.
– Будь с ней поласковее, Мейбл. Она старается. Ты слишком сурова.
Я вскидываю руки над головой и потягиваюсь.
– Пусть старается лучше.
Когда я подхожу к двери, Гали говорит так тихо, что слышно только мне:
– Еще и парень. Только этого нам не хватало. Эгоистка ты, Мейбл.
Я с шумом захлопываю за собой дверь.
Юстас Минтус, 13 октября 1817 года
Я пишу посреди ночи невероятного кошмара. Меня окружают тела мужчин, женщин и детей в саванах. Ткань, которой обернуты все эти люди, сырая и грязная. Среди них мой Даниэль. И моя мать – тоже.
Его скрюченное тельце лежит в грязи рядом с ней. Мое сердце навсегда останется с ними. Никогда больше оно не будет принадлежать мне.
Невозможно описать страдания, которые испытываем мы с Черити. Обломки домов смыло в море Ужаса, на их месте осталась лишь кладка фундаментов. Казалось, на нас обрушились небеса; только вместо ангелов они несли с собой всех демонов ада. Ничего не осталось; все мертвы. Что привело нас в это Богом забытое место?
Примечание Рида Маклауда: Семья Минтус понесла ужасные потери в Шторме 1817 года. Сам Юстас Минтус умрет через две недели от заражения крови в результате ранения, полученного во время Шторма.
Глава пятая
Едва ступив на порог дома Беври, я чувствую, как портится настроение. Иногда, проходя сквозь наши резные двухстворчатые двери, я представляю, что мы живем в очаровательном городке вроде Кармела, о котором я когда-то читала. Вот я возвращаюсь в наш воображаемый коттедж, а мама уже ждет меня с тарелкой нарезанных фруктов. Мама трезвая, никаких стаканов с вином в дрожащей руке. Гали где-то тусуется с друзьями – теперь такое трудно представить. По всему домику гремит папин жизнерадостный смех. Мы не связаны никаким наследием, Штормом, долгом перед предками.
Пока я поднимаюсь по крутой лестнице, мечты незаметно тают.
Тихонько стучусь к маме.
– Мейбл, входи.
Она пока не веселится без причины, а значит, еще не дошла до кондиции. Это хорошо. Я открываю дверь.
– Привет, мам.
Она точно закопалась где-то здесь. Комната похожа на театральные декорации пьесы середины века; повсюду – на стенах, зеркалах, спинках кресел – развешены и расстелены кружевные салфеточки.
– Как прошел день в школе, милая? – Мама, сидящая перед туалетным столиком, наполовину оборачивается ко мне.
Я неловко стою посреди комнаты, чтобы не создалось впечатления, будто наше общение продлится дольше необходимого.
– Все нормально, обычная пятница. Сегодня читали дневники.
Мама зачесывает назад светло-карамельные кудри. У висков видна седина.
– Я всегда любила читать дневники. Описание Шторма 1876 года очень динамичное. Есть в нем что-то такое, более мощное, чем в других.
Я вспоминаю Уилла Линвуда, бормочущего про Великий Шторм. Надеюсь, Нора созвонилась с Поупами.
Мама смотрит на меня из зеркала. Она по-прежнему красива, но из-за алкоголя состарилась раньше времени. Кожа на ее лице стала сухой, углубились носогубные складки.
Сделав глоток, мама таинственно понижает голос:
– Странно, что ты не упомянула о появлении в городе новенького Кэбота. Я думала, ты выдашь эту новость в первую очередь. Умираю от любопытства! Он был сегодня в школе?
Я закатываю глаза.
– Ну конечно, ты уже знаешь. Энджи сообщила?
– Мы немного поболтали по телефону, – пожимает плечами мама.
Они с Энджи Никерсон – близкие подруги, каждый день созваниваются. Именно поэтому я стараюсь избегать Энджи.
– Ну так он был сегодня? – с любопытством смотрит на меня мама.
Я тру пальцами лоб, ощущая, как начинает болеть голова.
– Да, новенький Кэбот был в школе. У него такой ошеломленный вид… и грустный.
Мама, словно звезда немого кино, постукивает сигаретой по краю стула. Правда, сигарета не зажжена. С тех пор как умер папа, мама не курит, но ей нравится крутить сигарету в руках. «Она отгоняет демонов», – говорит мама. Я ее за это не осуждаю – у каждого свои недостатки.
Тук, тук, тук.
Мама со вздохом откидывается на спинку стула.
