Дикий Граф. Команданте

Название: Дикий Граф. Команданте

Автор(-ы): Виктор Коллингвуд

Ссылка: https://author.today/work/600394

Глава 1

Ну, что сказать… Конечно, я немного так удивился. До чего своеобразные тут нравы: вчера она смеялась у меня в каюте, проделывая всякие интересные (и приятные, что скрывать) штуки, а сегодня чинно сидит при королеве. Обожаю такие сюрпризы: бац, и веселая подружка оказывается полинезийская великая княжна.

Рядом с ней я узнал Теа. Уже не просто смешливая девица с корабля, а спутница Моаны. Фрейлина, если переводить на наш придворный дурдом. Чуть дальше оказалась и Хина. Робертс шепнул, что она дочь короля соседнего острова. Важная гостья, связующая нить между королевскими родами!

Какое-то время я размышлял, как так получилось что в моем гамаке оказался весь цвет местной аристократии. Совпадение из серии «такого не бывает»!

И вскоре догадался, что случилось.

Дамочки из королевской семьи — самые красивые на острове. Ведь короли выбирают себе супругу из наиболее привлекательных островитянок. Ну а я, собственно, поступил, как король: выбрал на «Надежде» самых симпатичных девиц. К тому же они держались по-родственному, вместе.

Вот оно так и совпало!

Тем временем начали подавать угощение: свинину из земляной печи, рыбу на листьях, таро, бананы, кокосы и мягкие ломти плодов хлебного дерева.

Моана, улыбаясь, принесла мне всё это на широком банановом листе. Села рядом, как бы случайно коснулась моей руки. Хина издалека чуть ревниво поглядывала на нас. Но подойти не решалась: рядом сидел её муж, сын соседнего короля, татуированный здоровяк с плечами, как шлюпочный борт. А островитянки, как нам объяснил Робертс, должны были хранить верность мужьям хотя бы в их присутствии.Потом подали мутноватый напиток в деревянной чаше.

— Кава, — шепнул Робертс и тут же добавил: — Не пейте это, граф. Вы не представляете, как они её готовят.

— Архипыч, ром из корзины, — велел я.

Старик, ворча про погибель и басурманские пойла, достал бутылку. При виде рома Катенуа сразу оживился, Тамахай довольно хрюкнул, Резанов расправил плечи, а дело, как водится, пошло веселее.

Моана подала мне кусок свинины. Пальцы у неё были тёплые, в масле и жёлтой краске. Она смотрела с таким видом, будто я уже должен понимать местные правила, хотя я пока с трудом понимал даже, что именно ем.

И тут я вспомнил про свои подарки.

Достал из-за пазухи мелкий свёрток и развернул на ладони.

— Раз вы тут всё-таки одетые, — сказал я Моане, — вот тебе иголки. Пользуйся.

Она взяла одну иглу, повертела, прищурилась. Теа тут же сунулась смотреть. Моана что-то сказала ей и засмеялась. Кажется, они понятия не имели, зачем нужны эти маленькие железные щепки.

Но теперь случилось нечто совершенно неожиданное. Жрец по имени Доватиа до этого сидел почти неподвижно, а теперь его взгляд прилип к моей руке.

Быстро подойдя, он протянул ладонь. Моана и Теа сразу притихли.

Я положил одну иглу ему на пальцы. Жрец поднёс её к глазам, провёл кончиком по коже на запястье, потом подозвал худого старика с татуированными руками. Тот взял иглу, посмотрел, прищурился и что-то быстро залопотал.

Робертс рядом улыбнулся.

— Кажется, граф, вы сорвали банк! Жрец Доватиа хочет видеть остальные.

— Все не покажу, — сказал я Робертсу. —Передай: у меня таких мало.

— Это правда?

— Теперь уже да. А нафига жрецу эти иглы? Решил заняться вышивкой?

Робертс странно посмотрел на меня.

— Татуировки, граф. Татуировки!

Тут я чуть не хлопнул прилюдно себя по лбу. Точно!

Достал маленький свёрток, развернул, достал с пяток игл. Остальное оставил при себе.

У Доватиа разгорелись глаза. В руках старика, подошедшего по зову жреца, появилась тонкая бамбуковая палочка. На конце — маленькая костяная пластинка с зубцами.

Старик положил свой инструмент рядом с иглой, внимательно сравнил их.

Робертс улыбнулся.

