Лунный камень

Глава IX

Двадцать первого июня, в день рождения мисс Рейчел, утром было пасмурно, но к полудню распогодилось.

Этот праздничный день мы, слуги, начали с того, что преподнесли мисс Рейчел наши скромные подношения, и я как стоящий во главе обслуживающего персонала произнес свою ежегодную речь. Подобно королеве в день открытия парламента, я каждый раз говорю примерно одно и то же. Мою речь (как и речь королевы) ждут с нетерпением, словно слышат ее впервые. Когда же выясняется, что ничего нового я не сказал, присутствующие хоть немного и ворчат, но искренне надеются, что в следующем году услышат что-то более оригинальное. Вывод? Управлять людьми – что в парламенте, что на кухне – большого труда не составляет.

После завтрака мы с мистером Франклином, уединившись, обсудили, как поступить с Лунным камнем: пришло время забрать его из фризингхольского банка и передать мисс Рейчел из рук в руки. Пытался ли он вторично объясниться своей кузине в любви и получил отказ, или же из-за продолжавшейся бессонницы еще больше обострились противоречивость его характера, присущая ему нерешительность – сказать не берусь. Как бы то ни было, утром праздничного дня он был, прямо скажем, не в лучшем виде: за двадцать минут он раз двадцать менял свою точку зрения на то, как поступить с брильянтом. Что же до меня, то я придерживался известных вам договоренностей. За последнее время не произошло ничего такого, что бы дало нам повод посвятить миледи в историю с Лунным камнем, да и мистер Франклин обязан был, в соответствии с завещанием, передать его своей кузине. Таковы были мои соображения, и как бы мистер Франклин ни колебался, как бы ни менял своих планов, в конечном счете он не мог со мной не согласиться. Мы решили, что после второго завтрака он поедет верхом во Фризингхолл и заберет из банка брильянт, а на обратном пути ему, по всей вероятности, составят компанию мистер Годфри и его сестры.

Когда мы обо всем договорились, наш юный джентльмен вернулся к мисс Рейчел.

Всю первую половину дня они раскрашивали дверь. Пенелопа, как ей было велено, стояла рядом и смешивала краски, а миледи с приближением второго завтрака входила и выходила из комнаты, приложив к носу платок (в этот раз «составом» пользовались как никогда широко) и безуспешно пытаясь оторвать живописцев от творческого процесса. Только в три часа пополудни они сняли наконец фартуки, отпустили Пенелопу (пропитавшуюся составом с ног до головы) и привели себя в порядок. Они своего добились: дверь ко дню рождения была расписана, и им было чем гордиться. Нельзя не признать: грифоны, купидоны и им подобные были необычайно хороши собой, но набралось их так много, они утопали в таких ярких цветах и причудливых узорах, их позы были столь неестественны, а движения хаотичны, что от всего этого красочного зрелища потом часами кружилась голова. Если ко всему этому я присовокуплю, что по окончании работы Пенелопу на кухне вырвало, то вовсе не потому, что состав мне не нравится. Нет-нет, когда состав высох, он перестал вонять, и если Искусство требует подобных жертв, то (хотя Пенелопа и приходится мне родной дочерью) принесем Искусству эту жертву!

Мистер Франклин перекусил и отправился во Фризингхолл – привезти, как он сообщил миледи, своих кузин. А заодно – и Лунный камень, о чем, впрочем, известно было только ему и мне.

В такие праздничные дни мне предназначалось занять место у буфета и распоряжаться во время обеда, а потому в отсутствие мистера Франклина мне было о чем подумать. Проследив, какое вино подается к столу, я произвел смотр мужской и женской прислуги, которой предстояло подавать на стол, и ушел к себе собраться с мыслями до приезда гостей. Затянувшись (вы знаете чем) и заглянув в книгу (вы знаете какую), я пришел в себя и телесно, и душевно. И погрузился – нет, не в сон, а в задумчивость, из которой меня вывел топот копыт. Подойдя к двери, я увидел въезжавшую в ворота кавалькаду, состоявшую из мистера Франклина, его кузена, двух кузин и сопровождавшего их грума старого мистера Эйблуайта.

