- -
- 100%
- +
И утешая плачущего, Солнечное сказало ему:
– Когда ты станешь ребенком, ты будешь писать.
Придите посетителем, придите ценителем, просто придите в зал. И убедитесь.
1994 год
В ПРОСТРАНСТВЕ СО ЗНАКОМ ПЛЮС
Впечатление с прошедшей выставки
Порой я думаю, что все окружающее нас – это наполовину выдумка. Фантазия к фантазии среди фантазий. А сами мы живем между мирами – и эти миры без границ. Истинное или вымышленное? Одно и другое так рядом. Оба качества «географически» так близки, что я постоянно опасаюсь перепутать и впасть в сочинительство.
И этим я оправдываю сейчас сам себя. Так фантастично звучало тогда для меня случившееся, что я отказался поверить. Вот та причина, что рукопись в первом черновике пролежала в моем столе много дней Теперь же, оторвавшись от того события на расстояние в 7000 земных часов и имея возможность взглянуть на происходящее со стороны, я знаю – я не выдумал ни единой строки. Мои чувства звучали там, в зале, в полный такт происходящему в чужой душе.
1.
При первой встрече с полотнами волгоградского живописца Елены Самборской разочаровывает бледная, словно затушеванная излишне, яркость красок: колорит сдержан, цветовая гамма проста. Предельная простота живописи настораживает и вызывает беспокойство: срабатывает житейский стереотип – чем сложнее, тем лучше.
«Вечер в Гаване» – полиптих Елены Самборской с прошедшей выставки. Восемь живописных полотен, имеющих смысловую связь. Среди кричащей, спорящей, амбициозной живописи коллег-мужчин она занимает скромный уголок зала. Впрочем, и сам сюжет до скромности прост:
Вечер. Ресторан. За столиком мужчина и женщина. По соседству такие же столики. Вино и фрукты. Уединенность и камерность. Внешне – вот и все.
И автор не торопится говорить со зрителем. Он словно ждет, когда зритель, набегавшись по броской пестроте выставочного зала, наконец успокоится, сам вернется. Вернется, чтобы начать разговор.
Кто-то заявил однажды: живопись надо созерцать. С тех пор так и заведено.
Не созерцайте живопись – слушайте! Настоящий зритель всегда тот, кто научился слушать. А если зритель чрезмерно болтлив – живопись молчалива.
Живопись не монолог – всегда диалог. Вслушайтесь в живопись!
У Елены Самборской очень выразительная и смыслонасыщенная линия: движения! движения! мир переполнен движением! чужая галактика! чужой космос! Мир необычен и полон неожиданностей. Не стоит пугаться – в сторону сомнения и ложный страх!
Погружение в область незримого – это попытка прикосновения к пространству, в котором привычных ориентиров-слов нет. Именно здесь человеческий рассудок начинает свое колдовство, приводя бессловесно-неясное в привычно-знаковое – в материал, из которого в дальнейшем строится то, что называется Мыслью. И нередко удивительнейшие находки встречаются только здесь.
И, размышляя о Творчестве, я брожу сейчас мысленно по граничной черте, разделяющей молчаливое Чувственное и словоохотливое Рациональное, черте, за которой скрывается и раскрывается тайна.
Глаза здесь беспомощны, логика – опора ума – превращена здесь в ничто. Все привычное, надежное отказывается работать здесь. Только чувства. Только чувства! Они зорче глаз, они надежней логики! И далеко не сразу я начинаю различать смысл круговорота цветов и линий.
Взгляд, пробежав по линиям рисунка, наконец спотыкается слепо – на Мысль! Мысль, что вложена аккуратно, чисто по-женски в сочетания «пятна-линии-цвета». Это и есть тот ключ, что открывает воображению зрителя все остальное. За внешней простотой и сдержанностью внезапно приоткрывается замысел – и преобразуется вокруг озаренного зрителя вмиг буквально все.
Сила этих полотен неожиданно оказывается так велика! Вы только вслушайтесь – зал гудит! Предельное напряжение!!!
Самборская! Самборская! Удивительная Самборская! И полиптих из восьми полотен – ее удивительнейший сюжет!
Чарующий скоротечный миг, ради которого не жаль отдать все! Сумасшествие, ради которого только и достойно жить! Тот великолепный порыв, когда в одночасье переворачиваются и сталкиваются с треском и звоном соседствующие пространства. И даже Время, такое консервативное в своей неумолимой инерционности и пренебрегающее вольным обращением со своими порядками, вдруг портится вместе со старыми часами на руке. Будущее, настоящее – где кто? – не разобрать.
