Из жизни Мэри, в девичестве Поппинс

© Колочкова В., 2023

© Оформление. ООО «Изда-тельство «Эксмо», 2023

Из жизни Мэри, в девичестве Поппинс

«Ура! Свобода! Наконец-то каникулы… Целых три летних месяца впереди! Здорово как…» – легкомысленно пропела про себя Катя и подпрыгнула на ходу, пытаясь зацепить ветку сирени. Нет, не получилось. Бросив сумку с книжками в траву, снова подпрыгнула и уцепилась-таки за прохладную гроздь, подтянула тяжелую ветку, отломила небольшой отросток. Выскользнувшая из рук ветка тут же пружинисто и возмущенно рванулась вверх, словно не желая больше отдавать ни грамма кудрявой пахуче-нежной красоты. «А мне больше и не надо, чего ты… – вежливо извинилась перед ней Катя. – Мне для полного счастья и этой маленькой веточки хватит. Каникулы у меня! Понимаешь? Последние мои школьные каникулы…»

Сиренью зарос весь их маленький двор, примыкавший к старому трехэтажному кирпичному дому довоенной еще постройки. Ее ненавязчиво-мещанский аромат, смешиваясь с доносящимися из открытых окон запахами жарящейся картошки с луком и ядреных борщевых приправ, создавал почему-то необыкновенное ощущение ясности и простоты жизни, понятной и повседневной ее прозрачности и некоего даже счастья… А кто сказал, что счастье не может пахнуть жареной картошкой с луком? Особенно в теплых майских сумерках, особенно в сиреневом дворе родного дома, где прошло твое детство…

Подняв из травы сумку с книгами, Катя весело перекинула ее через плечо и быстро пошла к своему подъезду – дома Соня ее заждалась, наверное.

– Катюш, ну где ты так долго? Я и ужинать не сажусь – тебя все нет и нет…

– Да мы с девчонками на дальний пруд ходили!

– Зачем?

– А проверили, можно там купаться или нет. Завтра же у меня каникулы начинаются, Сонь! Ох уж и накупаюсь!

– Вот и не знаю, придется ли тебе купаться-то, Кать. Неприятности у нас большие. Леночка звонила…

– А что такое? С детьми что-то? – испуганно обернулась к ней Катя.

– Нет, с ребятами все в порядке.

– Уф, слава богу! А что тогда?

– Да бросил ее этот придурок! Муж так называемый… Садись давай ужинать быстрее, я расскажу.

Катя прошла из маленькой прихожей в комнату, скинула с себя и бросила на кровать юбку и белую школьную блузку, натянула старенький ситцевый халатик. Пошла было на кухню, но, встретив на пути мамин взгляд, улыбающийся ей укоризненно с большого портрета на стене, круто развернулась, достала из шкафа плечики и, торопливо расположив на них свою одежку, так же торопливо засунула ее в шкаф. «Видишь, я хорошая девочка…» – улыбнулась она в сторону портрета. Показалось, что и мама ей тоже улыбнулась. Как всегда, впрочем…

– Сонь, а как это – бросил? – заходя на кухню и садясь за покрытый клетчатой клеенкой стол, возмущенно спросила Катя. – С тремя детьми мал мала меньше разве бросают? Ты что, Сонь, так не бывает…

– Бывает, Катюшка, бывает, – грустно вздохнула Соня, ставя перед ней тарелку с рассыпчатой гречневой кашей и одиноко пристроившейся сбоку бледной молочной сосиской. – Говорила я ей – ненадежный он человек, трусовато-хлипкий какой-то… Вот тебе и пожалуйста! И как она теперь одна с детьми справится?

– Ну да… А что она? Плачет?

– Ну конечно, плачет. Ты же знаешь нашу Леночку. Сидит вся, горем убитая. А самое интересное – с понедельника детсад на ремонт закрывают. Обидно, Тонечка только-только начала привыкать… И на работе ей отпуска не дадут – она недавно совсем устроилась. Это еще за то спасибо, что взяли на хорошее место с тремя малыми детьми!

