Дикий граф. Акционер

Глава 4

Мужик реально был совсем голый. Так себе зрелище, надо сказать! Бедолага отчаянно пытался прикрыть срам ладонями, что не очень-то получалось.

Инстинкты сработали быстрее мысли: пальцы мигом стиснули трости-стилета, все тело подобралось в ожидании атаки. Но, присмотревшись, с удивлением увидел знакомое лицо.

— Коробицын?! — убирая руку с оружия, недоверчиво окликнул я приказчика со шлюпа «Нева». — Мать честная, ты где свой гардероб оставил?

— Ваше сиятельство! Федор Иванович! — едва не плача, взвыл коммерсант, трясясь то ли от пережитого ужаса, то ли от стыда. — Ограбили! До нитки раздели, ироды басурманские!

Гопники сработали чисто и профессионально: заманили Коробицына в тёмный переулок, приставили нож к горлу, сняли всё до нитки, выгребли казённые и личные деньги, а заодно прихватили серебряную табакерку и любимые золотые часы.

— Батюшка! Фёдор Иванович! — раздался вдруг сзади срывающийся, сиплый вопль.

К нам, тяжело топая растоптанными сапогами и смешно размахивая руками, нёсся Захар Архипыч. Старик выглядел так, будто только что пережил Страшный суд.

— Да где же вы так задержались-то?! — запричитал он, сходу рухнув передо мной на колени прямо в грязь. — Уж я упрашивал господ мичманов, только что в ногах не валялся — просил взять меня на баркас, доплыть до берега, вас тут искать!

Пока Архипыч кудахтал, бегая вокруг меня и проверяя, целы ли пуговицы на камзоле, возле потерпевшего уже нарисовался Шемелин и пара посольских чиновников. Они громко охали, сетовали на «дикие канарские нравы» и всерьёз собирались писать официальную ноту губернатору.

Флотские офицеры, стоявшие у шлюпок, напротив, откровенно кривили носы.

— Ограбили, и поделом, — холодно процедил Ратманов, отворачиваясь к морю. — Это человек Резанова. Пусть Николай Петрович сам со своими людьми нянчится. Нам до штатских дела нет.

Слушать это бюрократическое нытьё и наблюдать за сословным равнодушием было откровенно тошно.

Старый Ярослав внутри меня брезгливо поморщился: «Ну вот, опять эта сословная хрень». А у молодого Федьки уже зудело: «Ща мы им мозги вправим».

— Позвольте, господа офицеры, — прерывая перепалку, я обвёл моряков тяжёлым взглядом. — Конечно, я прекрасно понимаю, что для вас приказчик Коробицын — просто мужик, торгаш и человек чужой партии. Но какого чёрта мы позволим какой-то гишпанской портовой швали безнаказанно грабить нашего соотечественника?

Окружавшие меня офицеры нахмурились.

— Он русский. Подданный нашего императора, которому мы все присягали служить. Он из нашей экспедиции, наконец! Если мы сейчас это проглотим и обойдёмся бумажными жалобами губернатору — завтра эти же уроды начнут снимать сапоги с наших матросов прямо на пристани. Честь Андреевского флага, господа, мы должны отстоять сами. По-нашему. По-русски. Без всяких жалоб, прошений и прочих канцелярских соплей!

Ратманов нахмурился, Ромберг задумчиво потёр подбородок. Призыв к защите чести русского флага сработала на флотских безотказно.

— Свиньи гишпанские! — первым поддержал меня горячий Головачёв. — Я с вами, граф!

— И я, — твёрдо добавил Ромберг. — Честь мундира дороже.

Ратманов тяжко кивнул, кладя широкую ладонь на эфес кортика.

— Ваша правда, Фёдор Иванович. Негоже русским морякам прятаться за бумажками, когда своих грабят.

