- -
- 100%
- +
– Бабушка приехала! – экспрессивно прокричал Курносов, и, держась за руку Сакена, принялся прыгать на одной ножке.
Наконец, лакей открыл дверку кареты, и невысокая полная женщина вступила на порог, улыбаясь встречающим. Это и была императрица Екатерина II, которую я совершенно не узнал.
Костик бросился к ней в объятья; я поспешил следом, однако, не бегом, а быстрым шагом, всё ещё не веря своим глазам.
Я помнил её внешность по картинам, и был поражён – она очень сильно отличалась от изображений! Тяжеловесный, двойной подбородок, грубоватые черты лица, резкая складка от носа к уголкам рта, – всё это разительно отличалось от привычного по школьным иллюстрациям облика. Но Костик определенно бросился именно к ней, и зарылся лицом в подол её серого дорожного платья.
Поймав Костю в объятия, она сначала выпрямилась, перекрестившись на купола возвышавшейся невдалеке церкви; затем, склонившись, стала вертеть его и тормошить.
– Костюшка, дай-ка я посмотрю на тебя! Вот молодец, какой, растешь, скоро брата догонишь!
Тут она обернулась ко мне и светлые глаза её зажглись особенной нежностью.
– Как же я соскучилась по вам в дороге, душечки вы мои! Да ты повзрослел, Саша! А вырос-то как! И глаза совсем другие стали, взрослые!
Я поклонился, прикоснувшись губами к её прохладной, пахнущей пудрой руке.
– Наконец я могу видеть вас, ma grand-mere! * (бабушка - прим.) Хорошо ли вы доехали?
– Очень устала, Сашенька. Путешествие, конечно презанятное, но очень всё это утомительно! А всё-таки жаль, что вы не смогли поехать со мною!
– И мне жаль, ma grand-mere, – совершенно искренне ответил я.
Екатерина очень внимательно посмотрела мне в глаза, и от взгляда её светло –серых глаз мне стало вдруг не по себе. На какое-то мгновение мне показалось, что сейчас она догадается, что яне нё внук, а совсем другое, чуждое её существо.
– Ты сильно изменился, господин Александр – наконец после долгой паузы произнесла она. – Стал взрослее и …отстранённее.
– Со мною кое-что случилось, ma grand-mere. Нечто странное, да так, что и не знаю, как и рассказать-то!
– И что же? Расскажи мне?
– Давай позже, ты устала с дороги, теперь отдохни, а там и поговорим!
Императрицу тут же отвлекли другие встречающие – московский наместник Еропкин, граф Шувалов, да и наш учитель, Самборский. Я продолжал таращиться на неё, всё никак ещё не веря в такое несовпадение школьных изображений с реальностью. При общении с придворными лицо её, глубоко нерусское по типу, неизменно сохраняло натренированное выражение благосклонности, и, кажется, лишь нам с Костей она улыбалась по-настоящему. А я всё глядел и пытался предугадать, как мне вести себя с нею в предстоящей беседе.
***
Очень страшно было затевать этот разговор. Но, если я хочу значить что-то уже сейчас, а не через двадцать лет, то надо мне чего-то предпринимать! Самборский меня прикроет, с ним все обговорено, но… всё равно, страшно! Хоть и называют это время Галантным Веком, в случае чего никто миндальничать не станет! Тот человек на площади, которого мы видели зимою во время торговой казни, наверняка мог бы подтвердить!
Но говорить надо, причём нельзя это дело затягивать. Не сегодня-завтра государыня начнёт вызывать моих воспитателей – и Протасова, и Самборского, – и расспрашивать их про моё поведение за время её отсутствия. И они явно много чего порасскажут – как резко я изменился, как не желаю больше общаться с родителями, как почти перестал играть с сёстрами и с Костей; что я вдруг резко позабыл французский и немецкий язык, которые понимал еще в четырехлетнем возрасте, и еще кучу всего, что я сам за собою не замечаю, но зато прекрасно всем видно со стороны. Нет, лучше уж, пусть узнает от меня, чем от других людей, в сопровождении неизвестно ещё каких комментариев.
И, выбрав время, когда государыня отдыхала после обеда, я, с позволения Протасова, отправился к ней.
Императрица оказалась в беседке; она пила кофе в компании двух немолодых дам.
Взойдя по гулким деревянным ступеням в открытый летний павильон, напоённый запахами я, не очень-то представляя, как себя вести, первым делом неловко поклонился.
