- -
- 100%
- +
Через несколько минут от соседних судов привели американского матроса: худой, рыжеватый, с лицом человека, которого оторвали от выпивки ради чужой глупости. Он говорил по-английски, но медленно, с такими жестами, что даже Ратманов понял смысл раньше моего перевода.
— No touch cattle, sir, — сказал он. — King’s cattle. Kamehameha. Taboo. Big trouble.
— Что говорит? — спросил Ратманов.
— Говорит, коровы королевские, — перевёл я. — Король Камеамеа запретил трогать. Табу. Если полезем — будут большие неприятности.
Матросы с верёвками посмотрели на коров с обидой. Те, не понимая своего высокого политического статуса, продолжали жевать.
Я решил уточнить у нашегоу эрзац-переводчика:
— Разрешение кто даёт?
Бостонец показал вверх, куда-то в сторону королевского места.
— Камеамеа.
— Можно к нему?
Тот замялся.
— Король занят. Много людей. Много чужих судов. Надо говорить с Джоном Янгом.
— С кем?
— Джон Янг. Англичанин. Советник короля.
А вот теперь запахло настоящей политикой. На Нуку-Хиве надо было уговорить короля.
Здесь сперва надо было уговорить англичанина, чтобы тот разрешил уговорить короля.
Цивилизация, чёрт бы её побрал.
— Значит так, — сказал я. — Давайте доложим обстановку Ивану Фёдоровичу. Пусть решит, как тут поступить. Коровы никуда не денутся. Они, к счастью, дипломатией не занимаются.
Одна из коров на склоне снова замычала. Нагло, почти издевательски.
***
Крузенштерн хмуро выслушал доклад о коровах. Иван Фёдорович вообще умел слушать так, что любая хорошая новость в его присутствии превращалась в тыкву.
— Коровы есть, — сказал я. — Дикие, наглые, мясистые. Ходят почти рядом. Но под запретом короля Камеамеа.
— Значит, не трогать.
— Я и сам не люблю начинать отношения с королём с кражи скота.
— Это радует, хоть по вам и не скажешь, граф.
— Но мясо-то нам нужно!
Капитан кивнул. Солонина уже всем надоела, да и заканчивалась она.
— Кто может дать разрешение?
— Король Камеамеа. А к нему можно подойти через англичанина Джона Янга.
При слове «англичанин» Крузенштерн помрачнел ещё сильнее.
— Разумеется. Куда без англичан! Хорошо, я нанесу ему визит. Пойдём официально, в мундирах. Без самодеятельности. Без рома. Без туземных браков и без похищений!
— Иван Фёдорович, у вас очень скучное представление о дипломатии.
— Граф!
— Молчу.
Да, спорить было трудно.
На встречу с Янгом Крузенштерн меня не взял. Сказал со своим мерзким военно-морским снобизмом:
— После того, что вы наворочали на Нуку-Хива, граф, ваше место в посольской свите навсегда вакантно.
— Вообще-то я целую бухту нам выбил! — обидчиво напомнил я.
— Лучше бы вы там и остались.
Капитан отправился на берег в сопровождении Ромберга и Левенштерна. К вечеру они вернулись несолоно хлебавши.
Как рассказал мне по секрету Левенштерн, наш капитан честь по чести рассказал, кто мы. откуда и что нам надо:
— Русские суда нуждаются в свежем мясе. Готовы платить железом, тканью, инструментом. Хотим купить несколько голов скота или получить разрешение на отстрел. Запрет Камеамеа нарушать не собираемся. Всё — только с согласием короля.
Этот сукин сын Янг выслушал его крайне внимательно. Кивал, сочувствовал, улыбался.
И вежливо послал на три буквы.
— Король сейчас весьма занят, — сказал он. — К нему прибывает много людей. Чужие суда, местные вожди, торговые дела. Вопрос скота непрост. Его величество наложил запрет не случайно: стадо должно расти.
— Мы просим немного, — сказал Крузенштерн.
— Понимаю. Но если позволить одним, придут другие. Англичане, американцы, голландцы. Все скажут: русским позволили, почему нам нельзя? Король должен думать обо всех последствиях.
— Мы готовы заплатить больше обычного, — сказал капитан.
Янг развёл руками.
— Дело не только в плате. Здесь многое держится на слове короля. Я, конечно, передам вашу просьбу при удобном случае, но….
Новость об отказе дошла и до Резанова. Он встретил ее так, как всегда встречал чужую неудачу: с тайным удовольствием и нарочитым самодовольством.
