- -
- 100%
- +
Я понял. Он что-то принес. И это «что-то» было очень важным.
Рассчитавшись за ужин и кивнув инженерам на прощание, я направился в наши комнаты. Изя поспешил за мной, его лицо выражало крайнюю степень нетерпения. Едва я затворил за нами дверь, он подскочил ко мне, и его глаза горели азартом.
– Курила, я тебя умоляю, давай поговорим! – зашептал он, оглядываясь на дверь, словно боялся, что стены трактира имеют уши. – Я такое узнал! Этот начальник тюрьмы…
– Отлично, Изя, – спокойно прервал я его, раскуривая трубку. – Я не сомневался в твоих талантах. Но это чуть позже. Сейчас у меня для тебя другое поручение.
Он замер с открытым ртом, его восторженное лицо вытянулось.
– Другое? Какое еще другое? Курила, я принес тебе на блюдечке все его грязное белье!
– И мы его непременно вывесим на всеобщее обозрение, – заверил я. – Но чуть позже. А сейчас… – я сделал паузу, с удовольствием наблюдая за его реакцией, – придется тебе снова поработать моим… слугой.
Глава 6
Изя замер с открытым ртом, его восторженное лицо вытянулось и приняло обиженное выражение.
– Ой-вэй, опять! – картинно всплеснул он руками. – То я у тебя сыщик, то я писарь, теперь снова слуга! Курила, я таки коммерсант с большим будущим, а не Фигаро из этой вашей оперы!
Я усмехнулся и, не обращая внимания на его возмущение, достал из кожаного бумажника свою визитную карточку. Тисненая золотом надпись на плотном картоне гласила: «Владислав Антонович Тарановский».
– Вот, – сказал я, протягивая ее Изе. – Отнесешь это в дом губернатора. Передашь его адъютанту или секретарю и попросишь назначить мне встречу по неотложному делу.
Изя все еще не понимал, к чему такая спешка, и смотрел на меня с недоумением.
– Но просто передать визитку – мало, – пояснил я, и в моем голосе появились заговорщицкие нотки. – Ты должен, пока ждешь, пока передаешь бумагу, пустить им пыль в глаза. Устроить маленький спектакль. Как бы невзначай в разговоре с прислугой или секретарем ты должен упомянуть несколько вещей…
Я начал инструктаж, и Изя, слушая, постепенно переставал дуться.
– Во-первых, что твой господин, то есть я, близкий друг и деловой партнер таких столпов, как Аглая Верещагина, барон Штиглиц и купец Кокорев. Во-вторых, что твоему господину предлагали пост в правлении ГОРЖД, но он отказался ради более важных сибирских проектов. И в-третьих, самое главное, – я понизил голос, – что он находится здесь, в Сибири, по личному поручению великого князя Константина, и новое общество «Сибирское Золото» создано с высочайшего соизволения, в котором я являюсь главным акционером.
Я выдержал паузу, глядя на Изю.
– Это чтобы от меня не отмахнулись, как от очередного просителя. Чтобы губернатор еще до нашей встречи прекрасно знал, с кем имеет дело, и боялся мне отказать.
Изя молчал. Но это было молчание не обиды, а озарения. Я видел, как в его голове сложный пазл складывается в единую, восхитительно дерзкую картину. Обиженная гримаса медленно сползла с его лица, сменяясь азартным блеском в глазах. Наконец его губы растянулись в фирменной одесской улыбке – смеси наглости, ума и невыразимого обаяния.
– Курила, я тебя понял! – выдохнул он. – Ой, я сделаю им такой геволт! К тому времени, как ты придешь к этому губернатору, он будет думать, что к нему на прием записался внебрачный сын самого императора!
Он бережно, как величайшую ценность, взял у меня визитную карточку, спрятал ее во внутренний карман, поправил галстук и, превратившись из моего компаньона в почтительного секретаря важной особы, направился к выходу.
Я остался один с чувством глубокого удовлетворения. Второй «каток» моего плана мести тоже тронулся с места.
Не прошло и часа, как Изя вернулся. Он не вошел – он вплыл в мой унылый номер на постоялом дворе, как павлин, распустивший хвост. Обиженная гримаса исчезла без следа. Его лицо сияло, глаза метали молнии, а в каждом движении сквозило самодовольство актера, только что сорвавшего овации.
– Ну? – спросил я.