– Сонь, так давай ребят на лето к себе заберем, а? Я же на каникулах!

– Да я сначала тоже об этом подумала… Только знаешь, нельзя ее там одну оставлять, изведется совсем. Она ж над детьми трясется, как курица-наседка! В общем, придется тебе, Катюшка, свое последнее лето в няньках провести. Вот прямо завтра с утра и поезжай к ней, чтоб к понедельнику успеть! Я б и сама поехала, да отпуск все равно не дадут – годовой отчет на носу.

Соня вздохнула, поковыряла вилкой гречку, задумалась.

– Даже есть не хочу, Кать! Целый день на работе ничего не ела, и не хочу. Прямо как обухом по голове ударили! Ну вот скажи – что это за мужик такой? Злой, капризный, детей совсем не любит… Да лучше век в девках вековать, чем с такой сволочью жить.

– Да ладно тебе! – с трудом проговорила Катя набитым кашей ртом. – Подумаешь, горе! Другого найдет!

– Да, Катюшка. В твоем возрасте все море по колено! И я вот такая же была, пока с вами одна не осталась…

Уже ночью, лежа в постели, Катя и сама тихонько, чтоб не услышала Соня, всплакнула в подушку – так Леночку жалко… Такая она у них сирота безответная – никогда себя защитить не может. Это она в маму, наверное… Они-то с Соней точно в отца пошли – уж умеют за себя постоять. Почему-то Катя была уверена, что характер ей достался именно отцовский, да и внешность тоже, если судить по большой, увеличенной в несколько раз фотографии, вставленной в красивую рамку и висящей над ее кроватью вместе с портретом матери.

Ей ровно год был от роду, когда родители погибли, оставив старшую дочь, двадцатитрехлетнюю Соню, с восьмилетней тогда еще Леночкой и с ней, с Катей, совсем еще, получается, крохой на руках. Довольно глупо погибли – сами навстречу смерти полетели. Соня рассказывала – как получили письмо из детдома с приглашением на встречу выпускников, так ни минуты не сомневались – решили обязательно лететь в тот далекий, богом забытый сибирский городок. И ее, маленькую, хотели с собой взять, потому как грудная еще была. А Соня не дала – поезжайте, говорит, сами по себе, отдохнете от нас. Вот и отдохнули… Разбился их самолет над сибирской тайгой – никого в живых не осталось. И пришлось бедной Соне перекраивать свою жизнь, то есть быть сестренкам и мамкой, и нянькой. Благо, что эту квартиру в их военном городке навсегда им отдали, как детям погибшего офицера, а то б куда она с ними делась, родственников-то – никого. И ничего, что однокомнатная. Им и втроем места в ней всегда хватало. Тем более Леночка после школы в другой город уехала, в институт поступила, а потом сразу на втором курсе замуж выскочила.

А чтобы после гибели родителей их по детским домам распихать – Соня к себе такой мысли и близко не подпускала. Хватит того, что мама с папой в детдоме росли… Как определили их туда в пятилетнем возрасте, так они и не расставались никогда, до самой своей смерти. И любовь у них такая была, что все кругом завидовали. Соня с самого ее сиротского малолетства вместо положенных на ночь детских сказок только про маму-папу и рассказывала – какие они хорошие были, да как дружили, да как потом поженились, да как мечтали себе много-много детей завести… А чем не сказка? Такая любовь, как у них, только в сказках и бывает. И ничем она не хуже Иванушкиной-Аленушкиной…

Катя, когда говорить начала, Соню мамой называть стала. Потом, чуть позже, – мамой Соней. У нее и звучало одним длинным словом: Мамасоня. С тех пор так и привыклось – Мамасоня да Мамасоня…

– Эй, котенок, ты чего так сопишь подозрительно? Плачешь, что ли? – подняла вдруг с подушки голову Соня.

– Нет… – шмыгнув носом, промычала Катя.

– Да я же слышу… Ехать не хочешь, может?