— Они называют это «тэту». Вся знать просто помешана на них. Но инструмент очень грубый: кость с зубцами, осколки раковин, бамбук. Долго и больно. Зато красиво, если вы из тех, кому нравится всю жизнь носить на себе чужую работу.

Я посмотрел на татуированные руки старика, на почти сплошной узор на теле Катенуа, на мрачную разрисованную тушу королевского брата — Тамахая. Отлично. Вот он, рынок: премиальная тату-студия каменного века.

Вокруг нас тут же собралась небольшая толпа. Старик-татуировщик что-то попросил, и к нему подвели молодого парня. Тот без особого восторга, но и без страха вытянул руку. Старик макнул иглу в чёрную краску, прижал кожу пальцами и сделал короткую черту.

Парень мужественно терпел. Линия вышла тонкая, чистая — совсем не такая, как широкие насечки от костяной гребёнки. Старик щёлкнул языком.

— Красиво, но медленно — пояснил англичанин.

— А ты переведи, что надо несколько игл вставить рядом в дерево или кость. Как их гребёнка, только зубцы железные, а не костяные.

Робертс перевёл. Старик и Доватиа переглянулись, а окружающие тут же залопотали. Даже король Катенуа подошел к нам, оставив Резанова в недоумении.

Вот теперь крючок вошёл по самую бородку!

***

Дальше началась дикая фантасмагория.

Катенуа пил ром, становясь всё пьянее. Тамахай пил ещё бойчее, смешивая каву и ром, каждой чашки всё дружелюбнее смотрел на меня. Доватиа вертел иглу между пальцами, старый татуировщик что-то быстро объяснял ему, показывая то на свою костяную гребёнку, то на стальное жало. При этом мы вовсю торговались.

Мне, понятное дело, нужны были не свиньи и не кокосы. Робертс осторожно переводил, выторговывая для меня черепа. Моана сидела рядом и кормила меня с пальмового листа кусочками свинины, таро и мягкого плода хлебного дерева. Делала она это так деловито, будто имела полное право. Теа хихикала за её плечом. Хина смотрела издали с таким видом, будто ей и любопытно, и досадно, и очень нельзя подойти ближе.

Чем пьянее мы становились, тем яростнее шел торг. Когда жрец стал картинно сомневаться в полезности покупки, я не выдержал:

— Робертс, скажи им: новым железным зубом можно попробовать на мне. Небольшой знак. На руке. Для начала.

Робертс перевёл, и Доватиа довольно осклабился.

Старый мастер взялся за моё предплечье. Моана подалась ближе, Теа что-то радостно пискнула. Хина тоже вытянула шею, забыв на миг про своего татуированного мужа. Тот, кстати, заметил и недовольно хмыкнул. Хина тут же снова сделала лицо приличной дочери соседнего короля.

Первый прокол вышел терпимый. Второй — уже злее. Мастер попробовал и железные иглы, и свою костяную гребенку. И то и другое больно, хоть и по-разному.Костяная гребёнка била грубо и честно, а моя маленькая стальная игла работала жгуче и остро.

На предплечье появилась короткая чёрная черта, потом вторая. Мастер довольно щёлкнул языком.

Вот тут офицеры, конечно, не выдержали — ром и мой пример делали своё дело.

Головачёв первым заявил, что русский моряк не хуже графа, и ему набили тату на запястье. Он храбрился до третьего прокола, потом начал цветисто ругаться.

Затем мичман Беллинсгаузен решил, что маленькая тату на плече — прекрасная память о кругосветном плавании. Ратманов захотел орла, Ромберг — черепаху. Даже Крузенштерн не выдержал и заказал набить ему на ноге имя супруги, начертив на песке, как оно пишется.

Катенуа, нализавшийся кавы пополам с ромом, довольно хохотал. Дамы тоже быстро сбросили напускное приличие в своих шалях, помня про высокое происхождение. Но ром, смех и русские офицеры в радиусе доступа сделали своё дело. Через четверть часа эти же высокородные островитянки вели себя почти как дикарки на корабле: переглядывались, смеялись, обсуждали наших мужчин и без малейшего стеснения выбирали себе добычу.

Одна показала на Головачёва, потом на пальмы, потом сложила ладони у щеки, изображая сон. Только дураку было непонятно, какой именно. Другая обошла Фаддея Беллисгаузена, сидевшего с голым торсом (ему как раз били тату), пощупала плечо, заглянула в лицо, довольно кивнула, как покупательница на конском рынке, затем распахнула шаль и затрясла грудью. Старшая жена Катенуа, покосившись на пьяного супруга, потянула Резанова за ленту на мундире, рассматривая его орден, ленту, перстни и пуговицы. Николай Петрович объяснял жестами, что это знаки великой власти. Выглядело так, будто индюк читает лекцию павлинихе о пользе государственного устройства.