– Ой, Курила, не спрашивай «ну»! Спроси «как»! – Он театрально взмахнул рукой, бросая на стул свою меховую шапку. – Это была не работа. Это была песня!
Он уселся напротив меня, подался вперед и заговорил страстным, заговорщицким шепотом.
– Ты бы видел этого секретаря! Такой важный поц в вицмундире, смотрит на меня, как будто я пришел у него милостыню просить. Взял твою визитку двумя пальцами, так брезгливо, и говорит: «Господин губернатор очень заняты. Возможно, через неделю найдется время».
Изя сделал паузу, наслаждаясь моментом.
– И тут я начал! Я сделал такое скорбное лицо, вздохнул и говорю ему так, чтобы все в приемной слышали: «Ах, как жаль! Мой господин, господин Тарановский, так надеялся успеть. У него ведь еще дела с бароном Штиглицем, да и Василий Александрович Кокорев ждет в Москве, не дождется». Слышу, в приемной шепоток пошел. А секретарь уже смотрит на меня другими глазами.
Изя хитро подмигнул.
– Но это были еще цветочки! Я наклонился к нему и так тихо-тихо, по большому секрету, говорю: «А главное, мы ведь здесь по личному поручению его императорского высочества, великого князя Константина. Он очень интересуется сибирскими проектами моего господина, да и пост в правлении железных дорог предлагал, да мой хозяин отказался – Сибирь, говорит, важнее!»
Он откинулся на спинку стула, расплываясь в самодовольной улыбке.
– Курила, что тут началось! Этот поц чуть со стула не упал. Забегал, засуетился, начал называть меня «уважаемый Исаак Абрамович». Другие просители, что там сидели, смотрели на меня как на восьмое чудо света. А я сижу, скромно так потупив глазки, и делаю вид, что просто жду.
И он на секунду умолк, а потом торжествующе произнес.
– Встреча с губернатором Деспот-Зеновичем назначена на завтра. В десять утра. Самое первое, самое почетное время.
Он с гордостью посмотрел на меня.
– К тому времени, как я уходил, Курила, вся приемная шепталась. Они уверены, что ты – тайный ревизор из Петербурга, присланный самим великим князем, чтобы навести порядок в Сибири!
Я не смог сдержать усмешки.
– Хорошая работа, Изя. Очень хорошая работа, – похвалил я его. А теперь рассказывай, что ты узнал по этому… – и я брезгливо махнул рукой.
Изя достал из кармана мятую, исписанную убористым почерком бумажку и, водрузив на нос пенсне, начал свой доклад с видом прокурора, зачитывающего обвинительное заключение.
– Итак, знакомься: начальник Тобольского тюремного замка, коллежский асессор Артемий Семёнович Хвостов.
Имя прозвучало в тишине комнаты сухо и буднично, как имя любого другого мелкого беса в имперской иерархии.
– Наш Артемий Семёнович – игрок. Большой игрок, – продолжал Изя, заглядывая в свои записи. – Он должен всему городу. Самый крупный долг – местному купцу-миллионщику, за карточным столом проигрался. Поэтому ему и нужны были деньги от приюта как воздух.
Я молча кивнул. Все было до банальности просто.
– Но это, Курила, не самое страшное. – Изя понизил голос, и в нем зазвучали нотки неподдельного омерзения. – Говорят… ой, даже говорить страшно… у него в доме нет постоянной прислуги. Каждые три месяца в его доме появляются новые молодые служанки. Он берет из женского отделения тюрьмы двух-трех молодых арестанток, якобы для работы по дому. А через три месяца отправляет их обратно или на этап и берет новых. Свеженьких. Все в городе делают вид, что ничего не замечают. С виду все чинно и благородно, но… ты понимаешь, что это значит. Этих арестанток начальник тюрьмы использует как гарем, меняя их как перчатки. Есть еще слух, что, бывает, продает их услуги!
Я слушал, и лицо мое, казалось, превращалось в камень.
– И это еще не все, – закончил Изя. – Я поговорил с одним стариком, который поставляет в тюрьму дрова. Так он мне таки рассказал страшные вещи! Этот Хвостов ворует! Недодает арестантам пайку, продает налево казенные дрова и овес. Он делает деньги на всем, даже на голоде тех несчастных, которых должен охранять! Но тут и удивляться не чему, сам помнишь этап.
Последние слова ударили меня как хлыст. Я снова, как наяву, ощутил тот вечный, сосущий голод каторжного этапа, вспомнил вкус гнилой баланды и лица товарищей, умиравших от цинги.