– Хочу-у-у… Просто мне Ленку жалко…

– Да мне и самой жалко, Катюш! Но что теперь сделаешь? Мне вот он сразу не к душе пришелся, Толик этот, когда она его знакомиться привозила. А потом, когда близнецы родились, я уж и смирилась… Что ж, думаю, раз двое детей сразу… А потом еще и Тонечка на свет появилась! Ленка так радовалась тогда… Помнишь, как сказала? Хочу, говорит, чтоб у меня тоже трое детей было, как у мамы с папой… Вот так сама и сказала – не у нас с Толиком, а у меня… Так теперь и оказалось…

Соня всхлипнула вдруг и тоже расплакалась, уткнувшись в подушку, горестно заходила полными плечами. Катя, подскочив на кровати, тут же кинулась к ней, обхватила за голову и, развернув к себе Сонино лицо, начала покрывать быстрыми поцелуями мокрые от слез ее щеки:

– Мамасоня, ну что ты! Не надо, не плачь… Вот еще, будем мы из-за него плакать! Не справимся, что ли? Если что – к себе ее заберем, все вместе вырастим и Сеньку, и Веньку, и Тонечку.

– Да справимся, конечно, Катюш… Не о том я плачу… Просто я ж хотела, чтоб вы обе счастливы были! Чтобы образование получили, чтобы семьи у вас были хорошие. Раз на меня с двумя детьми на руках никто не позарился, вот я и хотела, чтоб у вас все хорошо сложилось, вроде как в компенсацию. Леночка-то поторопилась замуж… Что ж это – на третьем курсе уже родила! Хоть институт окончить удалось – и то слава богу. Специальность у нее хорошая, худо-бедно прокормится. Да и я всегда помогу… А ты на ее ошибках учись, Катюшка!

– Мамасоня, ну какие такие у Ленки ошибки? Да ну его вообще, этого ее Толика… Не плачь! Лучше расскажи мне сказку про маму-папу…

– Ой, ты что, маленькая, что ли? – рассмеялась сквозь слезы Соня. – Семнадцать лет девке, а она все сказку просит. И не стыдно тебе?

– Нет… Ни капельки… – устраиваясь под ее теплый бок, сонно проговорила Катя. – Давай, начинай.

– Ну ладно, слушай. Да и засыпай быстрее – утром тебе рано на поезд вставать. И в поезде смотри не выходи на остановках… Вообще, страшно мне тебя одну отпускать, да что делать? – вздохнула протяжно Соня, накрывая ее одеялом и проводя рукой по густым рыжим волосам. – Ну вот, значит жили были мальчик с девочкой, и не было у них мамы и папы…

Сойдя ранним утром с поезда и выйдя на привокзальную площадь, Катя обнаружила вдруг, что совершенно не помнит ни номера автобуса, идущего в строну Лениного дома, ни названия остановки, на которой ей надо выходить. А там еще где-то и пересадку делать надо… И немудрено, что не помнит – одна к Лене никогда не ездила, всегда вместе с Соней. «Вот ворона!» – ругнула она себя коротко. И звонить Лене в такую рань не хотелось – всех детей переполошит. И Соне тоже не хотелось. Соня ее как взрослую от себя отпустила, а тут вдруг звонок – заблудилась, мол… Нет уж. Сама доберется. Язык, он и до Киева доведет.

Она долго выясняла у двух разговорчивых старушек, как же ей все-таки доехать до улицы Комсомольской. Старушки охотно взялись за объяснения, но довольно специфически – отправляли ее в абсолютно противоположные стороны. Они даже повздорили между собой, при этом каждая стойко и до конца отстаивала именно свою версию Катиного маршрута. В конце концов Катя отошла от них и обратилась за помощью к девушке, которая быстро назвала ей номера нужных автобусов и даже название остановки сумела воспроизвести из невразумительных Катиных пояснений: «…там вроде бы универсам есть и еще несколько серых таких домов в ряд стоят…» Что ж, и правда – язык до Киева довести может.