Возможно, именно в такие минуты писателям приходят на ум лучшие на свете слова, а поэтам поющие рифмы. Точно Провидение завладевает устами ораторов, и ораторы в такие минуты ошеломляют толпу. Живо-писцы отрешенно и торопливо пишут! пишут! И не видят, не слышат… Там! Там! Там! В такие минуты все они Там! Здесь они только отсутствуют.
Последующее, что произошло со мной, можно вполне определить как утрату способности обрисовать ситуацию. Логические подходы, какими я обычно пользовался, оказались непригодными. Проверенные понятия отказались служить. Терминология не соответствовала. Вся аналитическая метода словно растеряла по дороге свой арсенал. Я мучительно искал объяснения. Кричащий восторг и необъяснимое беспокойство слились единым чувством во мне. Два взаимоисключающих начала вопреки физическим законам соседствовали друг с другом реально, образуя вкупе Нечто, что пришло впервые ко мне, что вливалось волнующим потоком в меня. Немая мука объяснить нахлынувшее терзала меня.
2.
Я отчего-то всегда был уверен, что женщины-художники подражают в своем творчестве коллегам-мужчинам. Что непременно в этом таится для них ловушка, их беда.
Утверждение абсолюта внешней Формы! Вера в чудодейственность Внешнего! Беспредельное любование Внешним! И все это итог подражания. Прелестный натурализм! – предвзято торжествовала победу во мне доморощенная формула женского творчества. И вооруженный непробиваемым бронежилетом таких убеждений, помню, я вошел в этот зал.
Уже более двух часов находился среди полотен я – так замечательно было открытие, так велико было впечатление! Но тайна необыкновенности чувства не открывалась мне. Нет, здесь в женской живописи все не так.
Так если в живописи мужчин я вполне различаю, где художник руководствовался подходом логическим, а где у него произошел всплеск эмоциональный – и он, доверившись случайной радости, в миг забросил теорию всякую; то здесь как-то все разом, все единым разом, все сразу и вместе, все в неразделимой целостности: в синтезе взаимоисключающих начал, в совместимости несовместимых частей. Но и не это главное. Главное, что отдельно взятые устремления здесь, в этом «пространстве», как бы имеют свой неповторимый специфический знак. Если ум мужчины совершает непрерывный поиск, то ум женщины как бы все время ждет. Если интеллект мужчин, образно говоря, движим навстречу Истине, то в варианте женском сама Истина движима навстречу ловцу. Женщина нетороплива, точно она догадывается о силе собственного притяжения.
И ведь действительно: женщина на полотнах Самборской – владыка Вселенной! Незрима и неоспорима ее власть! И ироническая простота живописи удесятеряет этот самый главный смысловой пафос.
– Это же Женщина! – осенило меня. – И забудь рядом с ней все слова…
P. S.
Объяснение неординарности впечатления появилось позже:
Я, мужчина-зритель, почти физически оказался в тот день на месте женщины. Я смотрел на мир знакомых вещей глазами художника- женщины. А умом привычно оставаясь самом собой. Для иллюстрации можно предложить такую картину: вы, житель пространства со знаком, допустим, минус, вдруг, оставаясь самим собой, попадаете в пространство со знаком плюс, где все понятия имеют, разумеется, перевернутый знак, где все процессы имеют как бы обратный ход. Именно такое приключение и произошло со мной. Естественно, что все стереотипы-представления, что сохранили по инерции свою незыблемость в моей голове, неожиданно и как бы без моего ведома пришли в абсолютное несоответствие. С ног на голову перевернулся понятийный аппарат – с ног на голову, соответственно, перевернулся и окружающий мир. Субъективный «перевертыш» явился в обличие дискомфорта (мы так привыкли все объяснять), а удивительное слияние душ (художника и зрителя) переросло, резонируя, в восторг.
1993 год
Н – ФОРМА
Однажды я выгнал из жизни Форму.
Да – да, я взял и просто сжег все рукописные страницы. В час творческого дерзновенья, казалось мне, что это добрая и настоящая сказка. Помню, я промучился с ней впоследствии целый год.