Я молчал. Изя закончил свой доклад и теперь смотрел на меня, ожидая реакции. Он дал мне в руки оружие – грязное, вонючее, но невероятно эффективное. Теперь я знал все слабые места моего врага. И я знал, как именно буду его уничтожать.
На следующее утро я отправился наносить главный визит. Резиденция губернатора Деспот-Зеновича была истинным воплощением имперского порядка: строгий классический фасад, часовые у входа, а внутри – гулкие коридоры, где сновали молчаливые чиновники в вицмундирах и пахло сургучом и казенной бумагой. Здесь не было ни аристократической роскоши, ни церковного благолепия. Здесь была Власть.
Благодаря легенде, созданной Изей, меня приняли почти без промедления. Губернатор, Александр Иванович Деспот-Зенович, оказался человеком средних лет, с умным, но усталым и очень осторожным лицом карьерного чиновника. Он уже явно получил грозное письмо от епископа Варлаама, и это сделало свое дело. Он встречал меня с подчеркнутым, но очень настороженным уважением.
– Весьма рад знакомству, господин Тарановский, – произнес он, указывая на кресло. – Наслышан о ваших масштабных начинаниях в Сибири.
– Взаимно, ваше превосходительство, – ответил я, принимая правила игры. – Я и прибыл в Тобольск не только по делам моего нового предприятия, «Сибирского Золота», но и как благотворитель, радеющий о процветании вверенного вам края.
Я видел, как он напрягся, ожидая перехода к неприятной теме. Я не стал томить его.
– Я говорю о новом сиротском приюте, одним из главных жертвователей на который я имею честь состоять, – говорил я спокойно, тоном бизнесмена, докладывающего о сорванном контракте. – И я, как вкладчик и член общества, вынужден доложить вам о прискорбном инциденте. Мой благотворительный проект был саботирован. Деньги, собранные всем миром, украдены, а сироты вместо нового дома возвращены в нечеловеческие условия тюремного острога. И все это, как выяснилось, провернул начальник этой же тюрьмы, коллежский асессор Хвостов.
Губернатор помрачнел. Он явно уже знал это из письма владыки, но услышать в лицо от «столичного гостя с высокими покровителями» было куда неприятнее.
– Это возмутительно! – произнес он казенную фразу. – Я немедленно прикажу…
– Ваше превосходительство, – мягко прервал я его, – я обращаюсь к вам не с просьбой о наказании. Я обращаюсь с тревогой.
Он удивленно посмотрел на меня.
– Такой вопиющий скандал… – Я сокрушенно покачал головой. – Если о нем станет известно в Петербурге… а владыка Варлаам, как вы знаете, человек решительный, да и у меня есть определенные связи в столице… боюсь, это бросит ужасную тень на репутацию всей губернской администрации. Это будет выглядеть так, будто здесь, в Тобольске, власть не в состоянии проконтролировать даже богоугодное дело.
Я замолчал, давая ему осознать всю глубину скрытой угрозы. Я не угрожал, а «беспокоился» о его репутации. Он все понял. Речь шла уже не о сиротах и не о воре-тюремщике. Речь шла о его собственной карьере, которая могла рухнуть в один миг или обойтись очень дорого для него и его покровителей в столице.
Он резко поднялся и заходил по кабинету. Пассивный слушатель мгновенно превратился в деятельного администратора, спасающего положение.
– Накажу! – произнес он, и в его голосе зазвенела сталь. – Неслыханная халатность! Я уверен, это все городской голова… его управа! Они отвечают за подряды! Я немедленно создам комиссию, будет проведено самое тщательное расследование…
Он начал говорить быстро, на ходу выстраивая линию обороны и ища козлов отпущения. Я позволил ему выпустить пар, а затем, когда он сделал паузу, чтобы перевести дух, мягко вмешался.
– Ваше превосходительство. – Мой голос прозвучал тихо, но в наступившей тишине каждое слово было весомым. – Позвольте высказать скромное мнение. Громкие комиссии могут повредить всем нам. Они создадут ненужный шум. Возможно, расследование стоит провести тихо, но максимально эффективно?
Он остановился и посмотрел на меня, ожидая продолжения. Я «помогал» ему найти правильное решение.