Королева слушала с улыбкой.

В общем, весело гуляют на Нуку-Хива.

Тем временем мне закончили первый рисунок на предплечье — сложный тонкий полинезийский узор.

— Они предлагают сделать знак гостя под защитой Катенуа, — сказал Робертс, сам уж изрядно пьяный.

Мне в это время уже море было по колено.

— А давайте! И орла на спине! И… — я покосился на Крузенштерна — еще вот это:

И по его примеру написал на песке «ДМБ — 92».

Моана придвинулась ближе, взяла у Теа кусок мягкой ткани, осторожно промокнула кровь у края рисунка. Потом макнула пальцы в кокосовое масло и провела рядом с воспалённой кожей. Стало чуть легче.

Моа улыбнулась, тронула моё плечо и сказала что-то короткое.

— Говорит, вы терпите лучше, чем некоторые мужчины её народа.

— Некоторые? Передай ей, что русский граф претендует на первое место!

Вдруг я почувствовал, как плывет голова. Сначала решил, что это просто догнал ром. Так бывает, особенно в молодости: вроде, сидишь героем, а пробуешь встать — и все, приехали, здравствуй, гравитация.

Но в этот раз ощущение было другое. Вместо весёлого пьяного бурьяна — мутная тяжесть под черепом, жар в крови и странная слабость в ногах. Не сразу я понял, что это сказалась краска для тату. Всё-таки мне набили не пару точек на память, а несколько довольно крупных знаков. И вся эта чёрная дрянь вместе с болью, ромом и жарой полезла в тело, как налоговая проверка с маски-шоу.

Взгляд Моаны из ласкового стал тревожным. Положив ладонь мне на лоб, она что-то тихо сказала Теа. Я попытался встать, чтобы доказать всем, что русский граф ещё вполне себе ого-го…, но земля качнулась, пальмы пошли кругом, лица Катенуа, Доватиа, офицеров и Робертса смешались, замелькали, и всё начало быстро меркнуть перед глазами.

***

Проснулся я от боли. Вчерашние тату горели, будто под кожу засунули маленькую кузницу и поставили туда очень работящего кузнеца. Грудь жгло, рука слушалась плохо, кожа распухла, чёрный узор, покрытый запекшейся кровью, блестел маслом.

И, что самое интересное, находился я совсем не на корабле. Меня окружали покрытые пальмовыми листьями стены хижины (ну, или дворца — тут уж как поглядеть) гостеприимного Катенуа.

Сел, поморщился и попытался вспомнить вечер. И на вопросе, что было после того, как я попытался встать, память неприятно споткнулась.

Зашуршали листья, и в хижину вошла Моана. Теа держалась чуть позади, с кокосовой чашей и видом фрейлины, которой доверили важного, но не очень умного иностранца.

Принцесса Нуку-Хивская наклонилась, осмотрела моё плечо, что-то сказала Теа. Та подала ей кокосовое масло. Моана осторожно провела пальцами возле узора.

— Доброе утро, — сказал я. — Или как у вас тут говорят после того, как человеку всю ночь дырявили кожу?

Она улыбнулась и постучала пальцем мне в грудь. Потом показала на себя.

Тут в хижину, кряхтя, пролез Архипыч. Сначала показалась его седая голова, потом плечо, потом всё остальное, включая выражение лица человека, который нашёл барина не просто в грехе, а уже в каких-то запредельных его последствиях.

— Батюшка Фёдор Иванович! — всплеснул он руками. — Да что ж это такое-то? Да кто ж вас так? Да вы весь расписанный, словно кабацкая вывеска! А эта-то чего тут сидит? Господи помилуй, опять погибель!

— Захар Архипыч, не вой. Голова и без тебя трещит.

— Да как же не выть, когда барина дикари изукрасили!

Моана смотрела на старика с интересом, Теа за её спиной давилась смехом.

— Я что, не попал на корабль?

Архипыч всплеснул руками.

— Да какой корабль-то? Как ваше сиятельство сомлеть изволили, так вас сюда, в царскую хижину, почивать и положили.

— Позови Робертса, — сказал я. — Быстро!

