- -
- 100%
- +
ЛЮДИ
ЗЕМЛЯ
ВСТРЕЧИ
Мелкая лирика
СОННЫМ РОСЧЕРКОМ
За окном горизонтальная нить ночной степи. Да кривая луна сквозь тучи. На стекле – отражение моего лица.
Просвистел встречный, прогромыхал – и умчался своим маршрутом. На перроне ослепил прожектор: «Поспать бы. Просто поспать. Просто поспать…»
Храп соседа напоминает жужжание мухи в спичечном коробке. Я сижу закрыв глаза. Мой приятель напротив:
– Ген, глянь, луна-то полная!
– Не полная. Кривая.
– Пол – ная! Я за ней давно наблюдаю. Кстати, от нее мы ой как зависим!
– Как?
– Не было б луны, он не храпел бы: мол – чал бы!
– Короче так, ты будешь бодрствовать, а я присну. Чуть – чуть. Ес?
– Ты знаешь!
– Не знаю. Я спать хочу.
И снова загремели, как пустые ведра, сцепки. Столбы поплыли назад. Название плохо освещенной станции не разобрать, как ни щурься:
«Нынче у тети Фроси коза отелилась… Отелилась. Окозлилась. Окотилась. А как правильно? Спонтанная фраза. Зачем? Кто знает. Зачем кто-то спит, а кто-то не спит. Просто одному это надо, а другому – ни фига. И через пятнадцать минут среда. Так-то.
Спроси меня сейчас, зачем еду – вряд ли отвечу. Еду. А отвечу – когда вернусь».
ЖИВУ!
Перестройка дарит мысли. Много мыслей. Тетрадь за тетрадью. Потоки. Здорово! Страшно! Тошно от страшности. И радостно от того, что мир меняется. А вместе с миром изменяюсь и я. Да так – что периодически впадаю в шок. И думаю, что все, что умираю, что уже не впишусь в повороты событий, что опоздал, что заблудился. Черт-те что лезет в воспаленную голову. Сердце стучит – да так, что стрелка тонометра пугает супругу, – и та пичкает меня таблеткой и валерьянкой. Я то умираю, то воскресаю, снова и опять готов умереть. Но тяга к жизни криком кричит во мне. Кричит! Как не кричала прежде. И вот уже депрессия сменилась восторгом, вот-вот – и я запою хвалу Пестроте!..
Вот так живу. Живу! А кто-то переубеждает опять меня, что мир рухнул и никогда не поднимется. Поднимется. По крайней мере – во мне он встает твердо на свои обе ноги.
Март 1994 года
МОЙ ГОРОД
Аллегория
В моем Городе кривые дома. К вечеру они – глупые. Ночью – грустные.
В моем Городе не встретишь людей: смотришь на людей сквозь мутные окна – а видишь тени.
Куда подевались люди, спросите вы? Они растворились в кривых кварталах.
А в квартале дворников работают дворники. Утром и вечером они метут с тротуаров пыль. Они метут сухими метлами и поднимают пыль с тротуаров. Пыль садится на их потные лица и волосы. А когда дворники идут отдыхать, пыль ложится снова на тротуары. И потому у дворников много работы и мало радости. Сказки о дворниках всегда немного печальны.
А в квартале мясников опять зима. Белые мухи садятся в жаркий день и не тают. Не пишите сказки летом. Пишите зимой. Зимой сказки теплей. И потому я пишу сказки среди мясников. Там зима.
«Ножи наши острые, – хвастаются всегда мясники, – мы каждый день и час точим их старательно о свои шершавые, как наждак, языки. Вот потрогайте!» И они вываливают передо мною свои красные языки. Они демонстрируют их всегда в такой близости от моего лица, что я невольно и брезгливо дрожу. Тогда, чтобы доставить себе удовольствие, они достают разделочные ножи и чиркают о свои языки. Впечатляюще высекая искры, металл издает свой ужасный раздирающий звук. На физиономиях мясников восходят улыбки, а с отвислых губ скатывается слюна.
«Мы питаемся исключительно духовной пищей!» – заверяют всегда мясники. Почему «духовной»? Может, они не знают огня и готовят свои обеды в душных электрических духовках? Мой вопрос пока не нашел своего ответа. Сказки же о самих мясниках не пишутся.
А под карнизами домов живут ласточки. У них птенцы и настоящее сердце. Если на свете есть Любовь – она селится под карнизами. Так говорят ласточки. Я верю им.