— Я полагаю, Иван Фёдорович, что вопрос требует не торгового подхода, а политического, — сказал он.
Крузенштерн устало посмотрел на него.
— Хотите переговорить с Янгом сами? Что ж, попробуйте.
— Непременно. С королями и их приближёнными надобно говорить языком достоинства. Англичанин должен понимать, что перед ним не проситель, а представитель Российской империи!
На следующее утро наш дипломат отправился к Янгу в полном блеске имперского величия. Мундир, лента с орденом, все дела. Вернулся он в гневе, и, никому ничего не сказав, заперся в каюте.
Но мне все рассказал майор Фредерици.
Янг принял Резанова так же вежливо. Резанов. По своему всегдашнему обыкновению, долго распинался р дружбе держав, славе русского государя, пользе торговли и прочих высоких материях. Янг в ответ сообщил, что король занят государственными делами «особой важности» и сегодня не принимает. И вообще. на этой неделе вряд ли удастся попасть на прием Его величества.
Резанов начал настаивать. Янг держался твердо:
— Его величество сам решит, кого и когда принять.
— Я представляю Российскую империю!
— Я это понимаю, господин посланник.
Сказал он «понимаю» так, что стало ясно: именно поэтому и не пускает.
В конце Янг предложил купить бананы, таро, свиней в обычном порядке и выразил надежду на будущие дружеские отношения. Резанов оскорбился. Вспылил, наговорил лишнего и ушел. Стало ясно, что коров нам не видать.
***
Следующее утро началось с министерского воровства.
Министр сидел на ящике у грот-мачты, держал в лапах мой цилиндр и смотрел на всех с тем выражением, с каким в России обычно смотрят люди, уже укравшие казённые деньги, но ещё не решившие, где их тратить — в Монако или на Сейшелах.
— Отдай, — сказал я. отставляя на планширь чашку утреннего кофе.
Обезьянка издевательски показала зубы.
— Отдай по-хорошему!
Вместо ответа он надел цилиндр себе набекрень. Моана, сидевшая рядом с Теей, строго погрозила пальцем.
— Министр! Низя!
Теа тут же добавила:
— Плохой министр! Старый кокос!
Архипыч, проходивший мимо с миской, остановился.
— Это она его ругает или меня?
— Пока министра, Захар Архипыч. Но не расслабляйся, тебе сейчас тоже достанется.
Министр тем временем попытался удрать с цилиндром на ванты. Моана вскочила, хлопнула в ладони, что-то крикнула по-своему. Обезьянка на мгновение застыла, подумала и бросила цилиндр прямо в руки Теа.
Взяв цилиндр, я отряхнул его и отдал Ефимке — приладить ремешок.
И тут, посмотрев за борт, увидел волны.
Вот это да! Длинные, ровные, чистые гребни шли к суше рядами, будто кто-то далеко в океане аккуратно толкал под водой широкие стеклянные стены. Мечта серфера! И, что самое интересное — у берега уже мелькали тёмные фигуры. Люди на досках!
Я чуть сигарой не подавился от изумления. Вот уж не думал, что серфинг известен в дремучем девятнадцатом вере! А вот: гавайцы вовсю рассекали волны.
Схватив подзорную трубу, стал жадно вглядываться в полосу прибоя. Да, это были аборигены с досками. Серфы у них длинные, — в два человеческих роста — тёмные, и, видимо, тяжёлые. Мужчины ложились на них, выгребали, ловили гребень и неслись к берегу, выпрямившись или почти выпрямившись. На берегу смотрели, кричали, смеялись. Лучших серферов встречали гулом.
Моана подошла к борту. Посмотрела на гавайцев, потом на меня.
Теа ткнула пальцем в море, потом в мою грудь.
— Федя так? — спросила она на своём новом страшном русском.
— Федя лучше, — сказал я. — Сейчас сама увидишь. Достать мою доску!
Матросы переглянулись.
— Графскую корытину? — уточнил кто-то.
— Её самую. И быстро.
Крузенштерн, услышав шум, вышел наверх.
— Что происходит?
— Иван Фёдорович, я иду налаживать отношения с местным обществом.
Он посмотрел на берег, потом на меня.
— Граф, если вы разобьётесь о риф, я запишу это как самовольное оставление судна.
— Прошу добавить: при самых драматических обстоятельствах!
Тем временем принесли доску.
— Ефимка, натри воском!