Лена открыла ей дверь и тут же бросилась на шею – бледная, глаза опухшие…

– Ой, Катька! Как же я соскучилась! Как здорово, что ты приехала! Мне же через пятнадцать минут на работу убегать надо! Посидишь с ребятами, ага? Ой, какая же ты умница… А как похорошела-то! Прям девица взрослая совсем.

Тут же с визгом кинулись ей в ноги Сенька с Венькой – обожаемые белобрысые близнецы. Один вцепился в правую Катину ногу, другой – в левую.

– Ой, уроните же! – смеясь, наклонилась к ним Катя. Обняла одного, обняла другого, прижала к себе – обычная счастливая суматоха.

– Венечка, Сенечка, тише, пожалуйста! Не кричите так – Тонечку разбудите, – суетилась вокруг них Лена. – Катенька, пойдем, я тебе все покажу-расскажу.

Лена, на ходу одеваясь, протараторила про сваренную манную кашу, про ключи в прихожей на гвоздике, про деньги, хранящиеся в восьмом томе собрания сочинений Чехова, про шортики-маечки-колготки, чмокнула Катю в щеку и умчалась на работу, погрозив ласково близнецам пальцем – чтоб тетю Катю слушались!

– Ну? – закрыв за ней дверь, развернулась Катя к Сеньке с Венькой. – Хозяйничать будем? Я смотрю, вы еще и не умывались.

– Умывались! Умывались! – в один голос завопили мальчишки, разбегаясь от нее в разные стороны.

– Так. Вперед в ванную! Шагом марш, быстро! – подхватив их под мышки, скомандовала Катя. – А потом на кухню – завтракать будем.

Посадив мальчишек за стол и поставив перед ними тарелки с манной кашей, она тихонько заглянула в комнату и тут же расплылась в радостной улыбке: Тонечка, проснувшись, стояла в своей кроватке, уцепившись ручками за решетку, смотрела на нее удивленными глазками-пуговками. «Какая большая стала…» – подумала Катя, подходя к ней и ласково протягивая руки.

– Привет, малышка моя! Ты проснулась, что ли? Ну, здравствуй, котенок! Ты меня помнишь? Я Катя, тетушка твоя.

Тонечка вдруг скуксилась, удивленно ее рассматривая, скривила подозрительно губки и задышала глубоко, вот-вот собираясь заплакать.

– Мама де? Мама де? – захныкала она, колотя по решетке кроватки пухлой ручкой.

– А мама скоро придет, котенок! Совсем скоро! Ты меня не узнала, что ли? Я же тетя Катя… Ну? Иди на ручки! Вот так… Какая ты тяжелая стала! – проговорила ласково Катя, выуживая Тонечку из кроватки. – Сейчас мы с тобой умоемся, потом кашки покушаем. И я тоже с тобой поем, я тоже голодная. Пойдем, Тонечка.

С малышкой на руках она зашла на кухню и – опа… Картина перед глазами предстала еще та, которая, что называется, маслом писана – довольные близнецы упоительно размазывали остатки каши по своим недавно умытым мордашкам. Она всплеснула свободной рукой, быстренько усадила засмеявшуюся Тонечку на высокий стульчик и снова потащила мальчишек в ванную. А вернувшись через пять минут, и Тонечку тоже застала за увлекательнейшим занятием – девчонка, схватив обеими ручками оставленный на столе пакет с манкой, с таким же упоением рассыпала ее по полу кухни.

– О боже… – рухнула на кухонный стул Катя, опустив в изнеможении руки. – И полчаса не прошло, как я с вами нянькаюсь, а будто уже целый вагонный состав разгрузила!

– Мама де? Мамы неть… – глядя на нее хитрющими глазками, пролепетала Тонечка и развела в стороны пухлые ладошки.

– Да уж, Тонечка, мамы твоей неть… – передразнила ее, смеясь, Катя. – Выходит, я буду по совместительству твоей мамой. Целых три месяца. Пока твой садик не откроют.

– Теть Кать, а когда мы гулять пойдем? – ворвались на кухню Сенька с Венькой, когда она закончила кормить кашей девочку.