– Вряд ли он что-то знает об острове, если только мать ему не рассказала. А она не могла это сделать, поскольку уехала. – С Уэймутом связан один интересный момент. Тот, кто покидает его надолго, забывает о том, что у нас тут происходит. – Но даже если она забыла про Уэймут, ее постоянно тянуло обратно. – Тук, тук, тук. – Мейбл, тебе следует рассказать ему до того, как он узнает сам каким-нибудь ужасным образом. Например, над ним начнут издеваться из-за железной плетки.
Мне это даже в голову не пришло, но мама права. Вот будет кошмар. Но наши мальчишки не станут издеваться. Или станут? Я представляю самодовольную физиономию Эрика Поупа.
Поворачиваюсь, чтобы выйти, но тут мама притягивает меня к себе тем же движением, каким она это делала, когда я была маленькой. Я невольно прижимаюсь к ней, и меня обдает острым винным дыханием.
– Ты пойдешь сегодня к Никерсонам? – спрашивает мама.
Я дергаю плечом. Она приподнимает мое лицо за подбородок, и я вижу в уголках ее глаз остатки золотых теней. Мне становится невыносимо грустно. Мама всегда просыпается, полная надежды; принимает душ, красится. Потом наступает полдень, и один стакан становится тремя, а к тому времени, когда я возвращаюсь из школы, все добрые намерения давно покоятся на дне бутылки.
– Сходи, пожалуйста, Мейбл. Пусть хоть кто-то из этого дома хорошо проведет время. Будь ребенком, совершай ошибки. Целуйся за деревом.
– МАМ!
Она заправляет мне за ухо прядь волос.
– Извини. И не забудь поблагодарить Ноа и Энджи за приглашение. Я сегодня не в настроении.
«И у тебя впереди длинная ночь с алкоголем».
– Я попрошу Джеффа дать тебе с собой какой-нибудь гостинец. Или он тоже идет?
– Приглашены только семьи. Без стражей, – бормочу я. – И потом, если он пойдет, кто останется с Гали?
У мамы темнеют глаза.
– Я здесь, – резко отвечает она. – Этого вполне достаточно. Я тебя дождусь.
– Конечно, – бурчу я.
Сердце сжимается от горечи и желания, чтобы мама и правда дождалась. Но я знаю, что она не дождется.
Оставив маму заниматься самоуничтожением, я взбираюсь на самое высокое место в нашем жилище, которое многие назвали бы «вдовьей дорожкой». Но мы зовем его Облачным мостиком и каждый день поднимаемся туда, чтобы осмотреть окрестности. Говоря «мы», я имею в виду себя и Джеффа. Я выхожу через узкую дверцу на помост, расположенный высоко над домом.[4]
Отсюда открывается чудесный вид. На востоке сильный ветер раскачивает острые, как иглы, верхушки голубых сосен. Слева от меня ласкаются к скалам волны Нежного моря. Притихнув, смотрю, как небо окрашивается в темно-розовый цвет, напоминая об осенней урожайной поре и пылающем очаге. О вещах, старинных, как этот дом. И этот остров.
Горизонт пуст, поэтому я тянусь к стальному ящичку, прикрепленному к карнизу, и достаю из него рацию. Включаю ее и настраиваю на одиннадцатый канал.
– Это Мейбл Беври с Облачного мостика. Прием.
– Мейбл, это Алистер из дома Кэботов. Прием.
Уф, ну конечно, он сегодня дежурит.
– У нас никаких новостей. Еще раз прием.
– Спасибо, Мейбл, я отметил в дневнике. Не могла бы ты измерить плотность воздуха? Прием.
Я закатываю глаза, но выполняю просьбу. Висящая на стене красная карманная метеостанция «Кестрел» измеряет скорость воздушного потока, испаряемость и плотность воздуха. Я скучным голосом зачитываю показания. Мы постоянно проводим эти замеры в надежде, что они помогут нам спрогнозировать следующий Шторм, но до сих пор это не помогало.
В рации потрескивает голос Алистера:
– Благодарю, мисс Беври. Судя по всему, сегодня все в порядке. Конец связи.
Я уже готова выключить рацию, но вдруг, замявшись на мгновение, окликаю против воли:
– Мистер Кэбот?
Неловкая пауза.
– Э‐э-э… да?
– Можно пригласить Майлза на вечеринку к Никерсонам?