– О, молодой человек, к нам пожаловал! Проходи, миленький, ближе! – отческим тоном приветствовала меня дама, бывшая, пожалуй, самой пожилой из всех; на её открытом лице с добрыми глазами читалось искренняя привязанность к тому мальчику, чьё тело я занял несколько месяцев назад. – Да что ты встал, проходи же к нам!
– Дичится он, – заметила другая дама,с длинным носом и вытянутым лицом. – Отвык, видать, от дамского общества, пока мы по Тавридам разъезжали!
И у той, и у другой дамы я заметил на груди одинаковое украшение – бриллиантовый вензель в форме буквы «Е», со стилизованной короной сверху.
– Подойди, Сашенька, поздоровайся с Марьей Саввишной и Анной Степановной – покосившись на товарок, с улыбкой произнесла Екатерина. – Чаю будешь? У нас варенье земляничное, твоё любимое!
– Благодарю покорно, – ответил я, сам пытаясь при этом улыбнуться. – Мне бы с ва...тобою поговорить, ma grand-mere, но только тет-а тет!
– Ой, ну ты подумай! – добродушно восхитилась та, которую звали Марья Саввишна. – У него нынче секреты появились! Неужто сердечные? Совсем вырос уже, жених стал!
– Ну, Марья Саввишна, раз молодой человек настроен секретничать, так нечего и мешаться тут нам, кошёлкам старым – откликнулась Анна Степановна. – Пойдем лучше, кости разомнём, а то я от этой дороги по сю пору больная!
– Да пойдём, пойдём, я же супротив не говорю! – ответила та, – нам идти? – уточнила она, глядя на императрицу. Екатерина кивнула, и дамы, поднявшись, выполнили церемонные реверансы и, накинув шали, отправились прогуляться по замечательному коломенскому саду, ещё не утратившему цвет своих ветвей.
Мы остались с Екатериной одни, если не считать пары лакеев и «кофешенка», стоявшего чуть в отдалении с готовым кофейником и сервировочным столиком. Но, слуг тут в расчёт не принимают.
– Так что же тебя беспокоит, дитя? – участливо спросила Екатерина.
Ну, была, не была!
Делаю глубокий вдох... ну. поехали!
– Меня, с болезни моей, начали вдруг посещать престранного рода видения. Бывает, вдруг во снах я как будто начинаю видеть будущее! Я говорил на сей предмет с Андреем Афанасьевичем, и он считает, что это проявление Божией ко мне благодати!
Выслушав всё это, Екатерина смотрела мне в глаза с нарастающею тревогою. Похоже, что услышанное ей очень не понравилось, и, признаться, я её очень хорошо понимал. Ни одному нормальному человеку слово «видения» ни о чём хорошем не говорит. Эх, надо было как-то по другому…
– Как ты говоришь, Саша? Видения?
Серые глаза императрицы буквально впились в мое лицо.
– И что же ты видел? Расскажи, дитя моё!
– Я видел, что турки объявили нам войну. Посланника нашего, Булгакова, заточили в Семибашенный замок, а на брегу Золотого Рога выставили бунчук! По их правилам это значит объявление военного похода… Уже скоро, в этом году сие будет!
Лицо Екатерины будто бы окаменело. Тяжелый подбородок стал ещё твёрже, прорезав складки от крыльев носа до кончиков рта, а серые глаза налились сталью.
– Действительно, друг мой, дела наши на Юге теперь непростые. Очень в Стамбуле не рады тому, что на Чёрном море мы утвердились. Князь Потёмкин там вовсю города строит, порты, гавани, флот на воду спускает… Жаль, не видел ты ни Кременчуга, ни Херсона – замечательные города! Но, турки, конечно, бесятся – им всё это, как ножом по горлу!
Екатерина поморщилась, как от зубной боли.
– И берлинский, и лондонский кабинеты султану нашёптывают, пропозиции разные делают, чтобы с нами рассорить. Нам же сиё ни к чему! Переговоры с султаном ведутся, даст Бог, всё сладится. Мы теперь уступаем им всячески. Бесплатно дали крымскую соль, вывели войска свои из картлийского царства. Воевать мы с султаном не собираемся, хоть и готовимся к сему ежечасно!
– Это они войну нам объявят, а не мы им! – уточнил я. – Потребуют Крым вернуть, флот уничтожить!
Её глаза пытливо всматривались в моё лицо, отчего мне стало очень не по себе.
– Ты уверен, друг мой?
– Совершенно!
