- -
- 100%
- +
Сердобольный Александр Яковлевич не мог отказать попрошайкам, и истратил в тот день все свои медные деньги.
— Отчего так много нищих дорогою? — спросил я его, когда мы такую же картину увидали и в Чудово.
— Неурожай был тот год, а в этот, говорят, тоже виды на урожай плохие, вот и ходят голодные целыми деревнями побираться. Какие помещики хорошие, те кормят в это время своих крестьян, но не все таковы!
Снаружи кареты раздалось вдруг хлопанье бича и крики
— А ну, пошли! Брысь отсюда!
Это кучер наш, которому, видимо, надоели уже побирушки, пустил в дело кнут.
— Не бей их! Не бей их! Скажите, чтоб он их не бил! Халдей проклятый! Сволочь! — вдруг, страшно покраснев, заорал во все горло Курносов.
— Ах, ты, Боже мой! Успокойтесь, ваше высочество, вы же так себя погубите! — всполошился всегда флегматичный Сакен. — Александр Яковлевич, скажите ему перестать! — Сакен бросился успокаивать Костю, кивнув в Протасову в сторону облучка, имея этим в виду, чтобы тот запретил кучеру бить кнутом голодных людей.
Карета остановилась.
— А я — что! Я службу исполняю, — оправдывался кучер Михалыч. — Они лезут прям под колесо, не дай бог, задавит кого, а кто виноват будет? Вот наедем мы на какого ни есть ребятёнка, так у него и кишки вон! А великим князьям разве можно такое смотреть?
Михалыч, конечно, был прав, и все это признали. Курносова, наконец-то, успокоили, что было совсем непросто. Я уже знал, что братец мой на редкость вспыльчивый субъект, хотя притом отходчивый и добрый.
— Ну, поехали уже! Давай, не балуй там! — наконец, скомандовал Протасов, совершенно не пояснив Михалычу, что же ему следует делать с побирушками. Поехали дальше; теперь наш кучер грозил голодным детям кнутом издалека, чтобы они даже не приближались близко к карете. Так и доехали мы до почтовой станции.
Тут, как и везде далее, нас уже ждали сменные лошади и вытянувшиеся в струнку станционные смотрители, поэтому двигались мы бодро. Сделав больше ста тридцати верст, мы остановились на ночлег в Чудове, в Путевом дворце. Тут только я узнал, что для удобства путешествий государыни императрицы по всей стране построено и содержится добрых три дюжины путевых дворцов, в том числе пятнадцать по дороге из Петербурга в Москву. Пятнадцать! И все они находятся в полной готовности принять её или иных особ императорской фамилии. Везде есть штат слуг, истопников, лакеев, имеется кухня с припасами, на конюшне стоят лошади, прибирают комнаты... И так — по всей стране.
От мысли, сколько стоила постройка и содержание этих строений, не напрасно называемых дворцами, мне стало не по себе. Наверняка за цену каждого из них можно было построить не один склад, и под завязку наполнить его зерном! Нет, дворец, — это, конечно, приятно, но, склады с зерном, по крайней мере, позволили бы путешествовать, не наблюдая в окна кареты голодных детей-побирушек.
Впрочем, я уже понял, что в этом времени к бедности и жестокости относятся, как к неизбежному злу. Явления эти воспринимаются, как отхожее место — уничтожить оные нельзя, но зато можно спрятать как можно дальше от людских глаз и никогда не обсуждать в приличном обществе.
На другой день мы выехали поутру. Предстояло проехать более сотни вёрст до другого путевого дворца в местечке Крестцы. Мы проехали местечко Спасская Полесь, копыта лошадей прогрохотали по деревянному настилу моста через речушку Плюса. Дорога, покрытая здесь разного размера камнем, прихотливо петляя, в середине дня вывела нас к древним стенам Великого Новгорода. Вид их меня удручил: сквозь старую побелку стен, полусмытую дождями, проглядывал древний красный кирпич; отдельные, видимо, недожженные кирпичи выкрошились тоже почти что целиком. На полуразрушенных зубцах стен весело зеленели берёзки, а одна из башен и вовсе развалилась, рассыпав по валу свои белёсые внутренности. На стены эти, потерявшие своё практическое значение, никто, видно, уже не обращал внимания. Зато ниже, под валом, виднелись приземистые земляные бастионы общепринятого устройства.