Меня корежит от звука собственного голоса, ставшего вдруг таким высоким от волнения. Хлопаю себя по лбу рацией – как же это глупо! Как глупо! Алистер молчит, и я мысленно молю землю разверзнуться и поглотить меня целиком и полностью. Наконец рация оживает вновь.
– Э… конечно, Мейбл. Я передам. Хорошего вечера. Конец связи.
Я не успеваю погрузиться в пучину стыда – рация опять пищит.
– Да? – торопливо спрашиваю я.
Слышится треск электрических разрядов, а потом раздается голос Джеймса Гиллиса, вредного младшего братишки Норы. Вечно он подслушивает чужие разговоры.
– Майлз и Мейбл на дереве сидели, на ветке качались и ЦЕЛОВАЛИСЬ!
– Заткнись, Джеймс! Я сейчас позвоню твоей маме, – шиплю я. Блин, это же общий канал. – Джеймс! Отключись!
Он издает неприличный звук и с хохотом отключается. Привалившись к ветхому каменному дымоходу, выходящему на Облачный мостик, я издаю стон. Если знает Джеймс, значит, скоро будут знать все остальные.
Что там сказал Алистер? «Я передам». Ненавижу этого человека.
Бросаю последний взгляд на пестрое небо и, заперев за собой дверь, возвращаюсь в дом.
– Не хочешь еще разок замок проверить?
За спиной звучит мужской голос, и у меня чуть сердце из груди не выскакивает. Я резко отшатываюсь и больно ударяюсь локтем о железные перила.
– Ой-й! Джефф! Нельзя как-то намекнуть, что ты здесь, прежде чем заговорить в темном коридоре? Черт.
Рядом со мной, но совершенно сливаясь с тенью, стоит страж нашего дома, служитель Джеффри, Джефф. У него округлые черты лица, и подбородок с каждым годом все тяжелеет. Острая коричневая бородка припорошена сединой. В стеклах очков в большой черепаховой оправе отражается свет, падающий из окна. Он крепкий и надежный, как груда кирпичей. Я доверяю ему свою жизнь.
Он дергает замок у меня за спиной.
– «Проверь замок раз, и дважды проверь. Четыре раза, не меньше, подергай дверь», – с улыбкой цитирует Джеффри.
– Да знаю, знаю. – Я с тяжелым вздохом четырежды щелкаю замком, потом добавляю строки нашего собственного с Гали сочинения: – «Проверяй, и вздыхай, и без устали дергай замки. Дергай замки, пока не отбросишь коньки».
– Мейбл, – морщится Джеффри.
Обожаю его дразнить. Стражи дома, на мой взгляд, – одна из основных привилегий тех, кто обитает на Уэймуте. Семья Джеффа служит семье Беври несколько поколений. Его дедушка служил моим дедушке с бабушкой. Его отец служил моему отцу, и Джефф тоже успел послужить какое-то время. Он защищал докторскую степень, когда Шторм унес моего папу. И Джефф вернулся, чтобы сменить своего отца, которого хватил удар. Его отец покинул остров и живет сейчас в Ванкувере, а Джефф служит маме, Гали и мне. Отец Джеффа был добрым человеком, но Джефф… как это говорится? Что-то с чем-то.
Конечно, каждый сам решает, быть ему стражем или нет, – мы не чудовища, – и на счет Джеффа поступает оплата. Последнее, что я запомнила в ту ночь, когда из моей груди вырывался нечеловеческий вой, – это руки отца Джеффа, уносящие меня из холла, от тела, над которым поникла моя мать. Я помню ощущение шерстяной ткани возле щеки, запах свитера, забивающий металлический привкус крови и соли.
Сейчас сын этого человека протягивает мне маленькое колесико сыра, на котором нарисовано улыбающееся личико. Джефф нам не отец, но очень близок к этому. Он всегда напоминал мне крепенькую сову, летающую вокруг нашего дома, чтобы убедиться, что все в порядке. Но для того, кто (или что) попытается нанести нам вред, это хищная птица с острыми когтями. Без Джеффа наш дом развалится, причем в буквальном смысле слова. Мы постоянно вносим всевозможные изменения в строительную конструкцию, там множество всяких хитростей, которые известны только Джеффу. То же самое можно сказать и о нашей семье.
Я плюхаюсь на старенькую кушетку, и старый дом Беври отзывается скрипом. Под слегка насмешливым взглядом Джеффа запихиваю в рот кусочек островатого на вкус чеддера. Наш страж – симпатичный для своих лет (в обширном диапазоне от сорока до пятидесяти, хотя Гали считает, что у него вообще нет возраста).