Матрос принялся обихаживать моюбразильскую красавицу. Я пока разделся до панталон с подтяжками. Цилиндр оставил. Прилаженный Ефимкой ремешок подтянул под подбородком, чтобы он держался, как каска. Архипыч истово перекрестился:
— Побереги себя, батюшка!
— Непременно. Видишь, и кофею покушал, и шапку одел.
Поздно.
Спустил доску на воду и сам следом. Теплая вода приняла меня, как родного. Погреб к берегу, стал ловить подходящую волну. Первая ушла от меня. Я поздно начал грести, доску чуть развернуло, пена ударила в бок. Цилиндр рвануло назад, ремешок душевно врезался в подбородок.
Вторая тоже вышла паршиво. Нос зарылся, меня окатило водой, доска дёрнулась. Один гаваец рядом что-то крикнул, явно совет. Или оскорбление. В спорте это часто одно и то же.
На третьей я поймал ритм.
Гребок. Ещё. Волна подхватила корму. Доска пошла. Лёгкая, быстрая, послушная. Я почувствовал, как хвост держит воду, как два плавника не дают сорваться боком.
Встал.
Панталоны хлопнули по ногам.
Цилиндр остался на голове.
Мир вдруг стал простым: под ногами доска, за спиной волна, впереди берег, а всё остальное — Крузенштерн, Янг, Резанов, коровы, Кабри, семейная жизнь — отвалилось к чёрту.
Я шёл не прямо к берегу, а в сторону, по «лицу» волны. Доска слушалась. Чуть нажал пяткой — повернула. Вернулся к гребню. Снова вниз. Пена шипела, брызги летели, ветер свистел в ушах.
И вот я уже парю над волнами. Молодость, солнце, тепло, адреналин бурлит, с корабля за мною наблюдают восхищенные мужчины и влюбленная женщина… Вот что я называю счастьем!
Местные на ближайших досках заметили меня почти сразу. Сначала засмеялся один. Потом второй. Затем смех пошёл по воде, добрался до берега и там разросся.
Ну еще бы: белый человек, в цилиндре, панталонах подтяжками, на странной куцей доске.
Я показал им пару поворотов, и смех сменился изумленными криками.
Один из местных серферов попытался пройти рядом. Доска у него была длинная, красивая, но тяжёлая. Она несла его величественно, но прямо. Моя же резала воду, как наглая рыба. Я ушёл перед самым пенным гребнем, повернул, выскочил обратно на чистую часть волны.
И вот тут гавайцы взорвались.
С корабля тоже орали. Матросы, кажется, забыли, что ещё час назад называли мою доску корытиной. Теа прыгала у борта и что-то вопила, Моана стояла рядом, улыбалась гордо и опасно — как женщина, которой повезло удачно выйти замуж.
А берег просто бесновался.
Дети бегали по берегу, поднимая брызги. Женщины взаходили в океан, заслоняли глаза от солнца, стараясь лучше рассмотреть меня. Мужчины показывали на доску.
Я поймал ещё одну волну. Самую чистую.
Она подняла доску мягко, широко, как ладонь великана. Я встал ниже, согнул ноги, повёл её вдоль гребня. Цилиндр сидел на голове, душа пела, плечи горели, и всё это было прекрасно.
Наконец, доска вынесла меня почти на песок. Я спрыгнул, едва удержав равновесие, подхватил её за край и попытался выйти из воды с достоинством. Получилось… так себе. Цилиндр съехал набок, ремешок впился под подбородок, панталоны облепили ноги, подтяжки мокро хлопали по плечам.
Если бы меня сейчас увидели в Петербурге, точно вычеркнули из приличного общества.
Если бы увидел хороший антрепренёр — взял бы на афишу.
Зато берег ревел.
Гавайцы окружили меня сразу. Дети лезли первыми, женщины смеялись, мужчины показывали на волну и руками изображали мой поворот перед пеной. Несколько темнокожих татуированных гавайцев-серферов хлопали себя по бёдрам, кричали, снова показывали на воду, потом на меня.
Смысл был понятен без переводчика: белый идиот в цилиндре оказался не совсем идиотом.
Церемонно сняв цилиндр, я вылил из него воду и поклонился. Толпа одобрительно взвыла.
Потом заметили татуировки. Сначала один старик показал на моё плечо. Потом второй осторожно тронул кожу возле тэту. Я дёрнулся.
— Эй, без рук! Осторожнее, уважаемый.
Старик что-то спросил. Я показал рукой в море, потом на себя, потом изобразил Моану: ладонями изобразил груди, потом махнул в сторону корабля. Не уверен, что вышло прилично, но гавайцы загудели с вновь вспыхнувшим интересом.