Мы переехали Волхов по впервые попавшемуся нам на пути каменному мосту. Мост этот в своей середине, где проходил судоходный фарватер реки, был разделен разводною частью, снабженную таким же гигантским противовесом, какие мы видели в Санкт-Петербурге.
Тут, на Торговой стороне, имелся ещё один Путевой дворец, приятное двухэтажное здание, ещё хранившее в своих стенах зимнюю прохладу, очень приятную после жаркого майского полдня. Здесь ждал нас обед, по случаю постного дня изобиловавший ильменской рыбой. После обеда нам надо было ехать дальше, но Костик вдруг так раскапризничался, что решили остаться тут на ночь, хоть это и сбивало нам весь график движения.
Ночь я провёл отвратительно. Дворец, видимо, не топили зимою, и оттого в комнатах стояла сырость, особенно мерзко чувствовавшаяся в ночью — постельное бельё отволгло и противно липло к телу. Даже императорские отпрыски живут тут, в общем-то, так себе — несмотря на огромную власть и неограниченные средства, комфорт их то тут, то там давал сбои. Путевые дворцы, из-за нечастого наезда сюда императрицы, вообще топили от случая к случаю, и оттого их отделка и стены сильно страдали, покрываясь трещинами и плесенью.
— Это оттого, ваше Высочество, что постелили вам на первом этаже — сочувственно заметил Александр Яковлевич. — Везде я говорю, чтобы спальни для великих князей стелили в бельэтаже, — там всегда много суше и теплее! А в цоколе всегда холодно от земли, и влажно от ея испарений!
После скромного «фриштыка» мы отправились в путь. К сожалению, дорога так и не вывела нас к озеру Ильмень, которое я так хотел увидеть. Переехав деревянный мост через реку Мста, в середине снабжённый наплавной разводимой частью, мы, не торопясь, двинулись к Крестцам, где должны были появиться ещё вчера.
Большая часть дороги прошла в скучном наблюдении однообразных окрестных пейзажей. Пару раз встречали бригады, поправлявшие дорогу; нередко навстречь нам попадались повозки, кибитки, шарабаны, или просто крестьянские подводы — все они съезжали на обочину и покорно ждали нашего проезда. Костик поначалу вертел головой во все стороны, потом заскучал. Его развлекали, как могли — считали с ним вместе верстовые столбы, играли в слова; но скоро надоело и это.
— Давайте к нам сядет мосье Де Ла-Гарп или Андрей Афанасьевич — наконец предложил я. — Пока мы в дороге, можно послушать их уроки.
Все, кроме моего братца, идею признали хорошей. Остановили карету, послали пажа найти Самборского; он ехал в коляске позади нас. Мы с Костиком сели теснее, и отец Андрей, устроившись на место напротив, учил нас катехизису, пока Костя не запросил пощады.
Мы прервались, и Самборский, глядя в окно на серебристо-зеленые поля плохо, неровно растущего ячменя, затеял с Сакеном разговор о земледелии в Англии.
— Отец Андрей, — решился спросить его и я, — вы вот много прожили на Альбионе. Вам понравилось там?
— По мнению не только моему, но многих других, страна сия на нынешнее время занимает первенствующее положение в Европе в развитии наук, ремёсел, земледелия, торговли и всякого рода общественных заведений.
— Неужели даже и в земледелии?
— Да, Ваше высочество, все хозяйственные отрасли в этой стране равно успешны и развиты. Остается лишь позавидовать их благополучию! Глубокая вспашка железным плугом совершенной конструкции, травосеяние, высадка картофеля, сыроделие, прекрасно устроенное животноводство, — все это дает сельской Англии ее благополучие. Ну и климат, конечно, получше нашего. Но главное — прилежание, трудолюбие, и уважение к правам другого!
—А я-то думал, там одни только фабрики и шахты!
— Промышленных заведений там последнее время развелось великое множество. Есть графства, где заводских труб видится больше, чем растёт деревьев! День и ночь работают паровые машины, да так, что всё небо застилает дым; реки сплошь покрыты плотинами с водяными колёсами, а ночью небесный свод озаряется отсветами пламени из тысяч горнов и печей, горящих круглосуточно. Страна эта очень быстро меняется, особенно в последние годы!
— Говорят, — вмешался в разговор Протасов, — добродетель народа в Англии сильно испортилась со времен развития там фабричных заведений!
— Да, — согласился Самборский, — в нравственном отношении население сильно потеряло. В высших кругах все там бросились в изобретательство и натурфилософию. Религия страдает, всё больше деизм и агностицизм, материализм и масонство. А простой народ сильно развращается на фабриках — нравы там развиваются крайне вольные!