— Ну что, господа, — хищно улыбавшись офицерам, я перевел взгляд на трясущегося Коробицына, — приступим к делу. Шемелин, увезите этого нудиста на корабль, пока он нам тут всю репутацию не испортил. А мы пойдём возвращать экспроприированное.

— Прекрасно. Но как вы хотите это сделать? — набычившись, спросил здоровяк Ратманов.

В раздумье кинул я взгляд на полупустую набережную. Как-как… Известно, как! Искать канарских бандюганов по местным притонам вслепую — гиблое дело. Портовые крысы всегда прячутся в щелях, выползая на запах денег.

Наживка нужна. Причем правильная, чтобы эта мразь сама к нам прискакала.

— Господа, ловим на живца. Нужен доброволец. Кто-то, кто выглядит достаточно богато и при этом вполне безобидно, чтобы привлечь внимание этой швали!

Нехорошо улыбнувшись, я перевел взгляд на жмущегося к шлюпке Архипыча.

— Захар Архипыч, дорогой, иди-ка сюда, ближе!

Старик подошел, недоуменно моргая.

— Скидывай-ка свой лапсердак, — скомандовал я, решительно подталкивая упирающегося камердинера в круг офицеров. — Будем из тебя иностранного инвестора делать.

— Да как же это, батюшка Федор Иванович? — замотал головй старик, попятившись. — Какого такого инвехтора?

— Такого, что и ограбить не грех! Давай живее!

Оглянулся по сторонам в поиске, кого бы раздеть, чтобы сделать из моего Захарыча денди. Увы, раздеваться пришлось самому: в цивильном платье был я один. Флотские офицерские мундиры на это дело совершенно не годились.

Скинув с себя щегольский сюртук из тонкого синего сукна и высокий шелковый цилиндр, я остался в одной тонкой рубашке.

— Надевай, Архипыч, — впихнул я ошалевшему старику свой сюртук. Он оказался сильно широк в плечах, рукава тоже длинноваты. Ну да ничего, ночью сойдет. Небрежно нахлобучил ему на голову цилиндр, сам же ловко перехватил у него свой поношенную, пропахшую табаком ливрею и набросил себе на плечи.

До Архипыча наконец дошел весь трагизм ситуации. Осознав свою, крайне незавидную, роль «живца», старик сдавленно охнул и рухнул на камни пристани, не обращая даже внимания на дорогую графскую одежду.

— Батюшка Федор Иванович! Христом Богом молю! — взвыл камердинер, пытаясь обнять мои сапоги и истово крестясь свободной рукой. — Смилуйтесь! Велите лучше на конюшне насмерть выпороть! За что же христианскую душу губить в басурманских подворотнях?! Зарежут ведь, ироды!

— Перестань, Архипыч. Где я тебе здесь конюшню найду? Вставай, не позорь меня перед флотом, — жестко оборвав причитания верного слуги, я рывком вздернул его обратно на ноги. — Шагай вон туда. Иди неровно. Шатайся так, будто ты в стельку пьян. Понял?

Захар с несчастным видом кивнул.

— Я буду держаться неподалеку, а господа офицеры спрячутся за домами. Да не боись ты! Волосок с твоей лысины не упадет.

Архипыч обреченно всхлипнул и вновь мелко закивал.

Вскоре мы уже шли по портовым переулкам Санта-Круса, вдыхая тяжелый, пропитанный запахами дешевого чесночного варева, кислого вина и нечистот воздух. Из распахнутых дверей таверн неслись хриплые пьяные голоса и перебор гитарных струн. В густых тенях шарахались местные шлюхи, громко перекрикиваясь с матросами, а мимо, шныряли туда-сюда фигуры в монашеских рясах.

Архипыч, стуча от страха зубами так, что было слышно за десять шагов, шатался по самому злачному району.

— Господи помилуй… Да что же это делается-то… — тихо завывал старик, спотыкаясь на каждом шагу. — Этакую муку смертную за прасола этого плешивого принимаю… Зарежут, как пить дать, зарежут…

Цилиндр на старике, и так-то хреново сидевший, окончательно съехал набекрень, ноги выписывали нелепые зигзаги по булыжникам. Шатало его от страха, но издали казалось, что идет пьяный богатенький лох.

