Благословенный. Книга 7

Глава 5

Тем временем стали подтягиваться мои гражданские министры и дипломаты. Первым приехали Иван Богданович Барклай-де-Толли, министр промышленности, и Александр Строганов, министр финансов. Последний, как оказалось, находился в Потсдаме, и, узнав о моем прибытии в Эрфурт, безо всякого вызова поспешил навстречу.

Граф Александр Сергеевич Строганов был старейшим членом моего кабинета — ему шел уже седьмой десяток. В прошлое царствование он запомнился большими расходами, делаемыми из любви к искусствам и меценатства, и в то же время — исключительным умением вести дела. Екатерина Великая, представляя его австрийскому императору, когда-то изволила пошутить: «вот человек, что весь век свой хлопочет, как бы ему разориться, да никак не может в сём преуспеть».

Тем не менее, подробный его отчёт показал, что дела наши обстоят очень и очень неоднозначно.

Прежде всего, в империи снизились налоговые поступления. Более 800 тысяч крестьян в последние три года переселились из своих родных мест в Тавриду, Новороссию, Поволжье и предгорья Северного Кавказа. Все эти переселенцы, естественно, уже не платили подушную подать по месту своего прежнего жительства, а на новых землях для них действовали налоговые послабления. Более того, свободный режим перемещения привёл к тому, что многие крестьяне покидали деревни ради подработки в городах, да так и пропадали там, исчезая из поля зрения фискальных органов. Конечно, в рамках волости действовала «круговая порука» на уплату подушных податей, но практически это влекло лишь рост недоимок.Это был крайне тревожный знак. Конечно, недоимки случались и ранее — когда я пришел к власти в конце 1796 года, только по подушным платежам пришлось простить 7 миллионов недоимки. Но то, что в мирное время казалось лишь досадным недоразумением, во время войны с первоклассной европейской державой становилось совершенно недопустимо!

— Пусть волости конфискуют у таких крестьян земельные наделы, выводят их отдельным клином и продают с торгов! — рассвирепев, приказал я.

— Ваше Величество — втянув голову в плечи, сконфуженно произнёс АлександрСергеевич, — но по действующему Основному закону такого рода решения есть привилегия Верховной Думы и Правительствующего Сената!

Чёрт. Я и забыл, что теперь законы такого рода надо проводить через представительные органы. Сам себе создал этакий геморрой, сам об него и спотыкаюсь….

— Инициируйте процедуру принятия законопроекта! — недовольно отрезал я. — Что у нас далее?

Оказалось, последний год, к тому же, сильно сократились таможенные поступления: после вступления в силу договора с Англией о беспошлинной торговле большая часть товаров поступала в Империю без какого-либо обложения. И это, в свою очередь, проделало изрядную дыру в бюджете.

Конечно, последние годы мы получили немалые средства за счёт удачных сделок с Англией, доходов от чайной монополии и многого другого. Поступила нам и часть прусской контрибуции. Но всё это разовые суммы, они растворяются без следа в общем потоке расходов. Большая же часть контрибуционных денег теперь обращена на формирование армии Северо- Германского союза; а часть суммы была по политическим причинам прощена. Это всё означало, что новых поступлений из Германии ожидать не приходилось.

Спасало нас теперь только одно: уральское золото. Налаженная несколько лет назад добыча россыпного, «песошного» золота нарастала с каждым годом и в 1800 году составила уже более тысячи четырёхсот пудов; это, без малого, двенадцать миллионов рублей. Немало добыли в Калифорнии, но эти средства до Петербурга никогда не доходили — они были задействованы в торговле с Китаем, а еще применялись для финансирования наших тихоокеанских проектов.

Итак, с финансами дела обстояли сильно «не очень», а война с Францией не обещала быть ни быстрой, ни лёгкой.

Ещё через две недели в Эрфурт в одном экипаже прибыли господа Кочубей, Модерах, и адмирал Мордвинов.

Адмиралбыл вызван мною первым. Не откладывая дела в долгий ящик, я сообщил, что именно его вижу на посту канцлера.

С Николаем Семеновичем я уже был знаком по своим делам в качестве президента Морской Коллегии, и знал его как вполне толкового администратора и военачальника. Конечно, оставалось только гадать, каков он будет в качестве главы правительства; ведь такой должности он никогда ещё не отправлял. Впрочем, рассуждал он очень грамотно и дельно: как мне донесли, именно пылкими речами либеральной направленности адмиралу и удалось убедить наших свежеиспечённых «парламентариев» в своей дееспособности как потенциального канцлера Империи. Причём в некоторыхотношениях он казался даже более смелым и заходил дальше, чем я сам!