— Англичанина-то? Ох, не к добру это всё…

Архипыч ещё раз перекрестился, бросил на Моану подозрительный взгляд и, бормоча под нос молитву, полез обратно наружу - искать Робертса.

Пока Архипыч ходил за англичанином, в хижине установилась странная суета.

Моана и Теа быстро переговаривались между собой. Как я понимал, Моана, как принцесса, распоряжалась, Теа ехидничала и обе они время от времени поглядывали на меня, давясь смехом. Потом Теа принесла деревянную чашу с прохладной водой и каким-то кислым соком; Моана приподняла мне голову, поднесла чашу к губам и смотрела строго, будто я не русский граф, а больной щенок, которого надо заставить пить.

— Не надо так заботливо, — пробормотал я. — Чувствую себя дедом, уже подписавшим завещание.

Улыбнувшись, Моана пальцами поправила повязку у татуировки и что-то тихо сказала Теа. Та хихикнула, показала на моё плечо, потом на Моану и ткнула пальцем мне в грудь.

Тут появился Робертс. Вид у него был настолько довольный, что захотелось сразу проверить кошелёк.

— Поздравляю, граф, — окинув взглядом хижину, сказал он.

— С чем?

— С браком, разумеется. Как чувствуете себя в роли свойственника короля?

Глава 2

Слова англичанина, понятное дело, кого угодно привели бы в состояние легкого недоумения. Конкретно говоря, я просто охренел.

— Робертс, если это и есть английский юмор, то ясно, почему вас не любят французы.

— Ну что вы, граф. Разве можно шутить с такими вещами?

Тут меня как свинчаткой по башке ударило. Твою мать!

Ладно бы меня просто угораздило переспать с дочерью короля. Ну, с кем не бывает. Так нет же, надо было вляпаться по самые помидоры! Приехали, блин.

Без меня меня женили.

Для человека, привыкшего держать судьбу в своих руках, это было, прямо скажем, позорно.

— Эдвард, как это могло произойти? — жалобно спросил я.

Робертс присел у моего ложа.

— Здесь, граф, всё проще, чем в Европе. У вас церковь, венчание, запреты, да и развод почти невозможен. Здесь мужчина и женщина сходятся, род принимает, дают выкуп или дар — и брак считается заключённым.

— Выкуп?

— Да. За женщину высокого рода — обязательно. Отец, жрец, свидетели, подарки. Вчера вы дали задаток.

— Задаток?

— Ткань. Иглы. Подарки. Тэту. Одобрение Катенуа.

— Одобрение? Да он быль пьян в стельку!

— Как и все мы, граф.

— Прекрасно. Я не торговался?

— Торговались. Просто не совсем за то, о чем думали.

Моана смотрела на нас очень внимательно. Слов она, конечно, не понимала, тема была ей явно очень интересна.

— И что теперь?

— Не беспокойтесь, ваше сиятельство. На тихоокеанских островах отношение к браку совсем не такое, как у вас. Если не хотите мириться со своим положением, всё просто. Скажите жене: «Оставляю тебя», — и можете считать себя свободным. На их языке это будет так: «Ха-ару-э ау иа оэ».

Произнеся это, Робертс сделал ладонью жест, будто отсекает лиану.

Теа сразу перестала улыбаться. Моана напряглась. Они переглянулись, понимая, что мы говорим о нашем скороспелом браке.

Стараясь ее успокоить, я улыбнулся и кивнул. Нет, конечно, я был зол. В основном — на себя. Обычно я стараюсь жениться по здравому размышлению и на свежую голову, а не вот это вот все. Но лишний раз нервировать девушку тоже не хотелось.

Тем более, она такая милая.

Так или иначе, первым делом надо был явиться на корабль. Крузенштерн не любил, когда мы ночевали на берегу без разрешения.

— Архипыч! Ты где?

Старик явился мгновенно, как будто стоял под стеной и подслушивал. Конечно, в благих целях.

— Собираемся, — сказал я. — На корабль. И не причитай мне опять!

— Как же не причитать, батюшка, когда вас женили басурманы, выкуп платить надо, а вы ещё и вон весь чёрный, словно клеймёный!

— Захар Архипыч, я ещё сам не понял, женат я, куплен или чего. Поэтому молчи и помогай.

Повернувшись к Моане, через Робертса объяснил: иду на корабль. Вернусь. Поговорю с капитаном. Все хорошо. Люблю, целую.

Робертс перевёл. Моана кивнула. Теа всё ещё смотрела с недоверием, но уже без прежнего испуга.