– Гуля-а-а-ть? – уставилась на них расширенными глазами Катя. – Ой, я не знаю даже… А вообще, вы правы, мальчишки, – тут же протянула она, изучая содержимое холодильника, а вернее – любуясь его первозданной пустотой. – Вы правы, гулять обязательно надо идти, и гулять мы пойдем с вами в магазин, иначе нам обедать нечем будет. Идите одевайтесь пока!

Кое-как разобравшись с ребячьей одеждой и усадив Тонечку в летнюю раскладную коляску, они шумным табором вышли из дома. Сенька, конечно же, сразу побежал в одну сторону, а Венька – в другую.

– Сенька! Венька! Вы что? Я ж коляску водить не умею! Научите меня сначала! – тут же выкрутилась из ситуации Катя, разведя вполне достоверно от «неумения» руки. – И магазин я не знаю где.

Мальчишки, заважничав, тут же вернулись к ней и, схватившись руками за коляску, дружно покатили ее по тротуару. «Все-таки как рано в мужчинах просыпается снисходительность к женской слабости, – совсем по-взрослому усмехнулась, глядя на них, Катя. – Надо будет научиться этим приемом пользоваться по прямому его назначению…»

– А мы знаем, где магазин, теть Кать! Мы сейчас тебе покажем! – важно обернулся к ней Сенька.

– Ага! – подтвердил тут же его одинаковый братец. – Сейчас покажем!

Так и дошли они до большого супермаркета, важно катя коляску с Тонечкой впереди себя. «Ну вот, не так уж все и страшно, как показалось вначале, – обрадованно думала Катя, шагая за ними по тротуару. – Не такие уж они и маленькие – скоро по четыре года отмечать будем».

Однако радость ее оказалась преждевременной. В супермаркете, взяв Тонечку на руки, Катя со скоростью фокусника начала быстро кидать в большую тележку продукты – два пакета молока, творог, сыр, сосиски. Ага, вот полки с детским питанием.

– Девушка, это ваши дети? – вздрогнула Катя от строго-насмешливого голоса женщины в бело-красной клетчатой униформе. – Вы посмотрите, что творят!

С ужасом обернувшись, она увидела перемазанное шоколадом Венькино лицо. В руках он держал маленькую желтую коробочку – освобожденное от сладкой оболочки нутро киндер-сюрприза, изо всех сил пытаясь его открыть. А Сенька тем временем, аккуратно почистив банан, вонзил в него острые зубки.

– Ой, простите, ради бога! – испуганно проговорила Катя. – Веня, дай мне коробочку, я хоть до кассы дойду. Сенька, отдай банан немедленно… Ну пожалуйста, я на улице его тебе обратно отдам.

– Ты в няньках у них, что ль? – участливо спросила женщина, следя за ее суетой.

– Нет, я не в няньках. Я в тетках. Племянники это мои!

– Ну, тогда понятно. Да не суетись, пусть уж он ест этот банан. Я потом подойду к кассе, скажу.

Но и это было еще не все, что ждало ее в это утро. Подойдя с нагруженными пакетами к дому, Катя обнаружила вдруг, что забыла взять ключи от квартиры. Так они и остались висеть на гвоздике в прихожей, а дверь она просто захлопнула, выходя. И Тонечка, будто почувствовав ее растерянность, зашевелилась недовольно в коляске, захныкала требовательно, потянув к ней ручки. Опустив пакеты на асфальт, Катя взяла ее на руки и чуть тут же не расплакалась и сама – Тонечкины штанишки были насквозь мокрыми, а запасные она захватить не догадалась. Что ж, придется Лене на работу звонить – пусть ключи везет. Сунув руку в карман брюк, она снова похолодела от ужаса – мобильник ее тоже остался в квартире. Глядя на ее растерянное лицо, примолкли испуганно и Сенька с Венькой, придвинулись к ней поближе, схватились за ноги – Сенька за правую, Венька за левую. Господи, ужас какой. Прижимая к себе плачущую Тонечку, Катя закрыла глаза.