Мистер Годфри поразил меня тем, что, как и мистер Франклин, был он явно не в духе. Тем не менее он, как обычно, пожал мне руку и сказал, что очень рад видеть своего старого друга Беттереджа в добром здравии. Был он, по какой-то непонятной мне причине, угрюм, и на мой вопрос, как он нашел своего отца, последовал короткий ответ: «Он ничуть не изменился». Зато кузины, не в пример брату, были веселей некуда. Рослые, светловолосые, румяные, ростом они не уступали мистеру Годфри; про таких, здоровых душой и телом, говорят: «Кровь с молоком». Ноги бедных лошадей буквально подгибались под ними, и когда они (без посторонней помощи) спешились, то, поверьте, подпрыгнули на гравии, точно резиновые мячи. Каждая их фраза начиналась с заглавного «О-о!»; все их действия сопровождались громоподобным смехом – хохотали они по любому поводу; все, что происходило вокруг, вызывало у них истошный визг и хихиканье. «Хохотушки» – вот как я бы их прозвал.

Воспользовавшись неимоверным шумом, производимым этими юными хохотушками, я обменялся в холле парой слов с мистером Франклином.

– Благополучно довезли брильянт, сэр?

Он кивнул и похлопал по нагрудному карману своего сюртука.

– Индусы вам не встретились?

– Нет, не попадались. – И, выяснив у меня, где миледи, отправился к ней в малую гостиную. Однако не пробыл он там и минуты, как раздался звонок, и Пенелопу послали к мисс Рейчел передать, что мистер Франклин Блейк хочет с ней поговорить.

Спустя полчаса, проходя через холл, я остановился как вкопанный: из малой гостиной раздавались громкие возгласы. Нельзя сказать, чтобы я встревожился – до меня донеслись голоса сестер Эйблуайт; из-за их любимого «О-о!» девушек нельзя было не узнать. Тем не менее я вошел, желая якобы получить распоряжения касательно обеда, а на самом деле – выяснить, не случилось ли чего.

У стола с отсутствующим видом стояла мисс Рейчел со злосчастным брильянтом полковника в руке. По обе стороны от нее, пожирая драгоценный камень жадным взглядом и вскрикивая от восторга всякий раз, когда он переливался на свету, стояли на коленях Хохотушки. По другую сторону стола расположился мистер Годфри, он хлопал в ладоши, точно младенец, и нараспев повторял: «Фантастика! Фантастика!» Возле книжного шкафа сидел на стуле мистер Франклин, он теребил бородку и с тревогой поглядывал в сторону окна. У окна же, повернувшись спиной к собравшимся и сжимая в руке выписку из завещания полковника, стояла миледи.

Когда я обратился к ней за распоряжениями, она смерила меня пристальным взглядом, и мне в глаза бросились по-семейному насупленные брови и подрагивающие от гнева уголки рта.

– Зайдете ко мне в комнату через полчаса, – распорядилась она. – У меня к вам разговор. – И с этими словами миледи вышла из гостиной. Было совершенно ясно: история с брильянтом поставила ее в тупик точно так же, как и нас с мистером Франклином, когда мы обсуждали ситуацию на Зыбучих песках. Как следовало понимать историю с завещанием полковника? Что миледи обошлась с ним жестоко и несправедливо? Или же что ее брат оказался еще хуже, чем она о нем думала? Перед моей госпожой стояла нелегкая задача, чего не скажешь о ее дочери; пребывая в полном неведении о том, что собой представлял полковник, девушка с восхищением разглядывала его подарок.

Прежде чем я успел, в свою очередь, выйти из комнаты, мисс Рейчел – она всегда была внимательна к своему старому слуге, которого помнила с рождения, – меня остановила. «Нет, вы только взгляните, Гэбриэл!» – сказала она, подставив брильянт под пробивавшийся в окно солнечный луч.