То, что надо.

Я тенью следовал заним вдоль глухих каменных стен, стараясь не выходить из мрака подворотен и не терять его из вида. Слух улавливал каждый шорох. Офицеры тащились где-то следом. Я их не видел, но очень надеялся, что они там.

Клевать начало минут через двадцать.

Сначала к Архипычу подвалила шлюха — крашеная, с глубоким декольте и густо набелённым лицом. Она игриво качнула бёдрами и что-то мурлыкнула по-испански, явно предлагая «утешить одинокого сеньора».

Архипыч отшатнулся, как от чёрта, и замахал руками:

— Иди, иди, бога ради! Отстань, бесстыдница!

Шлюха обиженно буркнула что-то по-испански и, покачивая задом, вернулась к своим товаркам, хихикавшим у стены таверны.

К этой стайке вдруг подошёл какой-то тип в сюртуке явно с чужого плеча. Пошушукался с ними, кивнул на Архипыча и негромко свистнул. Из тени вынырнули ещё двое мрачных рож. Коротко посовещавшись, компания двинулась в сторону несчастного старика.

Выглядели они — не дай бог! Рожи чисто разбойничьи: перебитые носы, кустистые бороды, в ушах поблескивают массивные золотые серьги, черные, как смоль, волосы сальными прядями спадают на лбы. Двое одеты в откровенное рванье, но на третьем, постарше, красовался вполне приличный, хоть и помятый камзол — явно с чужого плеча. Возможно даже, с плеча Коробицына. Шли они вроде бы непринужденно, но уже вскоре окружили Архипыча в полукольцо. В тусклом свете далекого фонаря хищно блеснули длинные лезвия навах.

— Динеро, вьехо! — с угрозой прошипел старший бандит в чужом сюртуке, поигрывая ножом.

Старик в ужасе оглянулся по сторонам, ища меня взглядом.

— Спасите, граф Федор Иваныч! Убивают нехристи совсем! — жалобно крикнул он и нелепо взмахнув руками, кулем осел на землю, закрыв голову руками. Испанец мерзко заржал и шагнул к нему, протягивая руку к отворотам сюртука…

И тут меня накрыло по полной. Горячая, дикая ярость затопила всё. Никаких тебе политесов, предупредительных окриков «становитесь, сударь». Ярослав и Федор, наскоро посовещавшись, пришли к согласию что «уродов надо загнать под землю».

Вырвавшись из темноты, я бросился вперёд, стремительно, как на стометровке, в бешенстве сжимая тяжёлую трость. Мгновение, другое… и вот я уже среди бандитов.

Короткий, хлесткий замах — и тяжелый свинцовый набалдашник лондонской трости с хрустом впечатался в висок ближайшего грабителя. Испанец даже не вскрикнул — просто рухнул на мостовую как подкошенный, выронив нож.

— Ке карахо?! — резко оборачиваясь, взревел второй бандит.

— Сдохни, сука! — рявкнул я, перехватывая трость.

Резкий поворот деревянной рукояти в моей руке, сухой лязг пружины — и ножны слетают на камни. Бандит бросился вперед, целясь навахой мне в живот, но я легко ушел с линии атаки. Скрытый в трости длинный стальной клинок сочно вошел в плечо испанца. Тот истошно завопил, выронил оружие и бросился наутек, ладонью зажимая хлещущую из раны кровь.

Третий испанец, тот самый, в сюртуке Коробицына, попятился.

— Амига! Ами! — заорал он дурным голосом, размахивая ножом.

Из дверей соседней таверны, на крик своего дружка, вывалилась шумная толпа — еще человек пять мрачных личностей с дубинками и ножами. Дело принимало дрянной оборот. Один против такой оравы, да еще и с верещащим Архипычем под ногами, я точно не выстою. Где флотские? Им отдельное приглашение надо?