— Расскажите лучше, что там в Англии с дорогами? — попросил Сакен, морщась на очередной колдобине.
— Дороги, когда я только приехал в Лондон, были не лучше наших, но в последние годы начались дивные изменения! Англичане начали строить дороги по примеру древних римлян, выстилая их камнем. Дорога в Бат ранее занимала три дня, а ныне дилижанс проходит её за двенадцать часов!
— Жаль, что мы едем не по этакому пути — добродушно усмехнулся Сакен, а Самборский до самой станции рассказывал всем, как здорово и удобно устроено всё в этой далёкой стране.
Следующая остановка была в Крестцах, где тоже стоял двухэтажный путевой дворец; третий день мы ночевали в Вышнем Волочке, четвертую ночь — в живописной Твери, и, наконец, на шестой день путешествия мы достигли «Петровского замка» совсем рядом с Москвою. Дорога утомила нас страшно, и даже Курносов, всегда бойкий и шебутной, теперь лежал на подушках и жалобно просил почитать ему про «царевича Хлора».
Подъезжая к Петровскому замку, мы уже оттуда, за шесть вёрст, увидели окраины Москвы — верхушки колоколен, выступавшие из-за холма, крыши домов в опушке цветущих садов. Петровский замок считается первым по выезду из Москвы путевым дворцом по дороге в столицу. Протасов сказал, что императрица, путешествуя из Петербурга в Москву и обратно, всегда останавливалась здесь, поскольку в самой Москве достойной резиденции у неё не было. Старый дворец в Кремле давно уже стоял в запустении и требовал ремонта, дворец в Коломенском был далеко на юг от города, а новая резиденция в Царицыно не понравилась Екатерине, и так и не была достроена. Тут мы день отдыхали; затем отправились в подмосковное село Коломенское, куда с Тулы уже подъезжала возвращавшаяся из своей долгой южной поездки императрица.
Отдохнув в Петровском, мы отправились в Коломенское прямо через Москву, в отдалении уже видимую из окон дворца — обширный город, полукругом раскинувшийся на огромном пространстве. Издали перед нами предстала великолепная картина бесчисленных церквей, башен, позолоченных колоколен и куполов, белых, красных и зеленых крыш; все это сверкало и горело в лучах солнца, предоставляя изумительный контраста с деревянными лачугами, которые виднелись между зданиями города. Местность была холмистая, лес кончался за несколько вёрст от города, сменившись лугами. Однако при ближайшем рассмотрении зрелище «древней столицы» оказалось очень... своеобразно.
Сначала на пути нам встретилась застава — два высоченных столба с фонарями, обозначавших проезд в город. Перед въездом в город скопилось множество подвод; возницы либо болтали друг с другом, собравшись в кучки, либо сидели по кабакам, видимо, специально для такого случая тут и построенным. Мы проехали, конечно, вне очереди благодаря сопровождавшему нас Пете Салтыкову, предъявившему на заставе нашу «подорожную». Остальным ожидавшим проезда путешественникам так не повезло — каждую телегу внимательно досматривали, что занимало уйму времени. Впрочем, возницы, как я заметил, времени зря не теряли — достав из специально запасенных мешков сено, раскидывали его прямо перед лошадьми, и, пока двигалась очередь, сами шли в кабак.
Для меня настоящим шоком стало то, что Москва по сию пору была окружена земляным валом и рвом, будто и сейчас ещё опасались нападения татарских орд. Удивило и то, что специальные чиновники и пожилые солдаты из инвалидной команды тщательно досматривали на въезде все фургоны и телеги. Я, как историк, прекрасно помнил, что внутренние таможни отменила еще Елизавета Петровна, за что купцы преподнесли ей в дар бриллиант на золотом блюде. А это тогда что за люди шмонают наши пожитки?
— Что это за место? — спросил я у Протасова.
— Застава, и Камер-Коллежский вал, Ваше Высочество!
— Гм. А зачем они?
— Тут досматривают лиц, в город въезжающих, на предмет разного рода контрафактной продукции. В Империи нашей выделка и торговля водкой и солью подлежат особым правилам — осуществляется сие исключительно через откупщиков. Вот и проводят на заставах досмотры, дабы не везли в города незаконно выкуренную водку. Также, вал защищает от проникновения в город разбойников!