– Что же… – в раздумьях произнесла императрица, – теперь мы готовы лучше, чем в прошлый раз!
– Ещё я видел, что в поездку эту вы с императором австрийским заключили союз, и притом Балканы разделили, но он свой союзный долг надлежаще не исполнит! – продолжил я.
Тут случилось нечто совершенно неожиданное – в глазах Екатерины я прочитал настоящий страх!
– Кто тебе сказал это? – произнесла она, и взгляд её вдруг стали жёстким, как конская грива.
– Никто не говорил, ma grand-mere!
– Как ты об этом узнал? Комплот сей секретен, и знают о нём лишь четыре человека во всём мире!
– Вещий сон же был! А ещё, надобно тебе знать, что вслед за турками нам объявят войну ещё и шведы!
– Однако, это удивительно! – Екатерина опасливо и оценивающе посмотрела на меня, будто бы увидела впервые. – Ты очень сильно изменился за это время, Сашенька. Говоришь совсем по-другому, иначе себя ведешь… Не знаю, к добру ли сия перемена! – Императрица продолжала глядеть на меня, будто не могла принять никакого решения, и затруднение это очень начало её беспокоить.
– Учителя твои много раз говорили мне, что ты ведешь себя странно. Разговариваешь с ними о предметах и вещах, не свойственных твоему возрасту и положение. Не верю я во всю эту мистику, а уж, тем паче, в визионерию!Противно то природе вещей. Многоуже в Петербург приезжало всяких проходимцев, уж я на них насмотрелась! Все эти калиострусы, сен-жермены суть мошенники и воры. Но, Сашенька, право, от кого ты этому нахватался? Раньше таких фантазиев за тобою не было! Кто научил тебя этому, дитя?
Ай-ай-ай, как нехорошо поворачивается разговор!
– Никто, решительно никто! Токмо ночные видения! Бабушка, ведь слова мои легко проверяются! Подождите лишь, как турки объявят нам войну; до того недолго осталось. Союз наш с Австрией будет очень кстати! А на другой год и Густав шведский возьмется за рать!
Наконец императрица приняла решение. Взгляд её вдруг стал твёрд, и, как будто бы, пронзив мне лицо, ушел в иное пространство.
– Давай мы с тобою сделаем так: я поговорю с Андрей Афанасьичем, и вместе мы решим, что всё сиё значит и как нам поступить! А ты пока никому ни о чём не рассказывай. Никому, даже Косте! Понял, Сашенька? Ну, да ты у меня молодец – все хорошо будет! А теперь, прости, мой друг – устала с дороги, и в баню страшно хочется!
И я ушел, оставив позади этот тяжелый разговор. Впрочем – а что «я»? Люди погибнут, очень много людей погибнет, вот кому тяжело-то будет! А я уж, как-нибудь, потерплю.
***
Через полтора часа.
Отец Андрей, вызванный вдруг к императрице на конфиденциальный разговор, внешне был совершенно спокоен. Внутренне же духовник малолетних великих князей холодел: он догадывался о предмете предстоящей беседы, и страшился её. Дело относилось к его самому непосредственному ведению, и грозило создать очень неблагоприятные последствия. Шутка ли – прошибка в воспитании цесаревича!
Андрей Афанасьевич знал, среди клира и так уже шла о нем дурная молва. Слишком, мол, долго прожил он среди англицких еретиков, да и нахватался там всякого! И так уже многие иерархи замечания делают, и что бороду бреет, и супругу-англичанку его поминают… В общем, репутация у Самборского неоднозначная, как говорят на Туманном Альбионе – фифти/фифти. И, если с цесаревичем случится что-то потустороннее, или даже, просто негативное, та же душевная болезнь, например – тотчас спустят на его вероучителя всех возможных собак!
Нет, допускать до скандала никак нельзя. Это будет конец всех трудов и начинаний, – ортодоксальные противники не замедлят воспользоваться этой историей, чтобы очернить его перед Императрицею и всем светом!
Наконец дверь покоев государыни отворилась.
– Войдите, отец Андрей, государыня ждёт! – камердинер Екатерины, Захар, появившийся в дверном проёме, смотрел на Самборского сочувственно и с тревогою. Да, дело серьёзно!
Императрица встретила его сидя в глубоком кресле. Она успела сменить дорожный костюм на скромное летнее платье; на лице её читалась усталость и тень каких-то затаённых, гнетущих размышлений.