Один из серферов сказал что-то, где явно прозвучало не местное слово, похожее на «Нуку-Хива» Значит, поняли: знаки не их, но островные, полинезийские. Однако настоящая слава досталась не мне.
Доске.
Серферы окружили её, как учёные анатомы — свежий труп. Поднимали, удивлялись лёгкости, стучали пальцами по обшивке, переворачивали. Когда увидели два малых деревянных плавника у хвоста, особенно изумились У их досок ничего подобного не было.
Я, в свою очередь, посмотрел на местные доски, лежавшие рядом на песке. Длинные, почти в четыре метра, выдолбленные из цельного тёмного дерева. Красивые, но явно трудноуправляемые. На такой доске можно было величественно лететь прямо, а вот резать волну, уходить в сторону, возвращаться к гребню — почти невозможно.
Конечно, все сразу бросились обмениваться опытом. Я им показал рукой: вот доску несёт боком. Потом ткнул пальцем в плавники: держат направление. Пяткой нажал на песок, изобразил поворот. Потом рукой провёл по воздуху, как по лицу волны.
Серферы поняли не всё, но главное уловили.
И вдруг люди начали расступаться. Те, кто секунду назад лез к доске, отодвинулись. Серферы выпрямились. Женщины перестали хохотать в полный голос.
К нам приближался крупный гаваец.
Средних лет. Широкий, тяжёлый, довольно полный, но не рыхлый. В нём была сила человека, который давно не бегает сам, потому что другие бегают за него, но если понадобится — догонит и сломает шею. Шел он неторопливо, толпа сама расступалась перед ним без приказа.
За ним второй островитянин нёс доску. Чуть короче, чем у остальных, прекрасно обработанную, тёмную, блестящую, богато украшенную. По краям — узоры, краска, мелкие вставки из раковин. Даже не зная местных правил, можно было понять: это высокостатусная вещь серьезного человека.
Крупный гаваец остановился передо мной.
Посмотрел на мою доску. Потом на меня. Потом опять на доску.
Я тут же шутливо раскланялся, взяв цилиндр на отлет.
— Добрый день. А мы тут, эта, досками балуемся.
Дородный тип присел, провёл ладонью по моей доске, одобрительно цокая языком, постучал по обшивке, Поднял, выразительно удивился легкому весу. Потом перевернул и долго рассматривал два малых плавника.
Гаваец сказал что-то коротко. Один из местных рядом попытался перевести жестами. Не получилось. Тогда сам крупный гаваец показал на свою украшенную доску, потом — на мою, затем на волны.
«Хочет покататься» — понял я. И широко улыбнулся.
— Да бери. Мне не жалко!
Гаваец взял мою доску, пошел к океану. И толпа взревела от восторга.
Глава 4
Итак, мужик с моей доской отправился к кромке прибоя, а мне подали его доску.
Эх и тяжёлая, зараза! Нет, доска оказалась одно загляденье, — гладкая, красивая — но такая увесистая, — жуть! Взял я её под мышку и чуть не присел. Но, как говорится, в жизни надо все попробовать. И вот граф Федя шлепает по мокрому песку, волоча за собой здоровенную длинную дуру.
Гаваец пошёл в воду первым. За нами потянулись и другие местные серферы. Все с интересом наблюдали за тем, как их соотечественник будет кататься на заморском чуде-юде.
Поначалу дело у толстого чувака не пошло. Неудивительно — моя доска радикально отличалась от его дубины. Она резче подхватывалась, быстрее отвечала на перенос веса. А плавники держали хвост там, где абориген привык к свободному сносу.
Первую волну он поймал хорошо. Встал — и доска ушла в сторону не по его ожиданию. Чернокожий гигант зашатался, почти удержался…, но всё-таки рухнул в пену.
Толпа ахнула. Кто-то начал смеяться и тут же подавился. Я, сидя поперек на его доске, успокаивающе поднял руки: мол, всё нормально. Фигли ты хотел? Новая доска — новые правила.
Потом попробовал сам. Будем считать, теперь моя очередь выглядеть идиотом.
Ну что сказать? Все получилось ровно так, как я и ожидал. Его доска разгонялась медленно, шла прямо и величественно, как линкор на параде, и так же плохо поворачивала. Попробовал по привычке уйти вдоль волны— не тут-то было: нос задрался, хвост понесло. Доска будто заупрямилась: «А тебе точно туда надо?»