Внутри городской черты, впрочем, Москва напоминала скорее большую деревню. Вдоль улиц тянулись одноэтажные домишки, в большинстве своём довольно ветхие. Только ближе у Кремлю стали попадаться каменные дома богатых людей, служившие островками в этом море бревенчатых хижин и садов. Тут и там попадались церкви, возносясь маковками и крестами над окрестными постройками. Их было какое-то невообразимое множество, причём стояли они часто сразу по нескольку штук в одном месте.
Улицы наполняли самые разные личности: крестьяне в армяках, ямщики в странных четырёхугольных шапках, татары, армяне, и еще бог знает кто. У питейного заведения, увенчанного двуглавым орлом, попались нам пара пьяных мастеровых, пытавшихся, видно, добраться до дома; один из них был по пояс голый, лишь в онучах и портках, очевидно, пропив с себя даже рубашку.
Затем выехали мы на луг с пасущимися козами, неширокой полосой тянувшийся вдоль земляного вала. Оказалось, это вторая линия московских укреплений, а перед ними, как обычно, оставляли свободно простреливаемое пространство.
***
Проехав этот пояс, мы оказались в центре Москвы. Под колёсами загремела булыжная мостовая; чуть дальше улица получила и деревянные тротуары. Стало попадаться больше двухэтажных каменных строений; всё реже на улицах попадались люди в чисто русской одежде, уступая господам во «французско-нижегородском» платье. Женщин на улицах было мало: видно, что Москва была всё ещё много патриархальнее Петербурга. Зато детей шарахалось великое множество. Вообще, в путешествии этом мне казалось, что страна наша населена в основном детьми
— Как называется эта улица? — спросил я Протасова. Тот не знал; спросили прохожего, молодого парня в добротном кафтане иноземной ткани, видимо, купца или приказчика.
– Тверская, ваше сиятельство! – ответил он, сдёргивая шапку.
Вдали уже показались покрытые извёсткою кремлёвские башни. Чем ближе мы подъезжали, тем неопрятнее они выглядели. Видимо, от дождей побелка отваливалась кусками, и стены приобретали пеструю бело-красную расцветку. Кое где в углах примыканий башен и стен виднелись зеленеющие деревья, растущие прямо на стенах и башнях Кремля.
Вновь мы выехали на открытое пространство, переезжая через какие-то пруды. Самое удивительное, что в них копошились люди с лопатами и рыболовными сетями!
— Это Неглинная, Выше высочество — сообщил мне Остен-Сакен. — Верно, чистят от мусора перед приездом Ея императорского величества!
Глядя на эти зловонные, покрытые ряской останки когда-то, видимо, красивой реки, я понял, почему в будущем её закатали в трубы. Иной объект проще разрушить до конца, чем восстановить!
На другой стороне Неглинной виднелись невысокие бастионные валы. Похоже, наместник нешуточно думает защищать город в случае вторжения неприятеля. Странно, почему при таком раскладе Москву сдали Наполеону безо всякого сопротивления примерно двадцать пять лет спустя....
Наконец мы поехали вдоль Кремлёвской стены. Впереди показались витые маковки храма Василия Блаженного. Неужели мы едем по Красной площади? Да нет…это какой-то сюр!
От этого знакомого всем нам места осталась только брусчатка – немного выпуклая плитка, звонко гремевшая под копытами лошадей и колесами нашей кареты. Большая часть площади была застроена лавками, и только та её часть, что примыкала к кремлёвской стене, была загорожена и свободна от торгового и праздношатающегося люда. Зато здесь стояли десятки артиллерийских орудий разной конструкции и размеров!
Костик аж завопил от восторга:
– Ой, смотрите, пушки! Карл Иванович, пушки!
– Тут, подле древних стен сих, хранится артиллерийский парк – пояснил нам Александр Яковлевич.
Как я понял, именно эти орудия должны будут встать на земляные валы Москвы в случае нападения неприятеля.
– Неужели прямо так, под открытым небом? – уточнил я, изумлённо глядя на покрытые лазурной патиной бронзовые стволы и лафеты с зелёной шелушащейся краской.
– Увы, Ваше Высочество, предметы сии весьма объемного свойства. Слишком большой надобен цейхгауз, чтобы укрыть их!
– У нас для людей-то казарм нет, разместить на зиму войско, – негромко, будто бы самому себе, пробурчал Сакен, – так что зимою все полки наши, кроме гвардейских, отягощают постоем обывателей. До пушек ли тут!