А почему бы не так. Так. Тик – так – отбивают на башне часы. Должно быть, и в часах поселилась Любовь. И если я кого-то люблю, то этому прежде обязан часам и ласточкам.
«Любовь – это курица, которая умом дурна, зато вкусна, и при этом немного костлява». Так говорят мясники. И с их толстых отвислых губ скатывается слюна.
«А первое правило всех глупых обжор то, что они не прочь дружить с мясниками. А мяснику надо что: корм, язык и острый нож. И при этом число глупых обжор катастрофически разрастается». Так говорят дворники и уходят снова мести тротуары.
Нет!
Любовь – это необъяснимо! Любят – потому что любят! Любят – потому что умеют любить! Так можно до слез рассмешить мясников.
Зато в моем Городе есть огромный (сразу за домами) пустырь. Там раньше селились собаки. И там, наверное, тоже жила Любовь.
Но мясники прогнали бездомных и привели стада своих свиней. Они водят их на дорогих поводках. Разве Любовь и поводок совместимы? Даже если поводок золотой.
Самые правдивые сказки знает пустырь, где когда-то селились собаки. Собаки, в отличие от людей, так и не научились лгать.
Вы знаете что есть Любовь? Тогда попробуйте спеть, чтобы вас услышали ласточки. Если ласточки вам подпоют, вы знаете.
Нет! Оставьте. Боюсь, вы распугаете ласточек. Пусть в моем Городе не будет Любви, но будут ласточки. Пусть, глядя на ласточек, я буду верить, что когда-то и среди людей жила Любовь.
Сутки в Городе начинает Вечер. Наступает час, и в мою дверь начинают стучать.
– Ты? – с удивлением говорю всякий раз я.
– Паршивый город, не правда ли? – говорит Вечер. – Сырой и мертвый.
Я не могу согласиться. А Вечер не обращает внимания на возразительный тон.
– Он весь какой-то бутафорский, как сцена театрального спектакля, в котором играет труппа сумасшедших во главе с режиссером без дара, – говорит Вечер. Он снова задел за больное.
– Они питаются мертвым мясом Великого Эго. Они расчленяют умело его полуистлевшее тело и выгрызают лакомые (на их вкус) куски мертвой ткани, – говорит Вечер о мясниках.
– Выходит, они когда-нибудь съедят моих ласточек? – ищет ответ мой вопрос.
– Есть поле вопросов, на котором сеют, – продолжает Вечер. – Есть поле ответов, на котором жнут. Чудно, однако, лишь то, что оба поля отдалены одно от другого расстоянием. К первому можно добраться и за полчаса, к полю второму можно не добраться и за двадцать лет.
Сказки о Вечере отчего-то пишутся чаще всего.
И еще у сказок бывает начало, но никогда не бывает конца. Ласточки летают за моря и возвращаются, принося каждый раз на крыльях новые главы. В тех главах не бывает печали. Выходит, ласточки так мудры, если свою печаль, улетая, уносят с собой. Печаль приходит вместе с пылью дворников.
1993 год
Я ХОЧУ БЫТЬ ПТИЦЕЙ !
МОЙ ГОРОД начинается с кнопки:
Восьмой!.. Седьмой!.. Пятый!..
Лифт опускает меня в мой Город.
Там слева – Бетон. Там справа – Бетон.
Там под ногами и впереди!
Там неба неровный клок зажат Бетоном.
Живые деревья там растут в мертвом Бетоне.
Живое в тисках Бетона там смотрит жадно в небо.
И Я по колее бетонной спешу.
Не Я!
Я подчинен Бетону.
Влево, вправо – Я подчинен!
Он думает за меня – не Я.
Часы на руке: тик-так! Они заодно с Бетоном.
Кто Я? Кто Я!
Но серый Бетон молчит. Кто Я!
Бетон безразличен к моим вопросам.
– Ты – челнок! (Слышу эхо).
– Я?
– Да–да!
Я – ЧЕЛНОК!
Свои действия, свои поступки, свой жизненный ритм и стиль определяю не Я. И то, что Я здесь сейчас, – это не результат моей воли. И то, что через час Я буду там-то, это не каприз моей воли. Люди-муравьи, спешащие по лабиринту Бетона, на каждый вопрос «Зачем?» автоматически всегда отвечают: «Надо!»
Надо?
«Надо», – отвечают люди и продолжают лихорадочный бег: работа – квартира – работа – квартира…
Я механический челнок! В чреве моем, должно быть, спрятана тугая пружина: работа – квартира – работа – квартира!