Не скрою, я любил ее. И даже гордился тем, что я, никто другой, создал ее. Но форма оказалась плаксивой, и часто жаловалась, виня в своем несовершенстве весь белый свет. Я жалел, хотел ей помочь. Но чем больше я старался, тем печальнее становилась она. Она мучила меня, точно капризная женщина. Она терзала меня, и этим все больше и больше убивала себя. Вместе с ней, мне казалось, умирал и я. В ней стал доминировать цвет печали. И наконец я с ужасом увидел, что пальцы мои, что и мысли мои перепачканы ее чернотой. И я возненавидел ее – Форму, которую сам создал. Я, негодуя, бросил ее в огонь! «И это из-за нее, – злорадствовал я и кровожадно смотрел на пламя, – я расстроил все свои дела?! Да я чуть было не развелся с женой!»
Рукопись скорежилась и послушно обратилась в пепел. Тайну своего упрямства унесла с собой.
ОДЕРЖИМОСТЬ
Литературная экспрессия
Здравствуй, Тот, к кому обращаюсь я!
Молчал, молчал – вот пишу.
Кто я? – неоднозначный ответ. Скорее пишет сейчас Тебе ужасное существо – у него свирепая внешность, а в голове опилки, перемешенные, бог знает, с чем и как. И пишет оно Тебе не для тебя – оно пишет всегда себе о Себе, оно разговаривает всегда и поныне само с собою.
Я ужасаюсь своим портретом!
Я ужасаюсь собственной одержимой сути!
Я – Чудовище! подчиненное одной лишь страсти. Я ХОЧУ! – вот она, моя страсть.
Кто дал такое право ему?
Может Бог? – но такового господина для него нет.
Может Талант? – но тогда объясните, что есть талант. Может это вымышленное ничто! Может это звук пустой! вибрирующий в пустоте.
Я ХОЧУ! – вот Бог и Дьявол и Звук звенящий, что поселились в нем и правят его рукой: рука выводит каракули и чернит листы – это! называет Оно письмом к Тебе.
Здравствуй, Тот, к кому обращаюсь я!
О, если б я не смел бумагомарательствовать, я бы сейчас лучше б выл – я хочу громко выть!!!
Мои зубы стиснуты – а взгляд свиреп! Опилки в голове, прелость которых я доныне величал рассудком своим, пересыпаются и извергают единственное – к Себе неприязнь: я ненавижу в эти минуты Себя!
Я ХОЧУ сильнее моего Я МОГУ – и оттого я сейчас разбитое корыто, не пригодное к океану по имени Творчество. Если бы рядом со мной находился в эти минуты мой двойник, я, не теряя ни одной секунды, растерзал бы его в мелкие клочья: мой кулак не знал бы устали и не знал бы жалости – негодование и нетерпение и мой кулак дорисовали бы этот портрет. О, какое невообразимое уродство поселилось во мне! – беременность творческая и неспособность к творчеству.
Здравствуй, Тот, к кому обращаюсь я!
Это я пытаюсь к тебе стучать.
Я остался все тем же, но степень моих притязаний изо дня в день растет. Я сам, и вполне сознательно, поливаю это растение, прекрасно сознавая, как опасно давать свободу тому, что произрастает в тесноте и темноте стен. Лелеять свои желания в тесном горшке возможностей – самоубийство. Но уж лучше так.
Все люди, у которых на знамени «Я ХОЧУ» – прирожденные самоубийцы. Всех типов, на лбу которых «Я ХОЧУ», ждут нетерпеливые психлечебницы – и поделом.
«Ты не любишь людей, – окружающие сказали мне, – все люди быдло и только быдло в твоих глазах».
Я не люблю людей: всех, у которых на лбу отсутствует «Я ХОЧУ», я величаю нелестно. Так требует моя Страсть!
Пусть искатели добропорядочных истин рассудят нас.
Пусть почитатели добрососедских нравов осудят меня.
Я знаю одного только Бога – Я ХОЧУ!
И если вдруг завтра выйдет декрет и запретят Творчество, то пусть запретят и Меня.
Запретите Меня!
Запретите истерзанного желаниями Меня, распугивающего всех своих приятелей и друзей!
Запретите бесноваться таким, как я, и тревожить чужие сны!
Здравствуй, Тот, к кому обращаюсь я!