Сунув два пальца в рот, я выдал такой пронзительный, залихватский свист, от которого у местных собак, наверное, заложило уши.

Сзади тут же послышался тяжелый топот. Из спасительного мрака переулка выскочили Ратманов, Головачев и Ромберг. В свете уличных фонарей зловеще блеснули сталью клинки флотских кортиков.

— Держи их, гадов! Урра! — завопил Ратманов.

Испанцы, увидев что из тёмного переулка с рёвом вылетели рослые, матёрые флотские офицеры с саблями наголо, сразу утратили весь свой пыл.

— Мьерда! Сон мас! Корред, кабронес! — паническим фальцетом заорал один из них. — Спасайтесь, их больше!

И толпа из таверны, не желая связываться с регулярным флотом, моментально разбежалась, будто её и не было.

Оставшись в гордом одиночестве, третий «романтик с большой дороги» мгновенно оценил изменившийся расклад сил. Профессионал, сразу видно. Бросив наваху под ноги, он в панике рухнул на колени, судорожно забормотав молитвы Деве Марии.

Ласково взяв гишпанского охламона за шкирку, я приставил окровавленное лезвие стилета прямо к его дергающемуся кадыку.

— Часы. Кошелек. Табакерка, — и приправил русские слова парой самых грязных испанских ругательств, какие только знал. Для верности чуть надавил клинком. — Рапидо, бастардо!

Трясущимися руками бандит спешно вывернул свои необъятные карманы. На булыжники со звоном полетели серебряные часы Коробицына, табакерка и пухлый кожаный кошелек с казенными деньгами.

— И сюртук тоже сними, амиго, — усмехнулся я, указав на его одежду. — Нашему приказчику в чем-то на Камчатке ходить надо будет.

Брезгливо вытерев клинок о грязную рубаху грабителя, я щелчком вернул лезвие обратно в трость. Рывком поднял с земли полумертвого от пережитого страха Архипыча. Сунул ему в руки отжатый у бандита сюртук.

Подбежавший Ромберг брезгливо пнул стоящего на коленях испанца тяжелым башмаком.

— Надо звать портовую стражу, Федор Иванович. Сдадим мерзавца властям. Пусть судят.

— Пустое, лейтенант, — отмахнулся я. — Местные легавые с ними в доле. Отпустят через час. Только время потеряем.

Ратманов тяжело дышал. Могучий старпом вглядывался в темноту переулка, куда сбежали пособники из таверны. В его руке тускло блестел морской кортик.

— Ушли, твари! — прорычал моряк. — Кто-то сбежал? Дозвольте, граф, я догоню. В капусту порублю!

— Отставить горячку, Макар Иванович, — я преградил ему путь. — Мы свое забрали. Лишние терки в чужом порту нам без надобности. Начнутся качели с губернатором, экспедицию подставим. Дело сделано, чего еще кулаками махать!

Обернулся к Архипычу На старика было жалко смотреть. — Ох, батюшка граф Фёдор Иванович! Ну и натерпелся нынче я страху господню! — возмущенно залопотал старик. — Уж вы меня в другой раз от таких эскапад увольте! Стар я червячка на крючке из себя изображать! Стар и немощен!

В чём-то, конечно, он был прав. К таким испытаниям жизнь его явно не готовила.

— Ну всё, Захар Архипыч, — похлопал я старика по плечу. — А ты боялся. Идем, обрадуем Коробицына.

Интерлюдия.

Лондон. Здание Адмиралтейства. Уайтхолл, октябрь 1803 года.

Холодный осенний дождь хлестал по высоким тёмным окнам, оставляя на стёклах грязные потёки. Приёмная Первого лорда Адмиралтейства, всегда полная моряков королевского флота, сегодня была пуста. Лишь секретарь бледной тенью сидел за своим столом, что-то записывая, и единственный посетитель — коммодор Фрейзер, дисциплинированно ждал аудиенции.