– Андрей Афанасьевич, я вызвала вас поговорить о Саше. Ещё весною Николай Иванович Салтыков в письмах своих уведомлял меня о странных и необъяснимых переменах его поведения и нрава. Он вдруг забыл почти французский, который знал сызмальства, стал совсем почти равнодушен к религии, мало интересуется делами гатчинского своего семейства; зато стал удивительно много читать и усердно занимается языками. Но, что совсем уж удивительно, господин Александр вдруг начал разговаривать на темы, совершенно неподходящие его юному возрасту! Толкует о войне и мире, – и не просто играет в солдатики, это не диво, – а именно что о делах международного значения, о стратегии, о полководческом деле; вдруг интересуетсяныне экономикою, статистикой, торговлей; наипаче же – научными открытиями и промышленными усовершенствованиями. Сие одно уже кажется невероятным; но теперь случилось и большее! Сейчас он признался мне, что видел провидческий сон, на предмет, касаемый внешних сношений Российской державы. Я бы отнеслась к сему, как к безделице, и не стала с вами об этом говорить, но он – наследник престола! Вы знаете, сколько разной сволочи крутилось вокруг цесаревича Павла Петровича, (тут Самборский машинально кивнул), как разного рода проходимцы и масоны старались завлечь его в тенета. Я менее всего хочу, чтобы и с внуком моим случилося то же! Вы его духовник, вы знаете состояние его ума более даже, нежели я. Мне кажется, я сегодня встретила совсем другого ребёнка, чем того, что оставила полгода назад! Скажите мне – что сиё означать может?
Самборский, до того внимательно слушавший императрицу, понял, что надобно уже отвечать ей.
– Прежде всего, государыня императрица, позвольте заметить, что отроки в этаком возрасте могут очень сильно меняться. Они растут, впитывают всяческие впечатления; опять же, в зиму эту у обоих братьев были серьёзные болезни. Что же относительно видений…
Екатерина, слушавшая его и так очень внимательно, тут даже подалась вперед.
– Про видения свои Его Высочество поведал мне во время нахождения нашего в Коломенском. Мы, и правда, много разговаривали с ним об этом, и я пришёл к выводу, что это его визионерство, столь внезапно открывшееся, не должно быть ни происками Врага Человеческого, ни внушением злонамеренных лиц. Возможно, – я не могу утверждать этого наверное, но – возможно, это действительно боговдохновенное свидетельство! История знает тому примеры – Иоанна дАрк, предрекшая победу французского короля в войне его с Плантагенетом; Мишель Де Нотрдам, и некоторые другие...
– Ах, Андрей Афанасьевич! – прервала его Екатерина. – Вы знаете, что боюсь я не рогатого чёрта, а токмо людей, успешно подражающих Дьяволу! Много их, – мартинисты, спиритуалы, масоны, розенкрейцеры, теперь еще и месмеризм появился… Уже пытались завлечь в свои сети сына, и лишь усердием верных моих дворян не преуспели. Вы и сами знаете, как, в бытность Павла Петровича в Париже, обхаживала его эта публика; и, по сю пору не оставляют попыток тех. Вот чего опасаться надобно! Не могло ли быть на Сашу чьего-то вредного влияния? Мне страшно о сём подумать: ведь это должны быть те, кто достоверно знает о близящейся войне! Не может ли это быть влияние мосье Де Ла Гарпа?
Самборский, подумав, медленно покачал своей рано начавшей седеть головой.
– Такого не замечено. Сам Александр никогда не упоминал господина Ла-Гарпа в такой связи. Не думаю, что он мог бы утаить это: ведь он ещё ребенок! Опять же, названный Ла-Гарп служит уж не первый год: наверное, мы заметили бы перемены много ранее!
– Да я тоже сему не верю, – горячо воскликнула Екатерина. – Господина Де ла-Гарпа с самой лучшей стороны рекомендовали люди, доверие к которым несомненно! Но, право же, я не знаю, в какую сторону и думать!
Кажется, она готова была заплакать; но, вместо этого, императрица взяла табакерку и достала щепотку душистого табаку.
– Знаете, что ещё поразило меня сегодня… Я ведь этого мальчика с рождения знаю. Я всегда всю душу его с лица читала, как открытую книгу. А теперь не так – смотрю на него, и не понимаю ничего, будто бы он личину одел. Андрей Афанасьевич! – Екатерина вдруг приняла просительный тон, несказанно удививший Самборского. – Я умоляю вас: будьте бдительны! Бдите, не спуская глаз, ведь речь идёт о наследнике престола Российской державы! Вы знаете, я возлагаю на него огромные надежды!