Идя к лодке, я предавался самобичеваниям вперемешку с раздумьями, что вообще теперь делать. Пожалуй, надо было обо всем доложить Крузенштерну. Всё-таки он капитан, и должен знать все. что происходит на судне и вокруг него. На его корабле могла появиться дочь Катенуа, да ещё в статусе моей жены. Это могло повлиять… да черт его знает на что это могло повлиять. Но если не доложу — Иван Федорович может крепко рассердиться. А мне, вообще-то, стоило некоторого труда наладить с ним отношения.

И только у самого борта «Надежды» я понял, что так и не спросил у Робертса, где брать проклятую голову.

Прекрасно! Отправился на берег за мертвой головой, а получил живую.

Правда, укомплектованную отменным телом.

***

На борту шлюпа меня встретил фруктовый апокалипсис. Кокосы лежали у бортов, у люков, возле пушек, перекатывались под ногами у матросов. Бананы свисали связками, как жёлтые артиллерийские заряды. Где-то в стороне грустно кудахтали куры. Местных свиней было мало — всего две клетки. Печально.

Офицеры приняли меня, как родного.

— Доброго дня, граф! — окликнул Головачёв. — Наконец-то вы вернулись. Живы?

— Частично.

— А мы уж хотели отбивать вас у дикарей!.

Офицеры заржали. Про мою женитьбу никто не спросил. Видно не знают. Ну и слава богу!

Зашел к Крузенштерну. Иван Фёдорович стоял у стола. Лицо у капитана было такое, каким обычно на флоте встречают известие о пожаре в крюйт-камере.

— А, граф, — сказал он. — Наконец-то.

— Иван Фёдорович, отчего грустим?

— У меня тоже. Свиней и кур туземцы дали совсем мало. Зато завалили весь корабль кокосами и бананами. Куда их девать, совершенно непонятно. Матросы уже на них смотреть не могут!

Он резко отодвинул бумагу.

— Резанов с меня требует бухту и место под факторию. А сам устраивает черти чего! Вы знаете, что нынче ночью он согрешил с королевой?

Вот это поворот!

— С королевой?

— Да.

— С той самой?

— С той самой.

Новость и ошарашила, и обрадовала одновременно. Похоже, я еще не так мощно накосячил, как… некоторые.

— И как? — не удержался я.

— Граф!

— Простите, Иван Фёдорович. Научный интерес.

Капитан побагровел.

— А всё потому что кто-то притащил королю ром! Туземцы нализались и начались непотребства!

Ну конечно, конечно. Опять Федя виноват.

— Иван Фёдорович, ну что вы такой скучный. Ну переспал Резанов с королевой. С кем не бывает! Робертс, вон, тоже похвалялся…

— Вообще-то, граф, делать это прямо в королевском дворце, в присутствии короля, хотя и пьяного, — это по туземным понятиям страшный моветон. И даже хамство. О какой дипломатии теперь можно говорить?

Пришлось признать: звучало убедительно.

По нашим понятиям тоже не лучший ход. Даже для Резанова, человека с врождённым талантом превращать любой успех в какую-то пакость.

— Может, король ничего не понял?

— А если ему уже донесли? Вы представляете какой может выйти скандал?

Крузенштерн отошёл к наклонному окну каюты. За стеклом качались волны, солнце и весь Тихий океан.

— Самое печальное, что Лисянский по моему приказу нашёл отличную бухту: отдалённую, с узким входом, укрытую от всех нескромных взглядов. Там можно было бы устроить отличный складочный пункт для наших товаров и торговать ими по всему Тихому океану. Вы представляете, как здесь расходилось бы уральское железо? А наш дипломат всё испортил. Я боюсь даже являться перед глаза короля!

Как не сочувствовал я капитану, а надо было вываливать своё ведро змей.

— Иван Фёдорович, — осторожно начал я, — у меня тоже есть новость.

Капитан медленно повернулся.

— Что ещё?

— Кажется, меня вчера женили на Моане.

— На ком?

— На Моане. Дочери Катенуа.

Крузенштерн закрыл глаза. В этот миг немецкая душа капитана очень хотела уйти в монастырь. Желательно, где-нибудь в Монтевидео, подальше от русских графов.

— Граф, вы решили добить меня окончательно?

— Помилуйте! Ведь я же без злого умысла!

— Это утешает меньше, чем вы думаете.

Пришлось коротко всё рассказать: татуировка, ткань, чаша, рука, тату, временное затмение. На него я, собственно, все и списал.