Так или иначе, а встреча с кандидатом на должность главы правительства была, конечно же, приоритетной задачей, и уже на следующий день после его появления в Эрфурте я вызвал Мордвинова для собеседования.

— С благополучным прибытием! — приветствовал я его. — Скажите, какую задачу вы на посту канцлера видите наиболее неотложной и важной?

Николай Семенович прежде всего самым верноподданным образом поклонился, затем, собравшись с мыслями, стал излагать свои соображения, давно, видимо, им обдумываемые.

— Прежде всего, надобно всячески защитить личные права и свободы подданных Вашего Величества. Человек без личной свободы всегда малодеятелен. Начатые реформы, столь благотворно повлиявшие на низшие слои населения, должны быть продолжены. Такоже, человек без непоколебимых прав собственности всегда нерадив. Надобно твёрдо соблюдать гражданские права, но притом, никакоеправо не получает твердого основания, как с приобретением богатства, личной свободы и обеспечения личной собственности. И здесь, Ваше Величество, весьма важна надёжная их защита! У нас же ныне число судебных дел, ждущих разрешения, не токмо не уменьшилось, но еще более возросло!

— Как так? — поразился я. — Уж мы создали и Высший суд, и суды присяжных, а воз и ныне там?

— Полагаю, Ваше величество, что дело упирается в запутанность самого русского законодательства. Ведь и в гражданской, и в сфере уголовного судопроизводства все основывается на Уложении 1649 года, к коему за истёкшие полтораста лет присовокупили бесчисленное множество манифестов и указов, часто весьма противоречащих друг другу! Судам трудно разобраться в деле, пользуясь таким нескладным законодательным материалом. Законы должны быть просты и легкоупотребимы — сие знали и говорили еще древние греки!

Да…. Как говаривал Пётр I, от старых блох трудно избавиться! Что же, пора принимать решительные меры!

— Николай Семенович, давайте поступим так: я даю вам Сперанского, и вы в ближайший год создаете проект Гражданского уложения, а на следующий год — Уложение о наказаниях уголовных и исправительных. Как только эти законы выйдут, утверждаем их в Верховной Думе, в Сенате, вводим в действие, и все старые, запутанные законы, какие только не есть — отменяем напрочь!

В глазах Мордвинова мелькнул испуг — такой решительности он, видимо, не ожидал — но возражений не последовало.

— Ладно, с законодательной сферой понятно. Давайте перейдём к экономическим делам. Какие меры вы намерены принять в первую очередь?

— Полагаю, Ваше Величество, что первое богатство государства должно состоять в числе народа. Правительству надобно всячески способствовать преумножению населения, но притом - придумывать способы к его изобильному прокормлению и к обеспечению будущего его благосостояния, ибо приумножение народа полезно токмо тогда, если каждый доволен своим бытием и жизнь его не подвержена нищете, наготе, гладу! Притом, благосостояние частное есть начало и основание общественного. Надобно дать народу возможности обогащаться, и тем возвышать общее благо. Когда капиталы обратятся на общеполезные предприятия, когда все то, что доныне большею частию мы у чуждых народов заимствовать принуждены, производимо будет внутри пределов наших, тогда токмо взойдет Россия на степень предназначенного ей совершенства, и тогда лишь сможет она ступить в сравнение с теми державами Европы, кои в течение веков и с великими усилиями успели сего достигнуть. Ныне мы достигли многого на сём пути, и надобно нам продолжать всячески развивать богатства частные. Правительство, которое в богатстве частном усматривает и свое процветание, дает полную свободу промышленности всякого рода, достигает богатства и изобилия в казенных доходах, ибо из богатого источника возможно почерпать многое! У нас же теперь дела с преумножением богатства весьма нехороши…

— Отчего же? — угрюмо спросил я.

Мордвинов доложил, что в последние годы весьма ухудшилось положение дворянства. Мало кто из них сумел приспособиться к новым условиям, и большая их часть по-прежнему жила с доходов от поместий, ныне сильно уменьшившихся. Правда, возникло несколько неожиданных последствий: так, за отсутствием средств дворяне стали активнее поступать на службу, и на военную, и на гражданскую государственную, и даже на частную — в нарождающиеся, разного рода, купеческие и промышленные компании. Многие начали понимать, что сколь-нибудь значимые средства можно добыть лишь в промышленности, торговле и финансах, и начали отдавать сыновей на технические факультеты Московского, а также недавно появившихся Северо-Западного, Харьковского и Казанского университетов, в Санкт-Петербургское Коммерческое училище; многие, наслушавшись бывалых моряков, поступали в Морской корпус и школу гражданских моряков в Английском дворце. Ну и, наконец, растущая и победоносная армия поглощала немалое число молодых дворян, традиционно склонных к этому почётному в обществе занятию.