ОСТОРОЖНО! ВЫСТАВКА
Реплика
Сколько раз зарекался: не ходи ты на эти выставки. И вот. Посетил. Видит сверху Бог, без умысла – случайно вышло. Все, амба! Терпению моему конец пришел: сами того хотели, само меня довели. Хоть и учил меня один мудрый человек быть терпимей к ближнему своему, да как терпеть, когда сама терпимость уже по башке бьет? Терпимым стану как-нибудь в другой раз.
Вышел с выставки – точно в комиссионном магазине побывал, где на полках старый хлам пылится. Так и хочется с себя осевшую пыль стряхнуть да затхлый воздух отогнать, коим там, в зале Союза художников, надышался. Отсутствие свежей мысли, оглядка бесконечная друг на друга, местами тупоумие и скука, скука, скука!.. Работы «очень старых мастеров» – так хочется определить. Старых и дряхлых: интеллектуальной плесенью там пахнет. Завшивели, мужики! Баня, баня нужна. Да с горячим веничком, да по натруженным попкам! Кстати, складочки на попке у одной из нарисованных мадам – прелесть…
Вот Чаплыгин – неплохо. Да только вчера это было.
Жестоко? Да. Но и нас, зрителей, уважать надо. Довольно нас кормить тухлыми яйцами. Коль чей «поезд ушел», то и на «перроне» не пристало торчать. Время имеет свойства над людьми подшучивать. Особо, говорят, над теми, кто на перроне остался.
Рамы! Есть интересные рамы! Это безусловно удачи творческие. Отдельные рамы так замысловаты – думается, вся творческая энергия автора в них и ушла. Я бы такую раму купил. Без полотна. Мечтаю на стену повесить – и долго-долго удивительную выставку вспоминать. «Ню» называется.
Наберите в легкие побольше воздуха и вместе со мной протя-яжно произнесите: ню!.. Правда, напоминает что-то? (Повыть захотелось вдруг).
Сам-то ты что умеешь? – могут спросить. Сам? Кое-что, наверное, смогу. Не умею только больше серость да день вчерашний лицезреть. Аллергия у меня еще с тех пор, когда наша экономика должна была быть экономной. Надеюсь, излечимо это.
Ладно. Бог им судья – пусть теперь Время их всех оценит. Оно мудрее. Ну а мне за мои злые слова все равно кто-нибудь спасибо скажет!
Январь 1992 год
Фотосессия
Л И Ц А
Бывают натуры слабые. Бывают сильные. Бывают, которые сильнее тебя.
Есть, которых жалко. А есть, которых после встречи начинаешь откровенно презирать.
Бывают трудные лица. Бывает, вовсе нет лица. Именно такие лица читаются труднее всего.
Нет лица. Маска! Маска! Как страшно расстаться с маской!
Хаос, нагроможденные амбиции, заглушенные желания, панические попытки спрятаться от самого себя, чувства, загнанные в темницы и там заблудившиеся. Страшно! И нет лица.
Мучительно портретировать такого «актера». Видишь, что и роль ему дается тяжко и игра насквозь лжива, и даже диалог между тобой и им – привычно неоткровенен. Ведь вместе с удобной маской можно потерять все: место в обществе (которое давно не твое), а с местом – и себя (без места нет тебя: прирос ты к месту!).
Можно через Внешнее проникнуть в чужие двери. Можно заглянуть через лицо в душу. Имя ключа – Искусство.
Перед портретной съемкой испытываю своего рода страх. Пугает неизвестное: что встречу на этот раз?
То, как нахлынувшее безумство! И тогда мои впечатления кричат эмоциями – пусть это слабость. О, есть прекрасные лица! Эти редкие встречи переполняют и заставляют бурлить! Слушайте! – хочется распахнуть окно – я тысячу лет не дарил комплементов, а сейчас желаю!
Впрочем, все слова так и остаются невнятным лепетом, а все эпитеты – бормотаньем. Скудно, так скудно по сравнению с виденным.
Я просматриваю отпечатки и не устаю восхищаться. Что это? Игра? Какая разница! Но гамма оттенков так богата! Так приходит восторг.
Дурак, говоришь себе, завтра ты будешь смеяться над мимолетной фантазией. Ты выдумал то, что хотел выдумать. Ведь кроме тебя никто не увидит Этого. Но я то автор, я как бы прикоснулся к живой душе – в том и заключается мой прекрасный секрет. Что за прелесть это лицо! Оно просто чудо! Оно – живое!!!
Время спрячет в свои глубины всплески-эмоции, и тогда я стану мудрым плесом, но сегодня я – водопад!