Крузенштерн слушал молча. Но я по глазам видел: расстроен. Крепко расстроен капитан.

— Давайте, я схожу к Катенуа, — под конец предложил я. — Прощупаю почву. Если король не в ярости, попробую говорить о бухте.

Крузенштерн устало кивнул.

— Идите, голубчик, идите. Надежды мало, но, даст Бог, всё наладится! Возьмите в помощь Левенштерна.

— Иван Фёдорович, я иду не деревню брать.

— Вот именно поэтому я даю Левенштерна, а не Ратманова.

Через полчаса Архипыч, привычно причитая, вновь собирал подарки. Теперь они были особенно нужны, так что я не скупился. Взяли ром, лимоны, иголки и ножницы, ножи, гвозди, несколько кусков материи.

— Жену басурманскую завели, выкуп платить собрались, теперь ещё лимоны последние дикарю тащим. А нам, значит, в море от скорбута погибель!

— Захар Архипыч, помолчи. Тебе не понять. У тебя не было тестя с людоедским войском.

— И слава Господу.

У берега нас встретили лениво. Традиционно покричали «токи», но как-то дежурно, без огонькаэ Никто не хватался за копья. Никто не тыкал в меня пальцем с воплем «убить русского зятя». Дикари смотрели на мои тату, кивали, улыбались, одобрительно цокали.

Хороший знак.

Во «дворце» Катенуа все еще напоминало о вчерашним пире. Битые горшки, бутылки, раскиданные кости. Хорошо посидели, душевно.

Левенштерн огляделся.

— Весело тут было!

— Да. Переговоры начались ударно. Главное, не кончить заупокой, лейтенант!

На звук моего голоса появилась Моана. По лицу было видно: ждала.

Увидела меня, просияла, бросилась вперёд, потом вдруг остановилась. Смотрела внимательно, будто проверяла, зачем вернулся русский.

Моана, поняв, кого я ищу глазами, что-то быстро сказала. Я разобрал только интонацию: королю плохо, короля лучше сейчас не трогать, король страдает, как всякий великий человек после встречи с русским ромом.

— Робертс нужен, — сказал я. — Робертс. Понимаешь? Сюда. Срочно.

Моана кивнула и отправила Теа. Та сорвалась с места, мелькнула жёлтой шалью и исчезла между хижинами. Вскоре появился Робертс, живший в селении неподалёку. Вид у него был такой, будто он уже заранее не одобряет всё, что я собираюсь сказать.

— Эдвард, — сказал я, — насколько понимаю, мой тесть нездоров.

Робертс выслушал Моану, потом кивнул:

— Очень нездоров. Голова болит. Свет мешает. Люди раздражают. Особенно русские.

— Значит, живой. Сделаем лекарство. Лимонный сок, вода, немного рома — и будет как огурчик.

— Как кто?

— Как человек, которому стало лучше. Не придирайтесь к агрономии.

Архипыч, ворча, достал лимоны и бутылку. Я выжал сок в чашу, плеснул воды и добавил рома — немного, по русским меркам почти гомеопатия. Робертс объяснил Моане, Моана передала чашу кому-то из своих, и пойло унесли за перегородку, где страдал владыка Нуку-Хивы.

Оттуда сперва донеслось недоверчивое ворчание. Потом пауза. Потом ещё один глоток — это было слышно по выразительному молчанию. Наконец за перегородкой оживились голоса.

— Пошло, — сказал Робертс.

Поразительная живучесть на восьмом десятке. Не старик — кремень.

Пока короля приводили в чувство, я внимательно огляделся.

Вроде всё тихо-мирно. Никто не хватался за копья, не показывал на меня с диким воплем. Значит, либо королю ещё не донесли, либо донесли, но не так, как боялся Крузенштерн, либо местная мораль много либеральнее нашей.

И тут во дворце появилась королева. Старшая жена Катенуа выглядела куда бодрее мужа. То ли потому, что пила меньше, то ли потому что Резанов, при всех его недостатках, оставил хорошее впечатление.

Завидев меня, она тут же подошла, посмотрела на Левенштерна, на Робертса, потом на меня. Пальцем показала на грудь, провела воображаемую ленту через плечо и сделала лицо столь выразительное, что переводчик особо и не потребовался.

— Человек с орденом, — сказал Робертс.

— Скучает?

Королева приложила руку к груди, потом указала в сторону моря. Потом снова изобразила ленту.

Левенштерн кашлянул в кулак.