Едва удержался, но не упал. Берег радостно загудел.
Со второй попытки пошло лучше. А вот у гавайца все что-то не ладилось. Когда я добрался до мелководья, он уже ждал с моей доской. И смотрел так… выжидающе. А переводчика-то нет! Только руки, ноги и всемирный язык падения мордой в воду.
Показал ему ступни. Изобразил: не вскакивать, а подниматься мягко. Вес — чуть назад. Ноги шире, корпус ниже. Доску не давить, а вести. Чтобы разрядить обстановку, изобразил собственное падение, развёл руками и сделал лицо: мол, все падают.
Гаваец вдруг расхохотался, хлопнул меня по плечу. В толпе тоже пошли одобрительные толки. Ну, значит, пока что меня не будут забивать досками.
Он снова пошёл на волну. Встал мягче, не дёргался, дал доске идти. Её всё равно резко повело, но он присел, поймал хвост, перенёс вес — и прошёл до пены.
Берег взорвался восторгами. Чувак вышел из воды мокрый, тяжело дышащий, довольный. Посмотрел на меня совсем панибратски: не как на белого чудака с игрушкой, а как на человека, принёсшего полезнейшую и очень хитрую вещь.
Тут я перевернул доску и показал плавники — два маленьких деревянных киля у хвоста. Провёл рукой по ним, потом по воде. Показал: без них хвост сносит, с ними — держит. Можно не просто ехать на волне, а резать её.
Толпа зашумела. Серферы уже спорили над моей доской, тыкали пальцами в плавники, в хвост, в волну. Гаваец потрогал один плавник, оглянулся на свою доску и хлопнул меня по плечу так, что оно вспыхнуло огнём.
— Хорошо, — сказал я сквозь зубы. — Очень дружески. Почти перелом.
Он улыбнулся, показал на меня, на себя, на море, потом на солнце, уже клонящееся к закату. И поднял руку: завтра.
Пригласил, то есть, завтра покататься. Ну а я что? Я кивнул.
— Только скажи, мил человек, как тебя звать-величать?
Показал на себя пальцем.
— Федя!
Показал на него и сделал самую вопросительную физиономию, на какую только был способен.
Чувак понял мою пантомиму, положил ладонь себе на грудь и произнёс:
— Камеамеа.
Вот тут меня и приложило сильнее любой волны.
Нифига себе! Тот самый Камеамеа, король Гавайев! Человек, которого вчера не могли поймать посланники, весь день падал с моей доски! Даааа…. Это я удачно заплыл!
Тут меня окликнули по-русски. Подошла шлюпка с «Надежды». Матросы смотрели на меня так, будто не могли решить, кто я: герой, сумасшедший или бесноватый. Неудивительно: все-таки люди в первый раз увидели серфинг.
У трапа меня встретил сам Крузенштерн.
— Граф, вы где пропадали весь день?
— Ну вы же знаете. Гонял по волнам!
— Вы рисковали жизнью на глазах у всего корабля и берега. В неглиже и цилиндре! Полагаете это нормальным? Вы могли разбиться о риф!
— Иван Федорович. Давайте я вам сейчас такое скажу, что вы закачаетесь. Готовы? Держитесь?
Капитан сжал губы. Видимо, выбирал, какими словами меня нельзя ругать при команде.
— Тот гаваец, — поспешил я, пока не началась, — с которым я весь день гонял на досках — король Камеамеа.
Все, слышавшие наш разговор, буквально ахнули.
— Сам Камеамеа?
— Так он представился.
Иван Фёдорович потрясенно посмотрел на берег.
— Так вот какими срочными государственными делами занимается король на Гавайях! Когда хорошие волны, он бросает всё и бежит кататься на доске!
— Спешу доложить: катается он неплохо. На моей доске пока падает, но быстро учится.
— Граф…
— Что бы вы сейчас не думали — я не виноват!
Капитан очень хотел рассердиться на меня до конца, но мысль его уже работала, обгоняя гнев.
— Завтра он ждёт вас?
— Показал солнце, море, мою доску и себя. Думаю, это местное приглашение высшего уровня.
— Надо использовать. Вот только где вам взять переводчика…
Я тут же посмотрел на Моану. Она как раз подошла, встала рядом, с улыбкой глядя на мои раскрасневшиеся плечи.
— Возьму супругу! — тут же сказал я.
— Она знает гавайский?
— Должна. Маркизцы и гавайцы — полинезийцы, языки близкие. А главное, она понимает островных людей лучше нас.