В глазах её мелькнули слёзы: никогда еще Самборскому не доводилось видеть ее такой встревоженной.
– Сделаю всё возможное, Ваше Императорское величество! – воскликнул отец Андрей, и, приложившись к ручке императрицы, вышел, взволнованный до глубины души.
Оставшись одна, императрица некоторое время сидела в задумчивости; затем призвала к себе статс-секретаря Безбородко.
– Александр Андреевич, ты ведь, я знаю, не масон, как Храповицкий; давай, хоть тебе уже и не по чину, напишем с тобою письмо на имя Салтыкова Николая Ивановича, касательно воспитания цесаревича Александра.
Тот приготовил бумагу и перо; императрица, медленно, тщательно обдумывая каждую фразу, продиктовала:
– Любезный граф, Николай Иванович!
Ныне, встретив воспитанников твоих, Александра и Константина Павловичей, заметила многия перемены в поведении и наклонностях старшего из них. Ты уже мне про то писал: но не думала я, что настолько он изменился. Сие явление необъяснимое надобно, однако же, разъяснить. Приставь к нему тесно племянников своих, наблюдай, нет ли тлетворных каких влияний на сей неокрепший ум. Непозволительно дать овладеть умом юного Александра проходимцам-мистикам и всяческим шарлатанам; следи за этим пуще прежнего, не исключая и учителей его. Пока мы в Москве, проследи, чем занят мосье Де Ла-Гарп, и нет ли у него каких непозволительных связей. Александру Яковлевичу я сама внушение дам.
Е к а т е р и н а
Дано в Москве, 23 июня 1787 года.
Закончив это дело, Екатерина стала почти совершено покойна. Она приняла решение, что и как предпринять, а значит, дальше дела пойдут своим чередом.
– Отправь скорее, Александр Андреевич. Пусть Николай Иванович проследит, с кем там якшается этот господин республиканец!
– Может, отписать еще господину Шешковскому? – осторожно и тихо спросил Безбородко, сам внутренне холодея от собственных слов.
– Да нет, преждевременно. Уж очень крут Степан Иванович! Наломает он дров, а Ла-Гарп, между прочим, иностранец, и с многими видными персонами знаком. Сраму не оберешься… Нет. Впрочем, знаешь, любезный Лександра Андреич, напиши ещё князю Потёмкину!
Друг мой Князь Григорий Александрович.
Ныне приехала я к Москве. Недели две будем здесь, а там поедем к в Царское Село, так что пиши мне сразу туда.
Умножаются слухи о войне с турками, до того дошло, что уже внуки меня о сём спрашивают. Не могу сказать, что сильно того опасаюсь ибо начала я в уме сравнивать состояние мое теперь в 1787 с тем, в котором находилася при объявлении войны в ноябре 1768 года. Тогда мы войну ожидали чрез год, полки были по всей Империи по квартерам, глубокая осень на дворе, приготовления никакие не начаты, доходы гораздо менее теперяшнего, татары на носу и кочевья степных до Тору и Бахмута; в январе оне въехали в Елисаветградский округ. Всё было против нас, однакож и Молдавия и подунайские места заняты были в первой и второй кампании, взяли Бендеры и заняли Крым. Флот наряжен был в Средиземное море и малый корпус в Грузию.
Теперь дела наши неставненно лучше. Граница наша по Бугу и по Кубани. Херсон построен. Крым – область Империи, и знатный флот в Севастополе. Корпуса войск в Тавриде, армии знатные уже на самой границе, и оне посильнее, нежели были Армии оборонительная и наступательная 1768 года. Дай Боже, чтоб за деньгами не стало, в чем всячески теперь стараться буду и надеюсь иметь успех. Я ведаю, что весьма желательно было, чтоб мира еще года два протянуть можно было, дабы крепости Херсонская и Севастопольская поспеть могли, такожды и Армия и флот приходить могли в то состояние, в котором желалось их видеть. Дасть Бог, ещё обойдётся – помню, что при самом заключении мира Кайнарджийского мудрецы сумневались о ратификации визирской и султанской, а потом лжепредсказания от них были, что не протянется далее двух лет, а уж тринадцать лет минуло.