Напольные часы тяжёло тяжко отсчитывали секунды. Время здесь было не просто временем — оно было инструментом власти. Чем дольше тебя держат в приёмной, тем яснее дают понять, чего ты стоишь и кто здесь хозяин.

Наконец секретарь в чёрном фраке заглянул в кабинет Первого Лорда и, обернувшись к посетителю, молча кивнул. Фрейзер встал, одёрнул голубой мундир и вошёл в кабинет.

Внутри царил полумрак. Горели всего две свечи в тяжёлых серебряных канделябрах. Казалось, в воздухе разлит флер власти и алчности — верных спутников империи, привыкшей брать всё, что ей приглянулось.

У дальней стены, спиной к двери, стоял Первый лорд Адмиралтейства — Джон Джервис, граф Сент-Винсент. Легенда флота. Человек, шесть лет назад, в битве у мыса Сент-Винсент одним ударом разнёс испано-французский флот. Адмирал, железной рукой управлявший флотом, державший свои корабли в многомесячной осаде французских портов. Железный, сухой, беспощадный старик.

Фрейзер замер в трёх шагах от стола. Как и весь флот, он бесконечно уважал этого человека. И прекрасно понимал: от одного слова Сент-Винсента зависит вся его карьера.

Джервис обернулся. Лицо его, изборождённое глубокими морщинами, напоминало старую корабельную обшивку, которую слишком долго держали в морской воде.

Он продолжал изучать огромную карту обоих полушарий, медленно водя по ней медным циркулем.

— Командор Фрейзер. Вы, кажется, вскоре отправляетесь в Южные моря? — сухим, как душа ростовщика голосом спросил лорд.

— Так точно, милорд. Эскадра из двух фрегатов, трёх шлюпов и авизо.

Джервис сделал отметку на карте. Металл тихо скрипнул по бумаге.

— Три недели назад в Атлантику вышла русская экспедиция. Два шлюпа.

— Я в курсе, милорд.

— Нас в Адмиралтействе это крайне беспокоит. Русские никогда не совались в океан. И мы считаем, что им там делать нечего.

Фрейзер молчал. Он знал: когда Первый лорд говорит «мы», это значит «я».

Джервис наконец повернулся. Взгляд его был тяжёлым и совершенно пустым. Ни злости, ни эмоций — только холодный расчёт.

— Присмотрите за ними, коммодор. Только поймите меня правильно. Нам не нужны дипломатические осложнения с русским двором. Но… никто ведь не удивится, если эта экспедиция просто исчезнет где-то в Тихом океане. Как когда-то исчезла экспедиция Лаперуза.

В кабинете повисла тишина. Только дождь все стучал в окно, цепляясь за частый свинцовый переплет.

Фрейзер помедлил, затем склонил голову.

— Абсолютно понимаю вас, милорд.

— Прекрасно. Очень на вас рассчитываю. Мы все очень надеемся на вас и вашу эскадру.

Лорд Джервис отвернулся обратно к карте, давая понять, что аудиенция окончена.

Но, прежде чем уйти, командору нужно было прояснить один вопрос.

— Позвольте спросить вас, сэр!

— Что еще? — не оборачиваясь, спросил лорд Джервис.

— Экипаж захочет получить обычную долю добычи, сэр!

Резко обернувшись, Первый лорд внимательно посмотрел на Фрейзера, будто видел его впервые.

— Никакой доли, Фрейзер! Никакой добычи, никаких пленных, никаких следов. Даже если русские спустят флаг, просто расстреливайте их, пока не пойдут на дно. Если корабли русских утонут, полагаю, команда не будет претендовать на трофеи, не так ли, командор?

— Но если люди начнут болтать…

— …вы скажете им, что это были французы под ложным нейтральным флагом. Только и всего.

Помолчав, Джервис холодно кинул:

— Когда вы отправляетесь?