ИВАН АДАМОВИЧ
Портрет современника
Старый купеческий дом. Дому лет двести.
Когда-то жил в станице Нижне Чирской один человек, который умер. Умер в возрасте. Так он рассказывал, что помнил тут все дома и где кто жил. Этот же дом принадлежал одной богатой вдове-казачке. Достался ей по наследству. А до того, как вселился Иван Адамович Буканов (в 54-м году) в доме размещался сельсовет.
Под плодовитой грушей огромный кактус. Кактусу лет двадцать. Ровно столько Иван Адамович на пенсии. Старый кактус летует на дворе. «Кактус – цветок, а попробуй сядь!» – шутит с гостями Иван Адамович.
Развесиста груша во дворе: рвите, ешьте, гости, сколько хотите! «И не стесняйтесь. У меня тут есть. У меня и дров запас старый, года на два. У меня даже водка есть! Но я ее вам не дам. Почему не дам? Меня могут обвинить в порче людей», – шутит с гостями Иван Адамович.
Дед Иван, сколько тебе лет? Восемьдесят пять. А выглядишь! «Смотри, не хвали, а то начну этим преимуществом пользоваться, нахвалишься!» – смеется Иван Адамович.
Гостей много. Он рад гостям. Любит Иван Адамович когда людей много. Жить без людей, вне людей плохо.
«В первую мировую я был ребенком. В гражданскую я был подростком. А во второй мировой участвовал сам. Такие экземпляры, как я, – редкость. Вы теперь государством распоряжаетесь. Мы – только свидетели его конца».
Ржавая подкова над приступком красуется. Кто знает, кто повесил ее. Если б не поинтересовались, Иван Адамович о ней бы и не узнал. Должно быть, внуки.
Пока то да се, пока готовится ужин, гости допытываются у Иван Адамовича. Вопросы обычные: и про урожай, и про колхоз.
«А про урожай что: хлеб и колхоз убрал, и фермеры убрали. Это лучше у Администрации узнать, не знаю, скажут ли всю правду. Всяк по-своему теперь живет. Вот колхозники протестуют: колхозы, мол, ликвидируют. А протестуют, знаете, почему? Люди говорят так: кому темная ночь пользу приносит? Влюбленным да ворам. Потому и протестуют, что воровать будет негде. Народ стал другим. Выйдешь – народ как вроде еле живой. Колхоз не развалился – его развалили. И даже климат испортился. Дождь: побрызжет, побрызжет, да перестанет – вот такие в этом году дожди. Или народ испортил климат – так он не мог испортиться: и зима не зима, и лето не лето, и осень не осень. И ничего предсказать нельзя: хаос».
Дед Иван, ты вот жизнь прожил – ну что ты нажил? «…Кота убили соседи. Он их цыпленка гонял. Мурик – я всех зову Муркой, Муриком. Был щенок – украли. Две недели назад. Детдомовские обычно воруют: навел справки – нет. Еще есть у меня приемник ВЕЕФ – 112, который принимает весь мир».
Дед Иван, о чем ты еще мечтаешь? о чем мечтал? «У меня всю жизнь была мечта увидеть Байкал. Так я его уже и не увижу…»
Запах деревенского дама (городские квартиры не знают уютного запаха). Крашеные полы. Беленые стены. В центре комнат голландская печь. Просто в патроне лампочка. На круглом столе (модном когда-то) конверт. Пишет из Германии внучка Анна:
«Здравствуй, любимый наш дедушка! Мы часто вспоминаем тебя, очень по тебе скучаем. Твой заказ выполняем: мама привезет тебе бритву и лезвия к ней, на картинке нарисовано, как ею пользоваться.
Что сказать о той стране, где мы теперь живем? Можно сказать, что себя они обеспечили и живут в свое удовольствие. В магазинах все. У каждого есть машина. Выходных и праздников у них больше, чем можно представить. Дети нарядные, на пожилых людей смотреть одно удовольствие. Все бабушки с прическами, с маникюрами. Дедушки с тросточками, с фотоаппаратами. Гуляют большими группами, путешествуют.
Дедушка, а коты здесь жирные, ленивые и привередливые. Подойдет, понюхает и поморщится. Сюда бы Мурзика запустить.
Обнимаю, целую. Твоя внучка».
РЫБАЛКА – НЕ ДАЙ БОГ!