– Губернский прокурор мог бы без лишнего шума изучить это дело по этому подряду. А начальник жандармского управления, – я сделал едва заметную паузу, – мог бы деликатно проследить, чтобы ключевые фигуры… не покинули город до завершения следствия. Тихое, но неотвратимое расследование под вашим личным контролем, ваше превосходительство, лишь укрепит вашу репутацию в глазах столицы как рачительного и строгого хозяина, который не терпит беспорядка во вверенной ему губернии.
Он смотрел на меня, и я видел, как в его умных, осторожных глазах страх сменяется пониманием, а затем и невольным уважением. Я не просто угрожал. Я давал ему идеальный выход из положения. Предлагал план, по которому он не только решал проблему, но и выходил из нее победителем.
Он был загнан в угол. Но в этом углу я оставил для него золотую клетку с открытой дверцей. И он не колеблясь шагнул в нее.
– Вы правы, господин Тарановский, – сказал он уже совершенно другим, деловым тоном. – Именно так мы и поступим.
Он подошел к столу и дернул за шнурок звонка. Вошедшему адъютанту он отдал короткий, четкий приказ:
– Немедленно пригласите ко мне губернского прокурора и господина жандармского штаб-офицера. Срочно.
Я остался в кабинете губернатора, с вежливым видом приняв его предложение «подождать господ из ведомств». Пока адъютант летел с поручением, я вел с Деспот-Зеновичем непринужденную светскую беседу, которая, однако, была частью моего плана.
Я делился сплетнями из столицы. Рассказывал об успехах Кокорева и барона Штиглица по оздоровлению Главного общества железных дорог, о том, какой фурор произвел их тандем на парижской бирже. Как бы невзначай упомянул о высочайше одобренной «горной свободе» на Амуре, которая должна привлечь в край тысячи переселенцев. Наконец я в общих чертах обрисовал ему перспективы моего нового общества, «Сибирского Золота», дав понять, что за проектом стоит личный интерес великого князя Константина.
Я видел, как с каждой фразой меняется отношение губернатора. Он переставал видеть во мне просто обиженного вкладчика. Он видел человека с колоссальным влиянием, друга могущественнейших людей империи, доверенное лицо члена императорской фамилии. К тому моменту, как в кабинет ввели губернского прокурора и жандармского штаб-офицера, Деспот-Зенович смотрел на меня уже не с настороженностью, а с заискивающим уважением.
Прокурор, сухой, педантичный чиновник, и жандарм, бравый вояка с пышными усами, очевидно, не понимали срочности вызова. Но губернатор не дал им времени на размышления. Желая показать «столичному гостю» свою решительность и хозяйскую хватку, он обрушился на них с громом и молниями.
– Господа! – прогремел он, ударив ладонью по столу. – Доколе в моей губернии будет твориться беззаконие?! Мне докладывают о чудовищных хищениях общественных средств, о поругании богоугодного дела! Сироты вместо нового приюта брошены в тюрьму! Я требую немедленного, самого строгого расследования!
Прокурор и жандарм переглянулись, ошарашенные таким напором. Губернатор кивнул в мою сторону.
– Вот, господин Тарановский, один из главных благотворителей, лично прибыл из столицы. Опросите его. И чтобы через час у меня на столе лежала записка о первых принятых мерах!
Чиновники, взяв себя в руки, приступили к формальному допросу. Я спокойно и сдержанно пересказал им уже известную историю: пожертвование, создание общества, строитель в лице начальника тюрьмы Хвостова, пустырь вместо приюта.
– Весьма прискорбно, – процедил прокурор, когда я закончил. – Мы начнем проверку…
– Господа, – прервал я его. – Возможно, я смогу несколько ускорить ваше расследование.
Я достал из кармана мятую бумажку, которую мне дал Изя, и положил ее на стол.
– Мне тут донесли некоторые любопытные детали о господине Хвостове. Например, о его крупном карточном долге купцу Плеханову. Вероятно, именно на погашение этого долга и пошли деньги, собранные на сирот.
Прокурор заинтересованно подался вперед.
– А еще, – я понизил голос, и в кабинете повисла ледяная тишина, – мне стало известно, что в доме господина начальника тюрьмы каждые три месяца полностью меняется женская прислуга. И всякий раз это молодые арестантки из женского отделения вверенного ему заведения. Их берут якобы для работ по дому, а затем возвращают обратно на нары, беря новых.