Крузенштерн кивнул.
— Хорошо. Только умоляю вас: без грубости, обещаний от имени императора, убийств и похищений. И, ради Бога, без новых браков.
— Ну что вы, в самом деле? Когда я давал обещания от имени императора? Убийства — да что там тех убийств? Сущая ерунда. А Кабри сам напился. Честное слово!
— Ваши оправдания меня давно не успокаивают. Ладно, отбой. Постараюсь заснуть. Хотя после всех новостей не уверен, что мне это удастся!
Утром я, Моана, пара матросов и доска погрузились на баркас и отчалили к берегу. С собой прихватил несколько бутылок и комок воска, смешанный с корабельной смолой. Моана сидела на кормовой банке, смотрела на воду. Потом опустила руку за борт, погладила океан, будто большого зверя, который позволил нам ехать у себя на спине. Эх, красота! Моя красота…
— Поймёшь гавайцев? — спросил я.
Она подумала, улыбнулась и показала на берег.
— Слова другие. Сердце близко.
— Отлично. Мне нужен переводчик с сердцем. А голова у нас будет моя.
На берегу меж тем собирался народ. Дети визжали у воды, носились, поднимая тучи брызг. Местные серферы стояли возле досок, мастера вертели деревянные заготовки и спорили, тыча пальцами в хвост моей доски. За ночь два странных плавника успели испортить людям сон.
Камеамеа вышел без барабанов и крика. Просто появился — и берег сразу стал тише.
Он увидел меня, показал на доску и засмеялся. Из толпы вышло несколько гавайцев, принялись изучать мою доску. Как я понял, это мастера, озадаченные слухами о удивительной доске белого человека.
Показал им «плавники», постановку ног. Объяснял жестами: доска без килей уходит боком, с килями держит воду; вставать надо мягко, вес переносить не рывком, а телом.
Моана переводила как могла: словами, руками, маркизскими заменами. Иногда замирала, искала гавайское слово и просто показывала. Слушали ее очень внимательно, переспрашивали, бурно обсуждая услышанное. Тут я окончательно убедился, что здесь серфинг — настоящая страсть.
Потом я достал кусок воска со смолистой примесью. Натёр место для ног. Показал: скользит — плохо, держится — хорошо.
Камеамеа провёл ладонью, поставил ногу, качнулся на сухом песке. Окружающие гавайцы удивленно цокали языками.
Вот тут из толпы вышел человек в европейской одежде, с рыжеватыми бакенбардами и усыпанной веснушками кожей. Это, как я понял, и был советник короля — Джон Янг. Видно, Его Величество тоже решил прихватить с собой переводчика.
Улыбался дружелюбно. Слишком дружелюбно. Одежда простая, чистая, без пышности. Человек при короле, которому не надо доказывать своё влияние.
— Здравствуйте, мистер Федор. Вы произвели на короля большое впечатление!
— Доброе утро, мистер Янг. Федор Толстой, граф. Служу просвещению всеми конечностями, не исключая и нижние.
Он улыбнулся одними губами.
— Если потребуется перевод, я буду рад помочь.
— Благодарю. Моана справляется.
Янг посмотрел на неё вежливо, почти ласково. Как взрослый смотрит на способного ребёнка. Моана это заметила.
Камеамеа что-то спросил. Супруга начала объяснять, кто я такой: показывала на меня, на корабль, на свои знаки, на мою тэту. Я разобрал отдельные слова: Федя, русский, высокий род, Моана, Катенуа, море.
Мистер Янг мягко вмешался, произнес несколько фраз на гавайском диалекте.
Я посмотрел на Моану. Она уже не улыбалась.
— Англичанин плохо говорит, — сказала она тихо. — Делает Федя маленький.
Вот так. Кабри — пьяный, лживый алкаш, укравший полбочки водки, сказал про англичан правду.
Я улыбнулся Янгу улыбкой белой акулы.
— Благодарю, мистер Янг. Но давайте точнее. Моана — дочь королевского дома Нуку-Хивы. Эти знаки, — я показал на татуировки, — не украшение. Это договор, выколотый на коже.
Моана быстро заговорила уже прямо к Камеамеа. Помогала жестами: отец, дом, король, знак, море, русские. Янг всё ещё улыбался, но тепла в улыбке стало меньше.
Камеамеа слушал обоих. Потом посмотрел на мои тату, и произнес несколько слов.
Янг с кислой миной перевёл:
— Его величество признает вас равным принцу и приглашает вас после утреннего плавания к себе.