– Девочка, может, помочь чем надо? – услышала она рядом спокойный женский голос. – Смотрю, так стоишь, будто бомба на вас на всех сейчас упадет.

Катя открыла глаза, увидела перед собой спокойное доброжелательное лицо немолодой уже женщины, улыбнулась сквозь слезы.

– Да вот… Ключи забыла, а Тонечка мокрая.

– А дети чьи? Твои, что ли? Вроде как знакомые дети-то мне. Видела я их тут раньше.

– Нет, это дети моей сестры. Я только сегодня приехала, она на работу ушла. А я… Я за продуктами. А дома и ключи, и телефон…

– Так. Все понятно с тобой. Ну что ж, пойдем, выручать будем тебя до вечера! Только вот малышку переодеть у меня не во что.

Подхватив сиротливо приткнувшиеся на асфальте пакеты и Тонечкину коляску, женщина пошла в сторону стоящего напротив дома, махнув им приглашающе рукой.

– Меня Анастасией Васильевной зовут, а тебя как?

– А я Катя. Ой, Анастасия Васильевна, как неудобно-то.

– Ладно, потом извиняться будешь. Значит, в гости приехала, говоришь? А откуда?

– Из Лесогорска. Да вы не знаете, это маленький совсем городок. Военный.

– Гриш, открывай быстрее, не одна я, – нетерпеливо проговорила в домофон Анастасия Васильевна. И, обернувшись к Кате, по-доброму усмехнулась: – Ничего, милая, бывает. И со мной часто такая проруха случается. Выскочу впопыхах – все на свете дома забуду.

Дверь им открыл высокий худой парень с короткой стрижкой ежиком, отступил удивленно в прихожую.

– Мам, ты где столько детей взяла? Детский сад на прогулке заблудился?

– Да ладно тебе, Гриш. Помочь вот девочке надо. Она ключи от квартиры дома забыла.

– Это все твои, что ль? – весело прищурившись, спросил Гриша у Кати. – Ничего себе, мать-героиня школьного возраста! Да еще и рыжая.

– Ну хватит, Гриш! Совсем засмущал девчонку! Она и так чуть не плачет! Племянники это ее. Проходи, Катюша, в комнату. Сейчас переоденем твою малышку, что-нибудь придумаем.

– Сенька! Венька! Пожалуйста, не лезьте никуда, я вас умоляю! – испуганно оглядываясь в поисках прошмыгнувших из прихожей в комнату детей, растерянно проговорила Катя.

– А ну, братва, пошли в мою комнату! Я вам что-то интересное покажу! Оставим девочек решать свои маленькие проблемки, – подхватил за руки близнецов Гриша.

– Ага, сынок, развлеки их там чем-нибудь, – махнула в его сторону Анастасия Васильевна. Потом произнесла, глядя на Тонечку, озадаченно: – Во что же мне тебя переодеть, малышка?

Через три часа, накормленные обедом, дети уснули вповалку на большом, разложенном во всю ширь диване в комнате. Катя, чуть ли не силой захватив место около мойки, старательно намывала посуду, уговорив Анастасию Васильевну посидеть немного и отдохнуть от хлопот, которые она таким неожиданным образом ей доставила. Гриша, стоя рядом, подхватывал у нее вымытые тарелки и протирал полотенцем, взглядывал на нее искоса с улыбкой.

– Значит, на все лето тебя в няньки определили, Катенька? – наливая себе вторую кружку чаю, спросила Анастасия Васильевна.

– Ага… Мы с Мамасоней решили обязательно Ленке помочь. Она одна осталась с детьми, и садик как раз на ремонт закрыли.

– А почему она одна осталась?

– Так ее муж бросил…

– Да ты что! С тремя детьми?! Надо же… А родители-то у вас есть?

– Нет, Анастасия Васильевна. Погибли они, когда мне только год исполнился. Нас старшая сестра вырастила, Соня. Мамасоня…

– Вот оно что… – грустно протянула женщина, подперев щеку кулаком и с жалостью глядя Кате в спину. – И как она теперь, сестренка твоя, с детьми своими управится… Ведь мал мала меньше!