— И что вы планируете сделать для возрождения дворянского благополучия? Вернуть крепостное право не предлагайте — такого я не допущу!

Николай Семенович возмущенно замотал головой.

— Ваше Величество! Нет никакой необходимости прибегать к столь отчаянным мерам! Частная польза и частное обогащение суть основание всеобщего процветания! Главной обязанностью своею, как канцлера я вижу сохранение капиталов в целости их. Истребление одного частного капитала влечет за собой не только разорение и бедность многих частных людей, но и причиняет невозвратимую потерю и для государственного казначейства! Надобно всецело преумножать капиталы, устроить для них частные банки и разного рода сберегательные кассы! А из капиталов надобно ссужать тех, кто восхочет открыть разного рода промышленные заведения. Взирая на всю обширную площадь России, простирающуюся от города Архангельского до Астрахани, от западной границы до восточной, нельзя ни под каким видом оспорить, чтобы на ней не было множества мест таких, где фабрики с удобством и величайшими выгодами заведены быть могут! Дворянам лишь нужно более времени, дабы осознать, куда им надобно теперь прилагать свои усилия!

Итак, со слов Мордвинова выходило, что он сохранит мою экономическую политику. Меня это более чем устраивало.

— Хорошо, приготовьте законопроект касательно банков и иных финансовых заведений. Особое внимание обратите на механизм взыскания просроченных долгов. У нас уже много денег было роздано зря — нужно прекратить эти злоупотребления!

Затем мы переговорили о кандидатурах министров. Румянцев и Модерах сохраняли свои места, причём оба они становились вице-канцлерами — заместителями Николая Семёновича. На место главы «Общества Меркурий» Николай Семенович прочил Александра Николаевича Радищева, занимавшего доселе место начальника Департамента Таможенного дела в Министерстве Коммерции.

— Нет, Радищева я предназначил на другое место — пояснил я Мордвинову. — Как вы, должно быть, знаете, сейчас мы приступаем к присоединению в наши владения полуострова Малакка, Новой Голландии, которую теперь следует называть «Южная Земля» — Австралия, и Луизианы. В Малайе, как вы знаете, имеются обширные оловянные копи — следует заняться расширением этих промыслов. Также, имеется прекрасная возможность устроить там хлопковые плантации, выращивать сахарный тростник, кофе и индиго. Последнее особенно важно — этот краситель идёт на покраску мундиров наших солдат. Губернатору Муловскому даны на сей счёт необходимые указания.

Далее мы заговорили про наши заморские колониальные приобретения. Здесь нам предстояло сделать три важные вещи: во-первых, как уже сказано, оккупировать территорию полуострова Малакка, передаваемую нам англичанами согласно прошлогодних мирных соглашений. Во-вторых, утвердиться в Луизиане, и, в третьих, пора было заняться Австралией.

Австралия — целый материк, требующий изучения. Нам следует устроить поселения на южном берегу, в самом благоприятном климате, (предположительно там, где в известном мне мире располагался Мельбурн) и исследовать как побережье, так и глубины этого континента. Для этой цели нанят немецкий путешественник и естествоиспытатель Александр фон Гумбольт. Он должен прибыть теперь в Сингапур, куда для путешествия по австралийским пустыням направлены персидские верблюды и погонщики-парсы.

Что же касаемо до Луизианы, принятой в аренду от Испании (соглашение это держалось в тайне, так что официальной процедуры ещё даже не состоялось), то в это недавнее наше приобретение мы собирались силами Добровольного флота организовать перевозку эмигрантов из Европы. Высадив в Новом Орлеане, мы будем отправлять их пароходами вверх по Миссисипи, принимая плату за перевозку маисом, пшеницею и хлопком, которые мигранты вырастят на новых землях. Губернатором Луизианы я собираюсь назначить Радищева.

— Кого же можно поставить на почтовое ведомство? — осведомился Мордвинов.

— Со дня на день я жду приезда в Эрфурт Семена Романовича Воронцова. Он, как вы знаете, освобожден от обязанностей посла в Лондоне, и ныне свободен для назначений. Вот ему-то и предложите сей пост!

— Да. Семен Романович, я уверен, прекрасно справится.

— Кстати, Александра Романовича, я полагаю, тоже можно вернуть из ссылки. Кстати, где он ее отбывает?

— В своих Костромских имениях, Ваше Величество!

— Предложите ему возглавить Западно-Сибирское наместничество. Да, и чем теперь занят Александр Александрович Саблуков? Он мог бы возглавить компанию «Русский Дом», а то Николай Петрович Румянцев уже разрывается на куски!