Боже правый! Вот это брильянт так брильянт! Величиной с яйцо! Сияет, точно полная луна! Его насыщенная желтизна притягивала взгляд с такой силой, что все остальное меркло перед глазами. Этот камень, который умещался между большим и указательным пальцем, казался необъятным, как само небо. Сперва мы положили его на солнце, потом задернули занавески, и он засверкал в темноте, осветив комнату глубоким, непроницаемым лунным светом. Неудивительно, что мисс Рейчел лишилась дара речи; неудивительно, что кузины визжали от восторга. Да я и сам был так потрясен, что изо рта у меня вырывалось такое же громкое «О-о!», как у Хохотушек. Самообладание сохранял разве что мистер Годфри. Он обнял сестер за талию и, переводя снисходительный взгляд с брильянта на меня и обратно, изрек: «Уголь, Беттередж! Всего-навсего уголь, мой дорогой друг! Не более того!»

Надо полагать, он имел в виду меня просветить. В действительности же лишь напомнил об обеде, и я поплелся вниз возглавить армию своей вышколенной прислуги. Выходя из гостиной, я услышал, как мистер Годфри сказал: «Старый добрый Беттередж! Как же я к нему привязан!» Он одновременно удостаивал меня своим расположением, обнимал сестер и, в придачу, поедал глазами мисс Рейчел – неподражаемая любвеобильность! По сравнению с ним мистер Франклин был настоящий дикарь.

Через полчаса я, как мне было велено, явился в комнату миледи.

Мой разговор с леди Джулией мало отличался от того, который мы вели на Зыбучих песках с мистером Франклином. На этот раз, правда, я поостерегся говорить ей о фокусниках – беспокоить ее на этот счет мне не хотелось. Ничего ведь, по существу, за это время не произошло. Уходя от миледи, я сделал вывод, что мотивы полковника показались моей госпоже крайне подозрительными, что она ему не верит и склонна при первом удобном случае забрать у дочери Лунный камень.

Возвращаясь к себе, я повстречал мистера Франклина, и тот спросил, не видел ли я его кузину Рейчел. Нет, не видел. А где его кузен Годфри? Этого я тоже не знал, хотя у меня закралось подозрение, что кузен Годфри находится неподалеку от кузины Рейчел. Мистер Франклин придерживался на сей счет, по всей видимости, того же мнения. Он дернул себя за бородку и заперся в библиотеке, громко, со значением, хлопнув дверью.

Оставшееся до приезда гостей время я тщательно готовился к праздничной трапезе, а затем отправился к себе принарядиться. Не успел я надеть белый жилет, как явилась в состоянии крайнего возбуждения моя дочь Пенелопа. Она заявила, что пришла завязать мне мой белый галстук и причесать волосы (те немногие, что еще оставались). На самом же деле ей, конечно, хотелось кое о чем со мной посекретничать.

– У меня новости, отец! – прошептала она, целуя меня в лысину. – Мисс Рейчел ему отказала.

– Кому ему?

– Члену женского благотворительного общества, – сказала Пенелопа. – Вот ведь гадкий прохвост! Задумал обскакать нашего мистера Франклина. Терпеть его не могу!

В эту минуту моя дочь под напором эмоций так сильно затянула мне галстук, что я чуть не задохнулся – в противном случае я бы обязательно выговорил ей. Негоже, сказал бы я, говорить такое про известного филантропа.

– Я заметила, как он увел ее в сад, – продолжала Пенелопа, – и спряталась за остролистом посмотреть, как они будут возвращаться. В сад они вышли, держась за руки и смеясь. А вот вернулись врозь, оба мрачнее тучи, смотрят в разные стороны – тут уж не ошибешься. Я никогда еще так не радовалась, отец! Это первая женщина, которая не поддалась мистеру Годфри Эйблуайту! А я, будь я леди, была бы второй!

Тут бы я вновь ее упрекнул, если б в это самое время моя дочь не схватила щетку для волос и не принялась с бешеной энергией обрабатывать мою бедную лысую голову. Если вы лысы, то поймете, как она меня исцарапала. Если же нет, пропустите эти строки и благодарите Бога, что у вас что-то растет между головой и расческой.