Зачем?
Так надо.
Нет!
Я ХОЧУ БЫТЬ ПТИЦЕЙ.
ЗЕЛЕНЫЙ ПОЕЗД
По плоской равнине стучит своим железом общий вагон. Возможно, твое место значится под номером тридцать шесть. Под номерами другими едут в вагоне другие люди. Под тобой и ими качается железный путь. И даже ветер за окном пропитан машинным маслом. Даже шепот соседки – «который сейчас час?» – уводит тебя от твоих проблем. Ты не ты. Два часа назад ты был тем-то и тем-то, теперь ты не ты. Тебе хочется благодарить железный поезд: как чудно! как славно! ты вырвался из автоматизма города! как просто! как невероятно просто вырваться из наскучившей колеи, просто усевшись в поезд. Ты не ты. И что-то другое оживает в тебе. В тебе появляются давно спящие чувства. Приходят робко давно забытые твои желания. Ты можешь просто лежать, щекою уткнувшись в верхнюю полку. И писать в блокнот то, что ты хочешь писать. Нет ни оглядки, нет ни телефонных звонков, недовольных, раздраженных, требующих, просящих, обязывающих. Но странные строчки ложатся в блокнот. И снова кто-то скажет, что написаны они сумасшедшим. Что тем людям ответить тебе? А надо ли? Да-да, нет, не надо. Ты стал похож на беглеца. Да-да, ты беглец. Ты бежишь. И ты кричишь на бегу. Всему, что тебе навстречу, ты с восторгом кричишь. Ты готов обнять каждого встречного. Ты желаешь расцеловать каждого встречного. Встреча. Встречи. Встречи справа. Встречи слева. Встречи за окном. Встречи во всем. Словно разорвался нелепый порочный круг. Круг лопнул, как мыльный шар. Ха-ха! Там, в городе твоих проблем, этот круг мыслился тебе упругим, вечным, прочным. И он лопнул, как мыльный шар. Только лишь ты сел в качающейся зеленый поезд.
ВЕСНА. КОНТРАСТЫ
КОНТРАСТЫ – это когда весна, а у вас на душе опять по-зимнему. Это – когда прилетели в поля грачи, а в вашу квартиру явился пьяный приятель. И хочется, хочется говорить о весне! А он говорит о своем. Все о своем. Будто и не вернулись грачи. Что-то точит его, мешая дышать со всеми весной.
Мир – загадка. Но и здесь встречается настоящая Радость. Ищи ее. Найдешь – храни. Счастье – это когда нашел, любишь и сохранил. Счастье – это когда в сложном мире не заблудился ты, остался самим собой!
1995 год
ЗВОНКИЙ МИР
А ЗНАЕШЬ, да все нормально. Мир стал звонче, он будоражит умы своей новизной. После плоского, одномерного нынешняя пестрота приводит нас просто в шок. Но разве не это призывали мы? Это. Это. Это! Именно это! А когда Оно наступило, когда пришло, мы просто не узнали, мы боимся поверить глазам.
Шок. Шок от новизны. Путаются понятия в голове, новые вторгаются в нас – причем воинственно, агрессивно, – и этот темперамент тоже из категории новизны.
Ой-ля-ля! Я так запутался в собственных чувствах! Бедный, бедный дядя Ваня, он даже весною говорит о коварстве врагов. К черту врагов! Хвала Весне!!!
НОКТЮРН
КОГДА уляжется буря, мы выйдем на испуганный притихший берег. И станем собирать чудесные раковины. В тех раковинах мы обязательно обнаружим жемчужины. Сбудется многое, о чем мечтали мы. Очень скоро.
ЧАС ПИК
КОГДА хочешь лежать – ложись, лежи. Когда захочешь писать – садись, пиши. Не пиши, когда самое время валять дурака. Весна на дворе: какие строчки?
УХОДЯ, НЕ ПРОЩАЙСЯ
Эссе
Грэй…
Я курил и смотрел в окно.
Пришел сын:
– Все, – сказал сын.
Я сразу не понял. Затем догадался.
Сын оставил нас вдвоем.
Слезы, слезы, мои слезы текли рекой. Я лишь стеснялся, чтобы их слышали.
Грэй был еще теплый и мягкий, как живой, – он был все еще Грэем. Только его сердце перестало стучать.
Я плакал в окно.