– Да ничего, справится! Мы же поможем!

– Переживает, наверное?

– А то! Конечно, переживает. Когда ее утром увидела, аж сердце от жалости подпрыгнуло! Бледная вся, глазюки опухшие и еще больше похудела, по-моему… И что с ней делать, не знаю. Она ж тихоня у нас, категорически безответная.

– А ты не такая? – вставил свой вопрос Гриша, беря у нее из рук очередную тарелку.

– Я?! Я себя в обиду никому не даю! Еще чего не хватало! Да что я – мне бы Ленке помочь.

– Молодец, Катюша. Так и надо, – одобрительно произнесла Анастасия Васильевна, улыбнувшись. – Молодец!

– А я вот слышал, что в таких случаях женщинам советуют обязательно ремонт в квартире сделать и любовника завести…

– Это где ты такое слышал, Гриш? – смеясь, спросила Анастасия Васильевна у сына.

– А вчера по телевизору программу одну смотрел, как женщин из кризиса развода выводят. Сказали, обязательно надо им какой-нибудь отвлекающий фактор организовать. А что, Кать? Давай твоей сеструхе тоже ремонт в квартире забабахаем, а?

– Ага! А потом сразу мужика нового найдем!

– А что, и найдем!

– Ой, как у вас просто все, я смотрю, деточки… Да мало ли что по телевизору насоветуют? – тяжело вздохнула Анастасия Васильевна. – Тут не один год пройдет, пока в себя-то придешь… Я ведь тоже с Гришей с пятилетним одна осталась. Помню, как это все тяжело было. Хоть и не совсем я молодая была, а все равно. Да и ребенок у меня один был, а тут сразу трое…

– Мам, ну чего ты тоску наводишь? Мы что, плохо с тобой жили?

– Да хорошо, сынок, хорошо мы жили. Ты у меня просто золото! И в институт сам поступил, и помогаешь всегда. Но все равно бедную девочку жалко! Сколько ей лет-то, Кать?

– Двадцать пять.

– Ой господи! Дите еще совсем. А старшей вашей сестренке сколько?

– В этом году будем сорок отмечать. Она мне как мама…

– Ну, это понятно! Тоже переживает, наверное?

– Ага… – вздохнула Катя. – Переживает. Плакала даже, когда я сюда уезжала.

– Ну а этот, отец-то ребятишек, о чем думает? Наплодил детей, а теперь вот…

– Да детей Ленка сама хотела. Он вообще против был. Да ну его! Он нам с Соней никогда и не нравился. Это Ленку нашу знать надо – только она с таким придурком жить и может.

Вытерев руки о полотенце, висящее на Гришином плече, Катя по-свойски уселась за кухонный стол, приняла из рук Анастасии Васильевны чашку с чаем.

– Как хорошо у вас… – оглянулась она вокруг. – Уютно и чисто. И добротой пахнет.

– А чем доброта пахнет, по-твоему? – взглянул на нее заинтересованно Гриша.

– Доброта? А у нее такой специфический запах, знаешь… Свежий такой, а еще от него улыбаться хочется!

– Да? Интересная ты девчонка. Слушай, Кать! Шутки шутками, а может, ремонт у твоей сеструхи и впрямь сделаем? Я бы ребят из группы на помощь позвал. Для них практика будет – мы ж на факультете дизайна учимся.

– Ну-ну! Разошелся, – шутливо шлепнула по руке сына Анастасия Васильевна. – Вы сначала у нее поинтересуйтесь, нужен ли ей ваш ремонт.

– А что? И поинтересуемся! Да, Кать?

– Ой, вон и Ленка домой бежит на всех парах! – улыбнулась Катя, глядя в кухонное окно. – Потеряла нас, наверное. Телефон-то я дома оставила… Видно, с работы пораньше отпросилась. Надо ребят будить, да и пойду я! Спасибо вам, Анастасия Васильевна! И тебе, Гриш, спасибо.