Джефф, вздыхая, наблюдает, как я заглатываю вкусняшку.
– Рид Маклауд никогда не дает вам перекусить между занятиями?
– Никогда, – бубню я.
– А ведь, по идее, уже должен бы знать о существовании печенья. Чем он там вообще занимается?
«Учит нас», – думаю я, но молчу. У Джеффа всегда много мыслей по поводу мистера Маклауда.
Страж демонстративно опирается на перила.
– Ходят слухи, в городе появился новый Кэбот.
Я закрываю глаза. Почему сегодня все заговаривают со мной о нем? Конечно, Джефф знает; стражи из разных домов целыми днями перекидываются информацией. Наверняка главные темы их разговоров всегда и во все времена – где что укрепить и как не сойти с ума.
– Не хочу его обсуждать. Меня уже допросили мама и Гали.
– Ладно. Не хочешь – не надо.
Джефф постукивает пальцами по перилам, и я перехожу на другую тему.
– Нора уговорила меня пойти сегодня к Никерсонам на готическую вечеринку.
Он закатывает глаза.
– О да, вечеринка, такое веселье. Но одно дело – канун Хеллоуина, а другое – середина мая. Я вас умоляю.
– Я думала, вам всем нравятся тематические вечеринки.
– Про других не скажу, но если все сделано со вкусом, то мне иногда нравится. Единственное, что было хорошего в викторианской эпохе, так это одежда. Все остальное – европоцентричный расизм и опасная медицина. – Джефф трет виски, словно от одной мысли об этом у него начинается головная боль. – По-моему, Никерсоны постоянно придумывают всякие развлечения для нас, потому что им скучно на Уэймуте.
– Ну и что в этом такого? На Уэймуте и правда до невозможности скучно.
Он вскидывает бровь.
– До тех пор пока не перестает быть скучно, – поспешно добавляю я, спохватившись, что ляпнула не то.
К счастью, он пропускает это мимо ушей.
– Ну хорошо. Так что же ты собираешься надеть на эту тематическую вечеринку?
– Наверное, это? – Я указываю на свои джинсы и невыразительную футболку. У Джеффа вытягивается лицо. – Или нет! Я спросила Гали, может, она мне что-нибудь быстренько сварганит, но она отказалась. У нее и так дел полно – вышивает и злится из-за того, что я ухожу. – Я тяжело вздыхаю. – Каждый мой уход из дома – это предательство.
– Ты же знаешь, что я думаю по этому поводу? Ты не можешь жить только ради Гали! У нее будет все в порядке, обещаю, она же с нами. Тебе вредно постоянно беспокоиться из-за нее. Выйди, отдохни вместе с Норой и Слоуном. Может, поболтаешь с новым парнем.
Меня все больше точит чувство вины из-за Гали.
– И, Мейбл, помни: если захочешь немного выпить, всегда потом можешь вызвать меня. Заметь, я сказал «выпить», а не напиться. Я подъеду за тобой на машине и буду сама тактичность.
Естественно. Маму-то не попросишь. Кто же вызывает пьяного водителя, чтобы не садиться пьяным за руль.
– Ты считаешь меня гораздо более популярной, чем есть на самом деле, – отмахиваюсь я. – Посижу полчасика, как обычно, потом вернусь домой к Гали.
Уж лучше сунуть себе под ноготь иголку, чем мучиться от подступающего чувства вины перед сестрой.
Джефф выдерживает паузу.
– Конечно. Но сейчас, думаю, я помогу тебе с готическим нарядом. В сундуке на чердаке хранятся старинные платья твоей бабушки. Она любила по вечерам наряжаться и разгуливать по Облачному мостику в духе «Цветов на чердаке». Пойдем посмотрим, что там есть; я в любом случае давно собирался укрепить это место.[5]
Я улыбаюсь. Похоже, сейчас и правда будет интересно.
* * *Спустя два часа препирательств я стою перед зеркалом в своей комнате, а Джефф горделиво взирает на результаты своих трудов.
– Я не из тех, кто сам себя хвалит, но, Мейбл, ты чудесно выглядишь. Просто восхитительно.
Смотрю на себя и не знаю, что сказать, чтобы не обидеть Джеффа. Я и правда классно выгляжу. Только совершенно не похожа на себя. Честно говоря, именно поэтому я и выгляжу так классно.