Грэй…
Он скулил от боли только вначале. Живот его был перевязан тряпкой, чтобы остановилась кровь.
Потом была ночь.
Потом пришел день.
Он лежал на моей постели. Я видел, что он в этот день умрет.
Боль. Ее нельзя описать словами. Боль – это когда умирает друг. Остаются приятели. И оттого что этого мало – боль.
Если я когда-нибудь напишу о Грэе, это будет повесть о человеческом Чувстве. Это не обозначается словом Любовь. Любовь есть производная чувства. Последнее по размерам больше.
И чувству не нужны слова. Мы любили и понимали друг друга без слов. Когда люди изобрели слова, они разучились по-настоящему друг друга любить. Самое лживое слово, произнесенное вслух, – «люблю».
Грэй… Мы с ним даже не попрощались. Уходя, не прощайся, но помни всех. Такое правило. Но так умел уходить только Грэй…
1993 год
К У В А Л Д А
Ассоциативное
…Но толпы неугомонных просителей заполонили улицы. Они решили, что Грядущий день раздавальщик. Многоголосый ДАЙ! изрезал слух.
«У вас есть руки, – будь я в силе, будь я на месте живого Бога, сказал бы я, – есть руки. Что просите вы еще? Идите же и создавайте!»
Они вытаращили на затылках свои глаза и высверлили ими завьюженный горизонт. «Где наш дух?» – истязают теперь вопросами они меня.
Они мыслят пищеварительно. Они мыслят стадно. Они спорят с эхом и только здесь остаются абсолютно правы. И заметьте, они требуют осязаемой радости! А истины им диктуют из гробов их кумиры. Я не могу втолковать: «Ваш дух, – отвечаю им я, – ушел погулять!»
Тогда в отместку на мою иронию они растревожили своих и чужих мертвецов. Они вызволили из могил замшелых идолов и стали хороводом кружить вокруг.
«Послушайте!» – протестую я.
«Какую силу таит нелепость?» – щурясь в происходящее, зашамкали беззубыми ртами их мудрецы. Из нелепости они надеются извлечь эликсиры, которые взбодрят их червивый ум.
«Послушайте!»
«А верно, чтобы увидеть звезды, надо тучи веником распугать?» – обращаются они к мудрецам. «Верно», – отвечают им их мудрецы.
«Послушайте! – раздражаюсь все больше я, – если вы так хотите вернуться, спешите вперед – земля ведь круглая». Они боятся поверить.
На площадь они выволокли крест. На нем очередной мертвец. Его подкармливали из рук. Он жрал ребенка.
«Отнимите! – я кричал им в сквозные уши, – иначе он окрепнет и встанет!»
Они содрали его с креста, оставив на кресте с гвоздями его ладони. Он так истошно орал и стучал костями о крест, что растревожил в округе ворон. Они расправили мускулистые крылья, слетелись на площадь – и выклевали им всем глаза.
«Вам нужен дворник, который выметит опилки ваших голов»,– заметил я.
«Нам нужен веник, – возражают они, – дайте веник! которым мы распугаем врагов». И их губы тянулись в поцелуе к скользкому праху. А идеи ниспускали им их враги. (Мертвая вера – кувалда для инфантильных голов). И их руки продолжали подтаскивать прах.
Будь я в силе, будь я на месте живого Бога, я бы негодуя швырнул с небес:
«Эй, вы – целовальщики ног! не способные по-настоящему даже рыдать – ваши омерзительные поцелуи смердят! Да и какому небу кривляете вы свои пустые глазницы! К какому Богу простираете руки вы! Не вы ли вчера изжарили живого Иисуса на своих безумных кострах!»
Но задыхаясь в зловонном чаду, они молили указать им окна, открыв которые они смогли бы насладиться весенней свежестью. Но те окна, на которые указал полуистлевший уродец, смотрели – в землю.
По улицам отныне они катают коляску, в ней безногий калека держит на руках клетку – в клетке молчаливая курица. Они утверждают, это их дух. И клетка без дверцы.
Май 1994 года
АБСУРДИЗМЫ
Долой контекст!
1.
Летел аэроплан: трык – трык – трык!
Летел среди облаков: дзынь! дзынь! дзынь!
Летел над землей: о – о – о!!
И над лесами: у – у – у!!!
И над сараями: эй, Федя!
2.
Какой-то почтенный в лифте застрял. И тарабанит. И тарабанит!
Час тарабанит. Два тарабанит. День тарабанит.
К вечеру замолчал. К вечеру второго дня.