Здесь же, у кремлевской стены, примерно там, где когда–нибудь встанет Мавзолей, сейчас скромно притулилась пара избушек.
– А это что за сараи? – не смог я сдержать изумлёния.
– А сии постройки есть кордегардия. Здесь проживают гарнизонные, Московского полка, солдаты, охранявшие пушечный парк!
Очевидно, во всём Кремле для них помещения не нашлось.
Переехав Москва-реку по длинному и гулкому деревянному мосту, прогибавшемуся под нашею каретой, мы въехали в Замоскворечье.
Трудно представить ещё одно место, застроенное так неправильно, так своеобразно, и представляющее взору путешественника такие удивительные контрасты. Улицы по большей части чрезвычайно длинные и широкие; одни вымощены камнем, в других, в особенности в предместьях, мостовая бревенчатая или даже выстлана досками, наподобие пола. Москва – город контрастов; жалкие домишки стоят рядом с огромными дворцами; подле самых красивых домов видны курные избы, крытые дранкой. У многих каменных домов деревянные крыши; некоторые деревянные дома выкрашены, а ворота и крыши железные.
Во всех кварталах множество церквей, построенных в самых различных стилях; купола покрыты медью, оловом, вызолочены или выкрашены зеленой краской, крыши у многих церквей деревянные. Крепкие, утопающие в цветущих садах купеческие дома тут соседствовуют с непролазной грязью улиц, запруженных телегами, гигантскими, выше человеческого роста, бочками и крытыми возами. В целом, Москва, и, особенно Замоскворечье, заселены и устроены очень неравномерно: одни «кварталы» походят на безлюдную пустыню, другие напоминают отдельный густо населенный городок; притом где-то стоят жалкие лачуги, пригодные лишь для деревушки, другие же вполне достойны европейской столицы.
В Петербурге такого нет. Там застройка более «регулярная» – если уж идёт улица с хорошими домами, то так и идёт до окраин. Здесь же чувствуется древний, «боярский» дух – весь город будто слеплен из маленьких островков, где в центре – господский дом, а вокруг ютится прислуга и всякого рода зависимые лица.
На выезде нас опять ждала земляная бастионная крепость, полностью окружавшая Замоскворечье – видимо, южную часть города по традиции защищали особенно тщательно. Потом мы долго ехали до Коломенского по пыльной грунтовой дороге, обильно застроенной деревнями и сёлами. Места здесь были непривычно безлесные – всё леса вокруг Москвы вырубили еще при Василии III.
Солнце уже клонилось к закату, когда мы увидели впереди сияющие в закатном солнце кресты и золоченые «яблоки» на колокольнях Коломенского.
– Ну, слава Богу, добрались благополучно! – с облегчением произнёс набожный Протасов, истово крестясь на купола.
Место это мне понравилось. Здешний дворец выглядел снаружи довольно просто, сильно контрастируя с барочно-классическим великолепием Царскосельского дворца. Он оказался четырёхэтажным, притом два нижних этажа каменные, и два верхних – деревянные. В зиму, видимо, он не топился, и в комнатах стояла приятная, прекрасно освежавшая нас после летней жаркой дороги прохлада. Отлично выспавшись, наутро мы с Курносовым и кавалерами гуляли по огромному местному саду, отмахиваясь ветками от только появившейся надоедливой мошки.
Андрей Афанасьевич, будучи единственным нашим учителем, проследовавшим за нами в Москву, взялся за дело всерьёз. Каждый день мы утром и вечером ходили в церковь, причём меня ещё и исповедовали, (Костю – ещё нет). Дообеденное время уходило на чтение катехизиса; после обеда мы гуляли по саду. Однако, когда поднялась уже нешуточная июньская жара, мы с Курносовым уговорили нашего законоучителя поменять порядок дел, чтобы гулять по утренней прохладе.
Если вы бывали в Коломенском в 20-м или 21-м веке, должно быть, видели здесь множество разных деревянных, бревенчатых строений, крытых серебристой осиновой дранкой. Но сейчас, в конце осьмнадцатого века, ничего подобного и в помине не было – всё это свезли для туристов уже при советской власти. Зато здесь, в Коломенском, оказалось множество самых живописных садов. Кроме плодовых деревьев, росли в изобилии липы, вязы и пихты с забавными, торчащими кверху шишками. Особенно хороши были мощные, в три обхвата, дубы, под которыми, говорят, маленьким мальчиком когда-то играл сам Пётр Великий.