— Через два дня, из Спитхеда.

— Прекрасно. Не смею вас более задерживать!

К командору тут же неслышно подошел секретарь.

— Проводить вас, сэр?

Поняв, что Первый лорд не желает далее продолжать разговор, Фрейзер раскланялся.

Выйдя из кабинета, командор спустился по широкой парадной лестнице. Швейцар услужливо распахнул перед ним тяжёлую дверь на улицу. Холодный лондонский дождь ударил в лицо.

Вдохнув густой воздух Темзы, угля и мокрого камня, командор натянул треуголку.

В голове уже складывалась картина. Клуб «Уайтс». Карточный стол. Дерзкий выстрел в оранжерее. Наглый русский граф, который унизил самого принца Уэльского и оставил ему долг в восемнадцать тысяч фунтов. И обещал перебить ему, Фрейзеру, мачту.

Командор усмехнулся одними уголками рта. Кусочки мозаики сошлись. Государственный интерес и личная ненависть только что пожали друг другу руки.

Перебить мачту, значит… Ну хорошо же! У графа Толстого появится такая возможность. Только вряд ли получится.

Ведь Бог на стороне больших батарей.

Глава 5

История с портками Коробицына принесла мне настоящую славу. Ореол отчаянного задиры опустился на мои плечи плотно и тяжело, как хорошо подогнанный английский сюртук. Матросы на палубе теперь расступались передо мной, словно перед боцманом с пудовыми кулаками. Смотрели с уважением и лёгкой опаской — мол, этот граф может и тростью по башке приложить, и стилет из неё вынуть в два счёта. Флотские офицеры первыми кивали при встрече. Кавалеры посольства предпочитали помалкивать и отводить глаза. Промышленные люди уважительно снимали шапки.

Красота.

Ближе к полудню мы снова нанесли визит Армстронгу. Англичанин встречал делегацию на веранде, весь такой гостеприимный и самодовольный. Сообщил, что мясо и вино для погрузки уже готовы. Подвинул по столу бумаги. Я стоял рядом и видел, как у приказчика Шемелина после прочтения счетов глаза буквально на лоб полезли.

— Очень дорого, — увидев мой взгляд, пожаловался он, вытирая пот со лба. — Втридорога заломил, сволочь. Разденет нашу компанию догола.

Подойдя к столу, я обратился к Крузенштерну.

— Иван Фёдорович, — начал я вежливо, — Шемелин говорит, цифры дутые. Разрешите, я потолкую с мистером Армстронгом о скидках? Мы же тут экспедицию снаряжаем, а не благотворительностью для британских торгашей занимаемся…

Капитан окатил меня не самым любезным взглядом.

— Ну, нет, граф. Русский офицер не торгуется на рынке. Это ниже моего достоинства.

Затем Крузенштерн демонстративно отвернулся и подписал векселя. Армстронг спрятал довольную усмешку. Казна экспедиции здорово похудела.

Черт. Идиотизм какой-то. По роже видно, что этот Армстронг из себя представляет. Неужели непонятно, что нельзя рассуждать о чести, имея дело с людьми, не имеющими о чести ни малейшего понятия?

Офицеры на веранде глушили местную мадеру. Армстронг заливался соловьем, травил какие-то пошлые байки. Я уже было раздумывал, под каким благовидным предлогом покинуть эту компанию, как вдруг на веранде появилась она.

Изабелла.

Шуршание юбок. Тяжелый, приторный шлейф цветочных духов. Сегодня она выглядела как-то особенно обольстительно. Или мне показалось?

Мадам Армстронг прошлась вдоль стола с дежурной улыбкой. Кивнула Крузенштерну. Бросила пару пустых фраз Левенштерну. А потом остановилась у нагретых солнцем каменных перил. Взгляд ее метнулся ко мне.

Короткий кивок. Черные глаза полыхнули совершенно недвусмысленным обещанием. Отвернулась и просто растворилась в тени сада.