3. ЗАГАДКА
Жил да бы. Кто – не зна. Шел он к. Возможно, к ба.
Ба жила у него за лесом. Пекла она п. Возможно, с.
А в том лесу жил в. Возможно, во. Возможно, вол.
Возможно, вы. Возможно, сы.
ОТГАДКА
Возможно, сы.
4.
Тараканы достали!
Схватил топор и гранату – и за гадом!
А он юрк под стол. И мне из под стола:
ку – ку!
А я: на! – топором, на! – гранатой.
Таракан из под стола испуганно:
Юр, ты чо!?
5.
Вода из крана: кап – кап. Встал, пошел, закрутил.
Часы над ухом: тынь… тынь. Встал, пошел, выдернул батарейку.
Из форточки: у – у! би – би! В оба уха вставил по килограмму ваты.
Голову вместе с ушами подушкой накрыл.
Да заснул. Да приснился сон:
Вода из крана: кап – кап.
Часы над ухом: тынь… тынь.
А из форточки: у -у! би – би!
СТАНДАРТ и ЧУДО
Современная сказка
1.
ВЫ, КОНЕЧНО, знакомы с новыми микрорайонами городов. Здесь все типовое, начиная от многоэтажных серых коробок-домов. Населяют этот стандартизированный муравейник люди, которые совершенно не знают друг друга и не пытаются это делать. Люди, которые до невозможного перегружены всяческими проблемами, которым всегда не хватает денег, не хватает возможностей реализовать свои желания.
В разговоре они плачутся, зайдя в автобус – ругаются. В гастрономе их обсчитывают продавцы – они слишком не огорчаются, неисправен в доме лифт – они привычно идут пешком, в водопроводном кране свистит воздух – всегда имеется запас воды. Все привычно, все в пределах кормы, на все стандартные вопросы заранее подготовлены стандартные ответы.
В стандартном мире живут милые стандартные люди, и счастье их гарантировано прочностью оболочки Стандарта.
Все, что за рамками стандарта, обозначено словом ПЛОХО. Все, что уместилось в рамки, – словом ХОРОШО.
Иногда, набрав побольше смелости, выглядывают они из своей уютной скорлупы, но тут же страх Неизвестности, выступающий на их лицах под маской благоразумного Сомнения, шепчет в настороженное ухо: как бы чего не вышло. Как бы чего не вышло, – послушно повторяют уста. Оболочка захлопывается, и снова жизнь течет безмятежно в рамках ПЛОХО – ХОРОШО.
Согласно тому же порядку, в любом микрорайоне есть пустырь. Обыкновенный пустырь, на котором пока растет сорняк, пока нет асфальта, зато уже есть мусор. И еще на пустыре живут собаки. Разумеется, бездомные.
И вот однажды у одной бездомной собаки появился хозяин.
Это был мальчик пяти лет с красивыми голубыми глазами. Собака же была самая что ни на есть обыкновенная дворняга. Сбитая от неухоженности шерсть свисала безобразными клочками со спины и лап. В шерсти позапуталось столько мелких колючек, что самостоятельные попытки их выгрызть только привели ее к еще большей неприглядности.
Обыкновенно бездомные собаки предпочитают держаться компании себе подобных, что облегчает их существование. Глаза их всегда выражают готовность что-нибудь съесть.
Эта же почему-то всегда была одна, и глаза ее выражали грусть. Это была одинокая и грустная собака. И еще она была ласковой и верной собакой.
Мальчик под кучей строительного мусора, без которого нельзя представить пустырь, устроил ей небольшое жилище, где она и ждала его каждый день.
Он приходил и приносил с собой кусочки своего обеда. Он называл ее ласково Джекой. Они вместе гуляли по пустырю, и мальчик рассказывал ей свои самые сокровенные тайны. Она внимательно смотрела в его глаза и слушала. А потом она провожала его до самого подъезда, где жил мальчик, и ожидание следующей встречи давало ее жизни смысл.
А однажды он принес свою расческу и большие ножницы. В этот день он был ее парикмахером. Она сидела смирно и терпеливо сносила все неумелые действия друга. Он вычесывал из ее шерсти колючки и обрезал ножницами спутанные сосульки шерсти. И разговаривал с Джекой.
– Я просил маму, – начал, пугаясь собственных слов, мальчик, – позволить тебе жить у нас дома. Мама сказала, – мальчик замолчал, и на ресницах заблестела слеза, – мама сказала, что хорошие дети не держат бездомных собак у себя дома.