Всем в кабинете стало не по себе. Жандармский офицер побагровел, прокурор нервно кашлянул. Даже губернатор смотрел на меня с нескрываемым ужасом. Обвинение в казнокрадстве было привычным делом. Но это… это было чудовищно. Это пахло скандалом, который мог похоронить карьеру каждого из присутствующих.
– Я понимаю, что расследование потребует времени, – заключил я, поднимаясь. – Но, к сожалению, собственные дела не позволяют мне надолго задерживаться в Тобольске. Я очень надеюсь, что этот прискорбный вопрос удастся решить, пока я еще нахожусь в городе.
Я вежливо, но твердо установил им временные рамки. И они это поняли.
– Будьте покойны, господин Тарановский! – заверил меня губернатор, провожая до дверей. – Виновные будут наказаны. В самые кратчайшие сроки!
Я покинул резиденцию губернатора с чувством холодного, мрачного удовлетворения. Маховик был запущен. Теперь оставалось лишь ждать, пока безжалостные шестерни имперской машины, смазанные страхом и подкрепленные авторитетом церкви, начнут перемалывать моих врагов.
– На окраину, к острогу, – бросил я ямщику.
Сани катились по заснеженным улицам, и я чувствовал, как спадает ледяная броня, которую носил на себе весь этот день. Я больше не был интриганом, стратегом, мстителем, а ехал к единственному человеку, ради которого все это и затевалось. Я ехал к сыну.
Маленький домик Прасковьи Ильиничны встретил меня теплом и тем же запахом свежеиспеченного хлеба, что и вчера. Она молча пропустила меня в избу, понимающе кивнув, и оставила нас одних.
Ванечка сидел на полу, на пестром домотканом коврике. Он больше не возился с ложкой – теперь у него была настоящая игрушка, деревянная лошадка на колесиках, которую я привез из Москвы. Он был так увлечен, что не сразу меня заметил.
Я тихо опустился на пол рядом с ним. Не на колени, как в первый раз, а просто сел рядом, скрестив ноги. Он поднял на меня свои серьезные глаза.
Я не говорил ни слова. Просто был рядом. Протянул руку и осторожно коснулся его мягких волос. Он не отстранился. Посмотрел на мою руку, потом снова на меня. Я взял с пола деревянный кубик и положил перед ним. Мальчик посмотрел на кубик, потом на меня, а затем своей маленькой, пухлой ручкой поставил его на спину лошадке.
И в этот момент вся моя ярость, жажда мести, все мои грандиозные планы по завоеванию мира показались чем-то мелким, суетным и бесконечно далеким. Было только это. Тепло натопленной избы, запах хлеба и маленький, сосредоточенно сопящий человек, который строил свой собственный, понятный лишь ему мир. И ради этого простого хрупкого мира я был готов на многое.
Я провел с ним так несколько часов, до самого вечера. Мы просто были вместе. А потом, когда Прасковья Ильинична унесла моего сына спать, я попрощался и вышел на мороз.
Вернулся на постоялый двор, когда над Тобольском уже сгущались сумерки. День был долгим и напряженным, но чувство теплоты после встречи с сыном еще не покинуло меня. У самого входа в трактир, словно из воздуха, возникла фигура Мышляева. Передо мной стоял собранный, подтянутый офицер, который коротким, по-военному четким поклоном приветствовал своего командира.
– Господин Тарановский, – доложил он ровным голосом. – Караван прибыл. Люди и грузы размещены на трех ближайших постоялых дворах. Все в порядке.
Новость была неожиданной и прекрасной. Я рассчитывал, что они доберутся не раньше чем завтра к вечеру.
– Отлично, – кивнул я, и холодный расчет мгновенно вытеснил все другие чувства. – Очень вовремя. Найдите Рекунова и господина Шнеерсона. Все ко мне в номер. Срочно.
Через десять минут мои «командиры» были в сборе. Изя, взволнованный и любопытный, Рекунов, спокойный и непроницаемый, и Мышляев, стоявший чуть поодаль с видом человека, четко знающего свое место. Я обвел их взглядом.
– Господа, – начал я без предисловий. – С этой минуты и до рассвета все наши люди должны быть в полной боевой готовности. Вы, Степан Митрофанович, и вы, господин Мышляев, объединяете своих людей. Вечером или ночью у нас могут быть гости!
Изя изумленно захлопал ресницами.
– Курила, я тебя умоляю, я таки ничего не понимаю, зачем? – вскинул он руки. – Ты же запустил официальный процесс! Губернатор, прокурор, епископ… Зачем нам эта ночная война?