Мои каштановые волосы, которые обычно торчат во все стороны, собраны в высокий узел; лицо обрамляют специально выпущенные вьющиеся пряди. На мне бабушкино черное кружевное платье. Она была гораздо мельче меня – как и большинство членов моей семьи, – поэтому молния на спине не сходится, но мы ее прикрыли черной шалью с кистями. Шею охватывает широкая серая ленточка с маленькой фарфоровой брошкой-птичкой посередине. В ушах – жемчужные серьги, на ногах – черно-белые кеды-«конверсы». Я выгляжу как девушка, живущая в старинном особняке, полном тайн. Ха, да ведь именно так я и живу.
Поворачиваясь перед зеркалом, я осторожно трогаю брошку. Передо мной совсем не та Мейбл, которая вечно сливается с фоном. Скорее, та, которой я хотела бы стать.
– Тебе пора, – улыбается Джефф. – Никерсоны не любят, когда гости опаздывают.
В тот момент, когда он покидает комнату, входит Гали. Поднырнув у Джеффа под рукой, она бросает на него недобрый взгляд.
– Ого, ты на себя не похожа… – Разглядев платье, Гали умолкает.
Но я поражена еще больше. Резко оборачиваюсь: Гали тоже нарядилась. Нарядилась так, будто собирается выйти из дома. На ней мамино бледно-розовое платье и балетки. Рыжие волосы зачесаны набок и заколоты жемчужной заколкой. Рассыпанные по лицу веснушки больше не кажутся детскими; они его украшают.
– Гали… – тихо произношу я.
– Я хочу попробовать. – На последнем слове ее голос вздрагивает. – Ведь пора бы уже, правда? Я не могу вечно сидеть дома.
Вместо ответа я одариваю ее широкой улыбкой. Если я слишком обрадуюсь, она перенервничает. Если поведу себя так, будто ничего особенного не происходит, Гали тут же сдуется, как лопнувший шарик. Знаем, плавали.
– Ты потрясно выглядишь, – говорю я. – Розовый – твой цвет.
– А ты выглядишь как школьная версия «Женщины в черном», – ухмыляется она.[6]
– Боже. – Джефф стоит в дверях, не сводя глаз с зеркала. – Ты вылитая мать.
Гали гордо кружится перед ним в своем платье.
Джефф встречается со мной взглядом.
– Красивая, как отец. И такой же волевой подбородок.
Ну спасибо за комплимент. Именно о таком мечтает каждая девушка.
– Гали сегодня тоже идет, – сообщаю я.
– Две девушки Беври – то, что надо для вечеринки. – Гали улыбается Джеффу, но я замечаю, что ее дыхание ускоряется по мере того, как она осознаёт происходящее.
Люди. Шум. Вопросы.
Я вижу, как ее тонкая шея заливается краской.
Приподняв подолы, мы идем по коридору. На ходу стучу костяшками по двери маминой комнаты, за которой раздается отчаянное пение.
– Мам, мы на вечеринку!
– Приятно провести время! – отвечает ее сдавленный голос, и я понимаю, что она плачет.
– Мама, я тебя люблю, – шепчу через дверь.
Мы так близко, но при этом так далеко друг от друга. Словно корабли по разные стороны океана. Не представляю, что делать, если она будет в таком состоянии, когда придет Шторм.
По мере того как мы приближаемся к входной двери, дыхание Гали ускоряется. На веранде я беру сестру за руку, хотя здесь для нее все еще безопасная зона. Гали начинает тихо говорить сама с собой – это методика, которую она откопала в интернете в одной из книжек по самосовершенствованию.
– Я способна контролировать собственный страх. Я не одна, – безостановочно повторяет Гали. – Я способна контролировать собственный страх. Я не одна.
Но ее шаги постепенно замедляются; глаза, которые неотрывно смотрят на меня, распахиваются все шире, на лбу выступает холодный пот. Джефф спокойно стоит на крыльце, наблюдая за нами.
За цветочным лугом, раскинувшимся перед домом, солнце опускается в море. Мы уже одолеваем половину двора, и тут Гали не выдерживает. Она хватается за грудь розовыми, в тон платью, ноготками, пытаясь дышать глубже; ее глаза наполняются слезами отчаяния. Но я ничего не могу поделать, мне это не остановить. Гали придется остаться, иначе все рухнет. Я держу сестру за руку, но она падает на колени. Холодный пот, тошнота, тревога – ей с этим не справиться. Она не может уйти.
– Прости, Мейбл, – хрипит она, поворачивая к дому, где терпеливо ожидает Джефф. – Прости. Я хотела пойти. Правда хотела.