Он опять замолчал.
– Ведь уже осень… Скоро пойдут дожди, а потом снег. И мама, мама не разрешит мне ходить на пустырь к тебе, – торопливо, на одном дыхании закончил он.
Джека смотрела в его чудесные голубые глаза. Что ей до того, что будет когда-то, когда сейчас рядом с ней друг.
– Ты ешь, ешь, – давая на ладошке кусочек пирога с рыбой, говорил мальчик.
– А ты у меня хороший и послушный мальчик, ведь правда? – еще говорила мама. Но Джеке этих слов он сейчас не сказал.
– Ешь, Джека, – только повторял он.
Скоро действительно в окно квартиры, где жил мальчик, застучали холодные капли.
Люди закутались в теплые плащи, головы их покрыли шляпы. А потом шел мокрый снег, он покрывал весь город холодным белым покрывалом, он забивался ветром во все щели, проникал повсюду, жадно пожирая тепло.
Микрорайон, промытый осенними дождями, еще более посерел, а пустырь, на котором летом часто играли дети, стал совсем-совсем пуст. И только под кучей строительного мусора, в норе, заботливо сделанной мальчиком, лежал теплый живой комочек. Собака не ушла с засыпанного снегом пустыря, она ждала друга.
А ДРУГ НЕ ШЕЛ.
Так закончился день, за ним нескончаемо тянулся другой, потом еще…
Когда два живых существа не могут согреть друг друга, Великая Грусть опускается на голубую планету, пылинкой затерянной в бесконеч-ных пространствах Вселенной.
Даже дневное светило, точно позабыв свои обязанности, не показывается из-за туч, оно в великой грусти. Тогда по Земле ходят с пе-чальными глазами одинокие и несчастные люди, невесело перешептываются деревья, грустно слезятся ночные звезды.
Взгляните на небо и вы поймете, что месяц вышел, чтобы хоть чуточку согреть грустную Землю, но не смог и стыдливо спрятался в тучу. А если в это время вы посмотрите на мутные речные воды, вы увидите, что это слезы, которые льет голубая планета.
И автобусы тянут свои маршруты в глубокой задумчивости. И пассажиры вдруг забыли нормы поведения, едут молча и смотрят в окно. И продавцы гастрономов перестали обвешивать покупателей, во всяком случае, вы это теперь не замечаете.
ВЕЛИКАЯ ГРУСТЬ.
Именно в это время писатели достают из своих письменных столов бумагу и перо, и, слушая голос Грусти, начинают выводить букву за буквой.
И все это происходит оттого, что где-то на засыпанном снегом пустыре живое существо не может встретить своего друга.
И писатели будут изводить листы бумаги, упорно пытаясь понять причину, от которой грустит планета. Потом они будут рвать, рвать со злостью написанное и ходить из угла в угол своих кабинетов, курить и снова браться за перо. А вечер никак не захочет стать веселым, он станет еще грустнее. И все писатели уйдут бродить по своим микрорайонам, под дождем или под снегом, засунув руки в карманы, сгорбившись, подобно тени, и лишь дым их сигарет будет свидетельствовать, что под плащом с поднятым воротником стучит совсем не стандартное человеческое сердце.
Весь стандарт, который придумали сами люди для удобства жизни, сегодня сломан и развалился на куски. В нем что-то треснуло, он лишился смысла.
И когда лишился смысла стандарт, лишился смысла и месяц на ночном небе, он не смог больше согреть человеческое сердце, и поэтому он ушел, спрятав за тучу свою беспомощность.
Потеряли смысл ночные звезды и дневное светило. И сонно плелись маршрутные автобусы, так как их движение теперь потеряло смысл.
Глупые реки продолжали лить свои слезы, но и они стали никому ненужными.
Все вдруг потеряло прежний смысл. Земля летела в пространстве глупо и без цели.
А люди? Что стало с ними? Они превратились в тени. Все двигалось по инерции в сторону неотвратимого угасания.
И не было виновных в происшедшем на планете событии. Ведь мама поступила так, как поступают все нормальные мамы, а мальчик послушался маму, потому что так поступают все хорошие мальчики.
Нет, надо было что-то делать. Мною владело искреннее желание помочь обитателям гибнущего мира, желание спасти в конечном счете целую планету от катастрофы,
Я сейчас же взялся за перо, но… рука моя вывела на листе, что для совершения этого благородного поступка нужно только… ЧУДО.