– Именно, Изя. Я его запустил, – спокойно ответил я, подходя к окну и глядя в темноту. – И теперь главная заноза в заднице начальника тюрьмы Хвостова – это я. Он знает или узнает, что я здесь. И понимает, что завтра за ним придут. Такой человек, как он, загнанный в угол, вряд ли упустит возможность решить все кардинально. Не от смелости, а от страха. Он попытается убить меня сегодня ночью. Тогда у него будет возможность отбрехаться или откупиться и не понести полного наказания, а может, и избежать. А я? Да мало ли людей пропадет в Сибири.
– А почему ты думаешь, что его ещё не арестовали или они придут за тобой? – с какой-то навностью спросил Изя.
– Потому, что он человек не простой. И лучше провести пару бессонных ночей, чем стоять над вашими могилами, возможно даже над твоей! – произнёс я, посмотрев прямо ему в глаза.
В комнате повисла тишина. Изя побледнел. Рекунов и Мышляев, напротив, переглянулись с мрачным, профессиональным пониманием. Они знали этот язык – язык отчаяния и насилия.
– Он соберет своих самых верных псов, – продолжил я, – тюремных охранников, повязанных с ним грязными делами. И отправит сюда, чтобы заткнуть мне рот навсегда. И мы должны быть к этому готовы. Мы встретим их.
Поздний вечер опустился на Тобольск. Хозяин постоялого двора уже давно разогнал последних гуляк, и в общей зале трактира царила полутьма и тишина, нарушаемая лишь потрескиванием дров в остывающей печи. Заведение было почти пусто.
Почти.
Я сидел за столиком в самом центре залы, освещенный одинокой сальной свечой. Передо мной стояла недопитая кружка чая. Я лениво перелистывал страницы старой, зачитанной газеты, изображая скучающего постояльца, которому не спится. Я был приманкой. Театральщина, но хотелось именно так, душа требовала.
Бойцы были повсюду. Я не видел их, но чувствовал присутствие. В густых тенях затаился Мышляев. За стойкой, положив голову на скрещенные руки, один из людей Рекунова. А у самого входа, в темном углу, стоял сам Степан Митрофанович, слившись с темнотой, рядом были и остальные.
Я знал, что Хвостов, начальник тюрьмы, не сможет уснуть этой ночью. Страх – плохой советчик. Он заставит его действовать глупо, прямолинейно – и попытаться убрать меня.
Дверь трактира, которую сегодня не запирали, тихо скрипнула…
Глава 7
В проеме один за другим выросли семеро. Плотные, уверенные в себе мужики в полувоенной одежде, из тех, что служат тюремной охраной или ходят в подручных у мелкого начальства. Они не таились, напротив, их походка была наглой, хозяйской. Они привыкли иметь дело с арестантами, которые в большинстве своем и слова не могут против сказать.
Главный, коренастый унтер с бычьей шеей, зыркнул по сторонам, его взгляд скользнул по спящему за стойкой человеку Рекунова, задержался на пустых столах и, наконец, остановился на мне.
Я сидел в самом центре полутемной залы, освещенный одинокой сальной свечой. Демонстративно не обращая на них внимания. Идеальная приманка.
– Это он? – глухо спросил один из вошедших.
– Он, – подтвердил унтер и двинулся вперед, расстегивая на ходу тулуп, чтобы удобнее было достать оружие. – Эй, милсдарь, разговор есть.
Они расходились полукругом, собираясь взять меня в кольцо. Думали, что это будет легко.
И в этот момент полумрак трактира ожил.
Это не было похоже на драку. Это было похоже на работу хорошо отлаженного механизма. Тень, отделившаяся от стойки, метнулась в сторону. Раздался короткий, влажный удар, и один из нападавших без звука осел на пол. Из-за печи выскользнули еще двое, а потом и остальные.
Унтер, который шел ко мне, обернулся на шум, но было поздно. Степан Митрофанович Рекунов, до этого казавшийся частью дверного косяка, шагнул ему за спину. Короткое движение – и голова унтера дернулась. Он рухнул на пол мешком с костями.
Все закончилось за десять секунд. Ни одного выстрела. Только глухие удары, хрипы и тихое шарканье ног по затоптанному полу. И вот все семеро «гостей» лежали на полу, связанные и обезоруженные. Над ними, как волки над поверженной добычей, стояли мои люди.