Александр Афанасьевич, страшно любивший всякое садово-огородное дело, постоянно таскал нас на Аптекарский огород с лекарственными травами, увлечённо рассказывая, для каких нужд употребляется полынь, для каких – мята, зачем нужны подорожник и зверобой. Огороду этому, с его слов, была уже не одна сотня лет.
– А картофель тут выращивают, Андрей Афанасьевич? – поинтересовался я.
– Увы, Ваше Высочество! Полезный овощ сей, хоть и ввезен к нам давно, но по сию пору распространения у поселян не получил.
– Отчего же?
– Кто знает? Видно, просто беспривычные они! Бывает, вместо клубней ягоды едят, потом животом маются. Бывает, клубни от солнца не укроют, они и зазеленеют; ну и снова, народ через то болеет, и больше уже никакими силами их не убедишь, что корнеплод сей вполне полезен. Иные так и вообще, толкуют что, мол, дьявольское то зелье, раз под землею растёт, хотя про репу со свёклою такого никто не выдумывает.
Ндааа… Я припомнил историю, уж не знаю, правда это, или исторический анекдот, про то, как распространял картофель среди своих подданных Фридрих Великий. Он, высадив поля возле своего дворца, приказал их усиленно охранять. Местные крестьяне, видя, как тщательно сберегаются посевы, решили, что это нечто очень дорогое и ценное, и стали усиленно воровать клубни и сажать их у себя. В общем, Старый Фриц (кстати, умер он совсем недавно, года четыре назад), проявил в этом деле неслабое знание человеческой природы и тонкость непрямых действий, удивительную для такого солдафонистого господина, каким я его всегда считал.
Всё это конечно хорошо, да только, как известно, что русскому здорово, то немцу – смерть, и наоборот. Россия слишком велика, чтобы приобщиться к картофельному делу от одного единственного дворцового поля. Нам надобно делать как-то по другому; а то у нас, чего доброго, колорадские жуки заведутся раньше, чем картофель, и сразу же с голоду вымрут.
– А кто-то занимался распространением картофеля в наших краях? – спросил я Самборского.
– В Петербурге имеется Вольное экономическое общество, учреждённое для улучшения земледелия. Да и тут, ближе к Москве, есть один господин, очень увлеченный внедрением новых сортов и культур, и вообще, хозяйственными улучшениями: тульский помещик, Андрей Тимофеевич Болотов, управляющий Её Императорского Величества Богородицкими поместьями.
– А вот бы его, Андрей Афанасьевич, пригласить сюда, поговорить с ним!
Самборский с сомнением покачал головою.
– Сейчас это будет, наверное, затруднительно. Ведь императрица уже едет из Тулы сюда, и вскорости тут будет, а с нею много её спутников. Они заселят и дворец, и все окрестные места, и Болотову трудно будет найти даже место, чтобы здесь поселиться. Затем будут празднества в честь 25-летия воцарения Императрицы Екатерины, и в Москве опять будет масса народу. Впрочем, в Москве у него, кажется, есть родственники, – должно быть, он сможет поселиться там.
– А сейчас он где, в Богородицке?
– Сего я, конечно, не ведаю; но, должно быть, в Туле, ведь там императрица встречалась со своим дворянством! Наверно, и он в губернский город верноподданно поспешил!
– Понятно. Надо его как-то застать, в Туле или где ещё. Отпишите ему, что я был бы рад его видеть, и, пока мы в Москве, это было бы удобно!
Вообще, найти таким образом человека, конечно, проблема. К счастью, Петя Салтыков вызвался оказать эту услугу. Андрей Афанасьевич дал ему нужную сумму денег, и тот верхом отправился в Тулу.
***
Два дня прождали мы в Коломенском, пока, наконец, не прибыла императрица со своею гигантскою свитою. Нас заранее предупредили о предстоящем приезде, и мы уже ожидали её у каменной стены, со всех сторон окружавшей Коломенское. Вскоре на дороге появилось облачко пыли; в ворота въехали «трабанты» из конногвардейского полка и «гайдуки» казачьего вида; затем, в сопровождении разномастных всадников, но уже не солдат, а «кавалеров», не желавших трястись в шарабанах и кибитках, въехала большая, видимо, 6-ти местная, карета. Серая дорожная пыль густо покрывала её роскошно украшенные бока, а область возле колёс заметно забрызгалась грязью дорожных луж. С запяток её соскочили лакеи, подставляя лесенки с обеих сторон; в открытое широкое окно кареты нам уже махали рукою.