Если войну турки взаправду объявят, надеюсь на твое горячее попечение, что Севастопольскую гавань и флот сохранишь невредимо, чрез зиму флот в гавани всегда в опасности. Впрочем, меня одно только страшит, – это язва. Для самого Бога я тебя прошу – возьми в свои три губернии, в армии и во флоте всевозможные меры заблаговремянно, чтоб зло сие паки к нам не вкралось слабостию. Я знаю, что и в самом Царе Граде язвы теперь не слыхать, но как она у них никогда не пресекается, то войска турецкие вечно её с собою развозят. Пришли ко мне (и то для меня единой) план, как ты думаешь войну вести, чтоб я знала и потому могла размерить по твоему же мнению тебя.
Не страшит меня состояние дел наших, ибо все возможное делается, не страшит меня и сила неприятельская, руководимая французами, понеже из опытов известно мне, колико коварство то было уже опрокинуто раз, но страшит меня единственно твоя болезнь. День и ночь не выходишь из мысли моей, и мучусь тем заочно невесть как. Бога прошу и молю, да сохранит тебя живо и невредимо, и колико ты мне и Империи нужен, ты сам знаешь.
Е к а т е р и н а
Дано в Москве, 23 июня 1787 года.
– Отправь Светлейшему, в Екатеринослав. Даст бог, всё хорошо будет. У него ума палата, справится… Только бы не чума!
Пока императрица отдыхала с дороги, меня посетил господин Болотов. В один прекрасный день Протасов сообщил мне, что некий дворянин прибыл на встречу со мною.
Андрей Тимофеевич Болотов оказался очень немолодым господином с простым русским лицом, сплошь изрезанным мелкими морщинами, как это бывает у людей, много времени проводящих на солнце и ветре. Такое лицо всегда отличишь от дряблых морщин, вызванных жирными складками дряблой кожи; нет, это лица людей, выдубленные солнцем и зноем, отшлифованные морозным зимним ветром, закалённые невзгодами и зимнею стужей. Взгляд его, полный здавомыслия, простой, но твердый, не имевший даже намека на возможность какого-то подобострастия или лести, выражал сейчас внимание и умеренный скептицизм.
– Господин Болотов, здравствуйте. Душевно благодарю вас, что вы любезно проделали такой длинный путь для встречи со мною!
Взгляд Болотова от этой нарочито любезной тирады совсем, однако же, не смягчился. Казалось, внутренне он вопрошал самого себя: «Путь-то я, мил человек, проделал, да не зря ли?»
– Я вот о чём хотел с вами поговорить... В Богородицких поместьях, как я слышал, вы принялись выращивать новые культуры. И что получается у вас с картофелем?
Лицо у Болотова, наконец, прояснилось. Видимо, он был рад, что разговор касается близкого и понятного ему предмета, а не «бог его знает чего пришло в голову этому мальчишке».
– Ростим помаленьку – хаврониям нашим на корм идёт. Да и много ещё куда!
– И как, получается?
– Урожаи хорошие, грех жаловаться. Конечно, сноровка нужна, как и в любом деле… Сажать нужно попозже, в прогретую землю, убирать вовремя, пока не подгнил, землю рыхлить, удобрять щедро. Прекрасная вещь!
– А крестьяне-то едят его?
– Теперь – едят, как увидели, что я сам им питаюсь. А раньше ни в какую, и в рот-то его не брали! Говорили, мол, что картошка сия рождается с головой и глазами, и употреблять ее в пищу – все равно, что есть человеческие души. Даже ямочки на картофельном клубне кличут «глазками»! А я вот его и варю, и жарю, и стружку делаю!
– «Стружку» – это как?
– Тонко порезанную картошку жарю, и, как еду куда-нибудь беру с собою. Вот даже и сейчас он у меня есть!
– А покажите!
– Сейчас, к тарантасу сходить надо!
– Ну, тогда потом посмотрю!
Я уже понял, что он изготавливает что-то вроде чипсов. Вот ведь, задумщик! Кулибин от сохи, можно сказать!
– Я вот вас зачем вызвал, Андрей Тимофеевич: слышал, крестьяне картофель не хотят растить, отговариваются всякими глупостями. А вот как бы их научить?
– Ну, я вот сам картофель ем, и людей им угощаю: и многие в Дворяниново, поместье моём, глядя на то, взялись его сеять. Опять же, распространял его и методом прусского короля: ставил под охрану поле, чтобы люди глядя на то, интерес к сим посадкам проявляли.
– Я уж про то наслышан был и думал, но ведь так всю Россию не научишь: мы ведь несколько просторнее Пруссии. Не все ведь мимо вашего поместья ходят!