Саблуков этот был примечательной фигурой. В так и не состоявшееся царствование Павла I он должен был поспорить с императором по поводу окраски мундиров, за что оказался в опале. Конечно, теперь уже трудно сказать, кто там был прав, а кто- нет, но сам факт того что Александр Александрович, отстаивая свое мнение, осмелился спорить с императором, определенно, говорил в его пользу!

— Он возглавляет Департамент Землемерия, Ваше Величество!

— Эта должность явно мала ему. Давайте назначим его на «Русского дома»

— Будет исполнено, Ваше Величество! А кого следует назначить на место директора — распорядителя Добровольного флота?

— Адмирал Пустошкин, определенно, справится с этой задачей.

Затем мы обсудили предстоящую совместную работу. Я ещё в том году я хотел поехать на Урал, дабы своими глазами ознакомиться с работой местной горный промышленности. Но если в прошлом году мне помешала война с Пруссией и Конгресс, то в этот раз от поездки пришлось отказаться из-за нависшей над нами угрозы войны с Францией.

Наконец Мордвинов раскланялся, а я некоторое время печально размышлял о случившемся. Как же не вовремя случилась эта война! У нас были все предпосылки для успешнейшего роста промышленности: огромная германская контрибуция и золото Урала должны были подстегнуть и заводское, и дорожное строительство, и многое-многое другое. А теперь мы вместо этого вынуждены вновь воевать, сжигая деньги в топке военных расходов… Я уж не говорю о гибели Наташи. Чёрт бы побрал этих выскочку Жубера и старого сукина сына Сийеса!

Глава 6

— Да откроют они нам, наконец?

Ранним утром у дома Уильяма Питта-младшего остановилась прекрасная, на резиновом ходу коляска, откуда вышли четыре джентльмена. Немногочисленые зеваки, для которых подобные визиты к дому бывшего влиятельного премьер-министра были далеко не в новость, тут же узнали среди них лорда Гренвилла — родственника сэра Уильяма — и восходящую звезду английской политики, лорда Каслри; причём первый, в течение десяти минут названивавший в дверной звонок, уже начинал терять терпение.

Наконец за дверью явственно загремели ключи — на вызов колокольчика явился Сидней, бессменный камердинер Уильяма Питта-младшего. Одетый в старомодный сюртук, напудренный парик с тупеем, он буквально олицетворял собою респектабельность доброй старой Англии времен королевы Анны.

— Любезный, — нервно произнёс лорд Гренвилл — мы с лордом Каслри прибыли к твоему хозяину по срочному делу. Будь добр, поторопи его, ибо дело не терпит отлагательств!

Дворецкий окинув взглядом ранних визитёров, обещал тотчас же доложить, и, неодобрительно покачивая головой с видом «ну господа, вы же знаете сами, что явились слишком рано» отправился к своему патрону.

Уильям Питт уже проснулся и сидел на оттоманке в атласном тёмно-синем шлафроке. Рядом на изящном письменном столике, изрядно потемневшем от постоянно засыхавших на нём потёков красного вина, стояло и лежало несколько пустых бутылок из-под портвейна и хереса, очевидно, опустошённые прошлым вечером. При виде этого зрелища Сидней мысленно вздохнул: никогда не отличавшийся трезвеннической жизнью сэр Уильям последние месяцы перешел все границы, иной раз опустошая по восемь бутылок в день. «Этак он, пожалуй, перейдёт на джин, и кончит, как большинство лондонских бедняков — преждевременной и жалкой смертью» — подумал камердинер, но, убирая остатки вчерашней невоздержанности хозяина, разумеется, не произнёс ни слова.

— К вам лорд Гренвилл, сэр! С ним лорд Каслри и еще два джентльмена, сэр!

Питт устало потёр узкой ладонью воспалённые, с глубокими коричневыми тенями глаза.

— Что за господа? — тяжело подняв голову, спросил он, сделав это голосом человека, которому проще умереть, чем выйти к гостям. Сидней понял, что вопрос касается незнакомых ему гостей — ведь лорды Гренвилл и Каслри были прекрасно известны Питту.

— Не знаю, сэр! — сдержанно отвечал камердинер. — По виду — иностранцы, сэр!

Тяжело вздохнув, сэр Уильям поджал губы, явно мысленно пытаясь смириться с необходимостью вставать и вести умные речи

— Сидней, отправляйтесь к визитёрам и сообщите, что я приму их в гостиной через четверть часа. Затем подайте мне горячей воды для умывания и мой тёмно-зелёный сюртук.