– По другую сторону остролиста, – продолжала Пенелопа, – мистер Годфри замедлил шаг. «Вы предпочитаете, – говорит, – чтобы я остановился в вашем доме, как будто ничего не произошло?» Мисс Рейчел повернулась к нему с быстротой молнии. «Вы приняли приглашение моей матери, – сказала она, – и мы на вас рассчитываем. Если не хотите дать повод для сплетен, то вы, конечно же, останетесь!» Она сделала несколько шагов в сторону дома, а потом как будто бы немного смягчилась. «Годфри, давайте забудем, чтó между нами произошло, – сказала она, – и останемся двоюродными братом и сестрой». Мисс Рейчел протянула ему руку, он ее поцеловал, что, на мой взгляд, было с его стороны вольностью, после чего ушла. Мистер Годфри немного постоял, опустив голову и неторопливо копая пяткой ямку на гравийной дорожке. Ни разу не видела, чтобы человека так выводили из себя. «Черт знает что! – процедил он сквозь зубы, потом поднял голову, направился к дому и повторил еще раз: – Черт знает что!» Если под чертом он разумел самого себя, то был совершенно прав. Так и есть, настоящий черт. Вот видите, папаша, вышло все именно так, как я вам с самого начала и говорила, – воскликнула Пенелопа, не пощадив напоследок мою бедную лысину. – Ура! Мистер Франклин взял вверх!

Я отобрал у дочери щетку и раскрыл было рот, чтобы ее отругать, ибо поведение и язык Пенелопы, согласитесь, не выдерживали никакой критики. Однако не успел я сказать хоть слово, как с улицы послышался скрип колес по въездной аллее. Начали съезжаться гости. Пенелопа тотчас же убежала, а я надел фрак и подошел к зеркалу. Голова моя была красна, как у сваренного лобстера, в остальном же для праздничной церемонии я был одет именно так, как надо. Я поспешил в холл объявить о приезде двух первых гостей. Особого интереса они не представляли – всего-навсего родители нашего филантропа, мистер и миссис Эйблуайт.

Глава X

Вслед за Эйблуайтами пожаловали и другие, и вскоре собрались все приглашенные – в общей сложности, вместе с членами семьи, двадцать четыре человека. Какое же прекрасное зрелище являли собой наши гости, когда они расселись наконец по своим местам за обеденным столом, и наш пастор из Фризингхолла (к слову, превосходный оратор) встал и прочел молитву.

Не стану занимать ваше внимание описанием гостей. Вы их – по крайней мере, в моей части рассказа – больше не встретите. Исключение составляли лишь два человека.

Они заняли места по обе стороны от мисс Рейчел, которая, как главному действующему лицу и положено, находилась в центре внимания. Причем повышенного, ибо (к тайному неудовольствию миледи) на груди ее красовался Лунный камень – незабываемый подарок ко дню рождения, превосходящий все прочие. Мистер Франклин вручил ей брильянт без оправы, однако, мастер на все руки, он ухитрился, при посредстве ловких пальцев и мотка серебряной проволоки, приколоть его, будто брошку, к вырезу на ее белом платье. За столом не было, разумеется, ни одного человека, который бы не восхищался невиданным размером брильянта и его красотой. Но лишь два гостя, сидевшие, как говорилось, по правую и левую руку от мисс Рейчел, сумели сказать нечто запоминающееся.

Гостем, разместившимся слева от именинницы, был наш фризингхолльский врач мистер Кэнди, славный, общительный человек небольшого роста. Неутомимый остроумец, он отпускал свои шуточки кстати и некстати и имел обыкновение пускаться, не подумав, в разговор с незнакомыми людьми. В обществе он то и дело попадал впросак и без всякой задней мысли не раз ссорил между собой людей. В своей медицинской практике, однако, вел он себя куда осмотрительнее и (как считали его недоброжелатели), руководствуясь инстинктом, нередко оказывался более прозорлив, чем его рассудительные коллеги. Когда зашел разговор о брильянте, он, по обыкновению, отпустил шутку, причем престранную, – попросил мисс Рейчел (как он выразился, «в интересах науки») разрешить ему забрать брильянт домой и его сжечь. «Мы сначала нагреем камень до определенной температуры, – сказал доктор мисс Рейчел, – а потом подвергнем его действию воздуха, отчего брильянт мало-помалу испарится, что избавит вас от хлопот, связанных с хранением столь ценного сокровища». У миледи в это время лицо было такое озабоченное, что казалось, ей хочется, чтобы доктор говорил всерьез и убедил мисс Рейчел пожертвовать в интересах науки своим подарком.