Интервью с браконьером
КОРР. Капитаны теплоходов, и рейсовых, и грузовых, рассказывают, мол, в устье Волги ужас что делается: рыбу портят, икру забирают, на берегу рыба гниет, тухнет.
БРАКОНЬЕР. Съешь кусочек рыбы, а потом расскажу. Папироску положи и съешь рыбу. Если не нравится, скажи: мне не нравится. Бери и ешь. Ешь!
КОРР. В Астрахани тоже, говорят, острова все забиты «чехлами», там такой трупный запах стоит!
БРАКОНЬЕР. Пока не съешь кусок, не расскажу. Потом пять минут покурим – и я тебе расскажу, провожу – и все – и ты пошел.
КОРР. Ну что, обязательно надо съесть?
БРАКОНЬЕР. Ешь!
КОРР. В Калмыкии на берегу и гаишники на «Опелях», «мерсах», и ОМОН машины на дорогах переворачивает днем и ночью. А толку: как ловили, так и ловят. С островов, из-за кустов выезжают лодки одна за одной! одна за одной! Милиция оцепила берег, а на воде-то они что хотят, то и делают. Там, говорят, чтобы выйти в Волгу снасть опустить, надо очереди три дня ждать. В прошлом году ОМОН там месяц простоял и уехал – и все опять. Калмыки говорят: «В том году ОМОН купили и в этом купим!» Ну, значит, рыба-то есть? Только сюда она не идет. Тут, под Волгоградом, рыбы было всегда полно. А теперь ее нет.
Браконьеры, они разные. Отсюда и приемы задержания разные. Одни молотки швыряют в инспектора. Другие веслами дерутся. Мотор таранят. Неопытный, удирая, будет по прямой лодку гнать. Опытный дело знает: волной мешает к себе приблизиться, виляет – сбивает ход инспекторской лодки. Кто поперек лодки преследователя норовит переехать. А кто сам переворачивается на собственной волне. А есть, что из обреза палят в упор. Есть такие, что соглашаются с гостем незваным из газеты поговорить.
БРАКОНЬЕР. Ешь!
КОРР. Ну мне нравится просто с вами сидеть.
БРАКОНЬЕР. Ну и сиди. Да чо ты, ты ж ничо не ешь!
КОРР. Да ем!
БРАКОНЬЕР. Ееее! – там ешь!..
КОРР. Вот народ.
БРАКОНЬЕР. Народ. Чем отличается американец от русского? Была тут передача по телевизору. Значит, сидят выпивают. Ну, этот выпил, этот не выпил – это американцы. Сидят русские: да выпей! Да не могу. Да выпей! Все – сразу видно – русский.
КОРР. Как раз: ешь рыбу! ешь рыбу! Это русский! Лучше о рыбалке расскажи.
БРАКОНЬЕР. Рыбалка – не дай Бог. Десять зарплат за снасть. Пятнадцать – за голову осетра. Штраф, да. И все. Не веришь?
КОРР. Что мешает рыбе нереститься? Казалось бы, пришла да нерестись? Сети, снасти под Астраханью, под Цыган-Аманом ей мешают?
Браконьеры, они разные. Есть, что поднабив мошну в застойные времена, перекочевали на демократические берега, став коммерсантами, президентами фирм, «новыми русскими». Есть разочарованные в пиратском промысле: мотор – пять миллионов, канистра бензина – двадцать тысяч, запчасти не по карману, и рыбы не стало. Есть, что ловят рыбу, чтобы напиться, проспаться и опять поймать, чтобы похмелиться. И есть – чтобы прокормить семью в пять-шесть человек, – он на заводе работает, зарплату ему полгода не выдают, его аргумент: «А что мне делать, когда мои дети жрать хотят!»
БРАКОНЬЕР. Последнее условие, которое я предлагаю, а если нет, то прям прогоню нахально, если не съешь. Рыба – не мясо. Если не съешь – все.
КОРР. Так про рыбалку ничего ты не рассказал. Все засекретил.
БРАКОНЬЕР. На голову! Вкусней головы ты ничо не найдешь. На ешь. Ешь. Ешь! Ешь! Ешь! Ты бери и ешь.
КОРР. А на реку с собой возьмешь?
БРАКОНЬЕР. Со мной ты никогда не будешь рыбачить. Я люблю один. Ха! Я поймаю одного леща, а ты придешь с милицией. Ты сам приходи и хоть мешками лови – я отношения к тебе не имею.