Умывшись и одевшись, мистер Питт разительно применился. Его высокая, неуклюжая костлявая фигура казалось, выросла вдруг до самого потолка и теперь дышала достоинством; резким движением сэр Уильям вздёрнул голову, натягивая на лицо маску холодного высокомерия. Пройдя в гостиную и устроившись в кресло у камина, он скованно, но благосклонно кивнул Сиднею.

— Проси джентльменов войти! — произнёс он тоном, которым можно было бы заморозить Северное море.

Вскоре визитёры предстали перед бывшим премьер-министром.

Лорд Гренвилл, двоюродный брат Уильяма Питта, как и тот, с юности занимавший место в Палате Общин, уже успел побывать ее спикером и даже министром иностранных дел; но, несмотря на родство с Питтом, старался занимать независимую позицию.Это позволило ему занять в новом правительстве Аддингтона место министра внутренних дел; но, разумеется, он сохранял контакт с о своим опальным родственником. Лорд Каслри, тоже довольно молодой политик, сделавший имя на ирландском урегулировании и вполне преданный Питту, — настолько, что они считался почти родственниками; но еще двое — полноватый господин в одежде, характерной для континентальной Европы ихудощавый немолодой субъект с обширными залысинами — были Питту незнакомы; а ведь он знал всех, или почти всех в Англии, кто имел хоть какой-то вес и значение!

Впрочем, секрет вскоре раскрылся.

— Сэр Уильям, эти господа прибыли к нам с континента. Господин Гаугвиц — бывший первый министр низложенного прусского короля Фридриха- Вильгельма; герр Гарденберг — бывший полномочный министр в земле Ансбах — представил незнакомцев лорд Каслри.

-Чем обязан, господа? — холодно произнёс Питт, окидывая посетителей отчуждённым, надменным взглядом.

— Уильям, — произнёс лорд Гренвилл, оглянувшись на своих товарищей — положение просто отчаянное! Как вы знаете, Аддингтон убедил Его Величество подписать союзный договор с Россией, согласно которого мы выплатим этой империи двадцать миллионов фунтов в течение ближайших шести месяцев, и еще шестьдесят миллионов — до конца этого года. Это чудовищная сумма; и мы обязаны будем отдать ее человеку, безжалостно потопившему наш флот всего лишь полтора года назад!

Пока Гренвилл рассказывал эти новости, лорд Каслри постоянно посматривал на бывшего премьер-министра. Питт казался высокомерным и совершенно безучастным. Впрочем, сэр Роберт, не один год деля с ним парламентскую скамью, прекрасно знал, что он всегда выглядит так, когда речь идёт о политике.

— И среди уважаемых членов Палаты Общин, и в среде наших друзей в Сити крепнет убеждение, что союз с Россией — это последнее, что следовало сделать Англии! — продолжал между тем Гренвилл. — Их торговые привилегии разрушают нашу торговлю: печально известная компания «Русский дом», что, по слухам, принадлежит самому царю, и уже ставшая причиной разорения множества торговцев, под видом русских завозит в Лондон множество товаров, выпущенных в третьих странах и даже во Франции! Наши расходы на поддержание их вооружённых сил огромны и совершенно не соответствуют возможностям нашего казначейства. Все опасаются неизбежности введения новых налогов; завтра в Палате Общин обсуждается правительственный законопроект о налогообложении всех городских строений, имеющих более восьми окон, но ходят упорные слухи, что этим дело не обойдется… Нам не хватает вас, Уильям, вашего здравомыслия и веского слова на заседаниях! Вы должны поддержать нашу борьбу против этого чудовищного, противоестественного альянса льва и медведя!

Сэр Уильям лишь холодно пожал плечами.

— Я не склонен судить за этот союз Аддингтона. Не стоит заблуждаться, господа — наша страна отчаянно нуждался в русской поддержке против Франции. Ни я, ни кто-то другой в Палате Общин не представляем себе, каким еще способом может быть разбит галльский Молох! Теперь, когда Австрия разгромлена французами и на Апеннинах и в Баварии и подписала унизительный мир, а Пруссия уничтожена русскими вплоть до того, что королевская семья оказалась в их плену, в Европе просто нет иной силы, которую можно было бы противопоставить Парижу. Тут, господа, я полностью согласен с премьером Аддингтоном. Чёрт побери, да я и сам бы с удовольствием подписал с русскими союзный договор — ведь если хочешь победить чёрта, надобно самому стать чёртом! Но, с другой стороны, решительно никто в Англии не заинтересован в том, чтобы одна гегемонистская страна сменила другую, или чтобы Россия была наделена ролью арбитра Европы!