Гость, сидевший справа от моей юной госпожи, был известный путешественник по Индии мистер Мертуэйт; с риском для жизни он, изменив внешность, проникал в такие глухие места, куда еще не ступала нога европейца.

Это был долговязый, худой, жилистый, смуглый молчаливый человек со скучающим, но цепким и твердым взглядом. Говорили, что Мертуэйту приелась здешняя жизнь и ему не терпится вновь пуститься в странствия по экзотическим землям Востока. За вычетом того, что мистер Мертуэйт сказал мисс Рейчел о ее подарке, за весь вечер он не произнес и шести слов, не выпил и одного бокала вина. Только Лунный камень, слух о котором дошел до путешественника в одном из полных опасностей диких мест, куда он проник, вызвал у него определенный интерес. После того как мистер Мертуэйт молча вперился в брильянт и так долго не сводил с него глаз, что мисс Рейчел пришла в некоторое замешательство, он обратился к ней с присущей ему невозмутимостью. «Если вы когда-нибудь соберетесь в Индию, мисс Вериндер, не берите с собой подарок, который преподнес вам ваш дядюшка на день рождения. Индийский брильянт часто является в Индии предметом религиозного культа. Мне известен некий город и некий храм в этом городе, где, появись вы с этим камнем, я не дал бы за вашу жизнь и пенса». В Англии мисс Рейчел ничего не грозило, а потому она не без удовольствия слушала о том, какой опасности она бы подверглась в Индии. Хохотушки пребывали в полном восторге; с грохотом побросав ножи и вилки, они наперебой закричали: «О-о! Как интересно!» Отчего миледи заерзала на стуле и заговорила на другую тему.

Обед меж тем шел своим чередом, и с каждой минутой я все более и более убеждался, что сегодняшний праздник, в отличие от предыдущих того же рода, не удался.

Вспоминая день рождения мисс Рейчел в свете того, что произошло впоследствии, я склонен думать, что проклятый брильянт испортил нам вечер. Я подливал гостям вино и по-хозяйски обносил их теми блюдами, что не пользовались успехом, доверительно приговаривая: «Прошу вас, попробуйте, это вас отвлечет, уверяю вас, не пожалеете». В девяти случаях из десяти они и в самом деле отвлекались (из уважения, как им угодно было говорить, к старому оригиналу Беттереджу), но ненадолго. Разговор не клеился, отчего лично мне становилось неловко. Когда же кто-то из гостей прерывал молчание, то как-то очень уж нарочито и некстати. Мистер Кэнди, к примеру, высказывался еще неудачнее обычного. Приведу лишь один пример, и вы поймете, как неловко я себя чувствовал, стоя у буфета и исполняя обязанности человека, который всем сердцем желал застолью успеха.

Среди присутствовавших на обеде дам была вдова профессора Тредголла, почтенная миссис Тредголл. Сия достойная гостья только и говорила о своем покойном супруге, однако ни разу не упомянула, что мужа уже давно нет в живых, вероятно полагая, что в королевстве не найдется ни одного мало-мальски просвещенного англичанина, которому сей прискорбный факт не был бы известен. Когда за столом в очередной раз воцарилось молчание, кто-то заговорил об анатомии – предмете довольно пресном и малоприятном, и достойнейшая миссис Тредголл вновь заговорила о муже, не сказав, что он умер. Анатомия, по ее словам, была любимым занятием профессора в часы досуга. Мистер Кэнди (о смерти профессора он понятия не имел) отозвался, как и полагается человеку светскому, на увлечение Тредголла следующим образом.

– Хирургический колледж, – громким, жизнерадостным голосом произнес сидевший напротив миссис Тредголл мистер Кэнди, – недавно приобрел несколько превосходных скелетов. Очень рекомендовал бы профессору, сударыня, взглянуть на них, когда у него выдастся свободное время.

Над столом повисла мертвая тишина. Гости (из уважения к памяти профессора) сидели не шелохнувшись. Я в это время стоял за стулом миссис Тредголл и незаметно для остальных подливал ей рейнвейна. Миссис Тредголл уронила голову на грудь и едва слышным голосом произнесла: