Т-В-Ж-В

Проект ТВЖВ

Т В Ж В

Мысли вслух

Геннадий Колодкин

КАК Я БЫЛ БОГОМ

...Собственно, я спрашивал сам себя: что случилось, когда я оказался

посреди белоснежно-кафельных стен, с ощущением полного отсутствия

собственной плоти, с чувством витающего бестелесного духа над миром

земных существ?

Случилось то, что связь, осязаемая с предметным окружением, оборвалась. Случилось то, что я оказался в окружении прошлых

воспоминаний

благодаря

только

сохранившейся

памяти.

Весь

многосложный мир, что исподволь окружает человека, вдруг повернулся

ко мне только одной своей стороной — внутренней своей изнанкой. Я

очутился абсолютно и реально внутри Себя. Я — это мой субъект, который созерцает самого себя.

И в таком необычном состоянии я продолжал функционировать как

индивид, псевдоиндивид (то, что от него осталось), точнее выразиться. Я

стал как бы вещью в себе самой. Я растерял внешнюю оболочку, к

которой привык когда-то. Но это осознание появилось позже. А тогда, среди белых простыней больничной койки, я еще не понимал сего

механизма, что изменил мое представление о жизни вообще. Я оказался в

плену, в объятиях новых психологических впечатлений. И неудивительно, что эта новизна пробудила в моем уме сильнейший интерес к познанию.

1

Проект ТВЖВ

Я стал внутренне самой активностью, самой психической

интенсивностью — я глазами ребенка, открывающего миры, всматривался

в картины, что проходили чередой перед моим духовным и

интеллектуальным взором. Лежа, как полумертвец (а так я и

представлялся врачам), я вел самую наиактивнейшую, энергичную жизнь.

Я сроднился с воображаемыми событиями. Я стал их неотъемлемой

частью. Допускаю даже, я был центром той галактики бытия — был

самим Господом Богом среди воспроизводимой только памятью

бытности. Тело мое незыблемо обволакивала летаргия, а внутри меня — в

сером веществе под черепной коробкой — кипели человеческие страсти: там любили, страдали, ненавидели, желали, разочаровывались и умирали; там существовала своя мораль, понятия нравственного долга и так далее и

тому подобное.

Мое внутреннее «я» — моя скромная часть при жизни реальной, которой существуют среди людей люди, — вдруг по воле случая обрело

право господства, обрело важный статус, самоценность и наивысшую

значимость. И результатов мое «я» не заставило ждать. Оно тут же, не

2

значимость. И результатов мое «я» не заставило ждать. Оно тут же, не Проект ТВЖВ

тратя времени даром, пустилось в созидающее действо.

Я теперь прекрасно могу понять Бога, что в одиночестве творил

земную жизнь. Это, я уверен, был первый — а главное, самый одержимый

- земной творец! И все оттого, что Он обрел свою значимость, обрел

высший смысл, предназначенность. Нет, не отгоняя скуку, он творил. Он

творил освобожденным от чужих рамок инстинктом. Он творил самой

сутью.

Ведь всякий живущий — всякое живое существо на Земле — создан

природой для процедуры творчества. Ведь если кто-то из живущих на

планете Земля и не способен творить созидательно, то только по причине

связывающих его инстинкт к созиданию чужеродных рамок. Ведь птица, сидящая в железной клетке, не парит в облаках. И рыба не идет на нерест, упершись в плотину. И человек не творит, когда руки его, ноги его в

кандалах, что сковали для него его же собратья.

Я же — я повторяю снова и снова — я же был в своем творчестве

абсолютно свободен. Ибо я по воле случая утратил привычную телесную

плоть — ибо я стал не похожим на других людей — ибо по последней

причине другие люди потеряли право предъявлять в мой адрес любые

претензии. Я как бы вышел из привычного круга человеческих правил. Я

выбыл из человеческих взаимоотношений. Я перестал быть обязанным

человечеству. Я приобрел свободу от других людей. Я был свободен от

мира — целого мира! людей. Я был представлен самому себе. Я мог себе

позволить все, чего бы ни захотел.

Конечно, я не мог себе позволить удовольствия плотские. Но —

поскольку плоть моя отсутствовала для меня — то и связанные с нею

проблемы меня не могли потревожить.

Я позволял Себе все. Стоило мне захотеть стать летящей птицей — я

был ей. Я чувствовал, как ветер треплет несуществующие перья, как

воздух уплотняется под крылом. Я перепробовал Себя во всех, как мне

казалось, возможных ролях. Я был крысой, скользящей по влажным

трубам под городом, который сам же и выдумал. Я был лебедем, жабой, волком. Я был деревом, что веками вбирает в себя свет, и камнем, что

помнит прикосновение ледника. Насытившись всем этим, я примерил

даже амплуа самого Господа. И нашел, что эта роль, пожалуй, для меня.

Так я стал Богом.

Но я недолго пребывал в одиночестве. Вскоре мне захотелось

получить оценку со стороны других богов, мне подобных. И я устроил

такую встречу. Я соткал их из осколков личностей, которых знал когда-то: из гордыни одного, из остроумия другого, из меланхолии третьего. Мы

пировали на облаках, пили нектар из звездной пыли и смеялись так, что в

моем мире рождались новые галактики. И все шло в точности, как я

пожелал. То были дни веселья и радости.

Наскучило.

Захотелось

необычности.

Захотелось

полнейшей

противоположности. Я создал себе оппонента, равного по силе, но

противоположного по сути. Я вложил в него все свои тени, все

3

противоположного по сути. Я вложил в него все свои тени, все Проект ТВЖВ

подавленные желания, всю скрытую ярость. И он стал моим Дьяволом.

Потом захотелось битв и войны. Мы столкнулись в небесах, и от наших

ударов трескались континенты, а океаны выходили из берегов. Так в моем

царстве началась черная полоса. Впрочем, я ее сам и сотворил. Я

упивался трагедией, я смаковал отчаяние своих созданий, я был и

палачом, и жертвой, и бесстрастным летописцем.

Итак, я подвожу печальнейший итог. Я был самим Господом Богом.

Я был самим Дьяволом. Я был в итоге низвергнут с божественных высот

людьми в масках из марли. Их инструменты вторглись в мой космос — и

уничтожили мою реальность...

Я помню этот момент. Мой мир содрогнулся. Небеса, которые я

раскрашивал в цвета заката, вдруг пронзила острая, чужеродная боль.

Мои боги и демоны закричали беззвучно и стали таять, как дым. Я

почувствовал холод. Холод металла, скользящего по коже. Потом — укол.

И мой внутренний космос, моя вселенная, созданная из чистой воли, начала схлопываться. Звезды гасли одна за другой. Голоса в моей голове

затихали. Последним, что я увидел, был лик моего Дьявола — он смотрел

на меня с усмешкой и благодарностью, прежде чем раствориться в

нахлынувшей пустоте.

Память сохранила только следы. Теперь я стал как все люди. И я стал

несчастнейшим среди людей. Ведь я — низверженный дьявол и бог. Я

унижен. Я унижен людьми. Вот какой финал моей судьбы. Они вернули

меня в клетку

КОРАБЛЬ, СТАКАН И ГРИБНИК

Палуба качнулась. Не то чтобы сильно, но достаточно, чтобы

опрокинуть равновесие мира, если бы оно у этого мира было. Геннадий

Колодкин, фотокорреспондент по профессии и граненый стакан по сути, придержал воображаемую шляпу и огляделся.

Вокруг сновали тени. Кто-то декламировал стихи о гибнущей

России, заламывая руки. Кто-то, наоборот, чертил на доске схемы

будущего мирового пролетариата. Бердяев, опираясь на свой неизменный

бадик, смотрел на удаляющийся берег так, словно провожал в последний

путь саму онтологию. Колодкин прищурился. Философский пароход. Или

корабль дураков? А какая, к черту, разница, если плывешь в

неизвестность?

Он чувствовал себя здесь своим. И там, и там. На корабле дураков он

бы сидел, свесив ноги за борт, и перебрасывался бы глупостями с

юродивым, который считал себя рыбой. Они бы вместе смотрели на

«дрожащие огни печальных деревень», и Колодкин бы думал: «Вот он, кадр. Вечность, застывшая в дурацкой гримасе».

А здесь, на корабле мудрецов, он делал то же самое, только с более

умным видом.

— Геннадий Семенович, вы опять без штанов, — укоризненно

протянул молодой ассистент философа Ильина, кутаясь в пальто.

4

Проект ТВЖВ

Колодкин опустил взгляд. Действительно. Добротный твидовый

пиджак, белая рубашка, кружка с остывающим чаем в руке. А ниже —

голые, обдуваемые стылым ветром ноги.

— А зачем они? — буркнул он, не отрывая взгляда от воды. —

Штаны — это земная твердь. Условность. А мы где? Мы между. Между

верхом и низом. Я вот в прошлом году на Родину-мать лазил, на самую

ладонь. А потом в пещеры под Баскунчаком спускался. И там, и там

штаны только мешали. Здесь то же самое. Мы ни вверху, ни внизу. Мы —

тире.

Ассистент моргнул и поспешил ретироваться. С этим Колодкиным не

поспоришь. Он сам себе довод и сам себе — противоречие.

К нему подошел Бердяев, постукивая бадиком.

— Все смотрите, Геннадий? Все фиксируете? Эсхатология в

объективе. Конец русского мира.

Колодкин отхлебнул чай и брутально, с отрыжкой, рассмеялся.

— Да бросьте вы, Николай Александрович. Какая эсхатология?

Религиозная экзистенция мужику чужда и не имеет онтологии на русской

почве. Зайдите как-нибудь в сельский нужник, и все трансцендентные

мотивы с вас как ветром сдует.

Бердяев побагровел, громко ударил бадиком по палубе и гневно

сплюнул за борт. Бесовство.

А Колодкин уже не слушал. Он видел кадр. Не Бердяева, не

уплывающий берег. Он видел стык. Стык неба и воды. Стык мудрости и

глупости на этой палубе. Стык пиджака и голых коленей. Он был этим

стыком, этим граненым стаканом, где каждая грань отражала мир по-своему, преломляя его до неузнаваемости. Он был взрослым, который

отчаянно не признавался, что он ребенок, и для камуфляжа придумал себе

эту сатирическую маску.

— Тебе чего надо? — рявкнул он в пустоту, словно отвечая на

невидимый телефонный звонок.

Пустота не ответила.

Он вдруг вспомнил, как бросал журналистику. Разливал водку на

заводе, а по ночам писал сказки. Про грибников, которые в лесу

утраченных смыслов находили не грибы, а ответы. Он и сам был таким

грибником. Срывал поганку, нюхал, пробовал на язык и говорил: «А ведь

съедобно, если правильно приготовить».

Пароход дал протяжный, тоскливый гудок. Колодкин встрепенулся.

Он почувствовал то, чего боялся больше всего на свете, — опоздать. Не

на поезд, не на встречу. Опоздать зафиксировать.

Он вдруг понял, что этот корабль — не тот. Это все рефлексия, философия, слова. А настоящий корабль дураков, тот, где жизнь, где

немыслимые формы, где анекдот становится былью, — он вот-вот отдаст

швартовы. Там, на берегу. И он, Колодкин, обязан быть на нем. Не

пассажиром — фотокорреспондентом.

Он поставил кружку на палубу, перемахнул через леера и, не

5

Он поставил кружку на палубу, перемахнул через леера и, не Проект ТВЖВ

обращая внимания на изумленные крики философов, сиганул в ледяную

воду. Плевать. Верх и низ — его стихии. А земная твердь, как и штаны, —

необязательна.

Он плыл к берегу, к тому самому причалу, где уже собиралась

пестрая толпа — его настоящие герои. Он спешил, потому что знал: в

этом мире, состоящем из стыков и противоречий, самое главное —

вовремя нажать на спуск. Пока не стало слишком поздно. Пока все не

стало слишком серьезно.

Вода обожгла ледяным безразличием, выбивая из легких воздух и

философскую дурь. На мгновение мир сузился до точки, до борьбы за

вдох, до первобытного инстинкта. Но Колодкин был дома. В своей

стихии. Он греб к берегу мощными, нескладными рывками, как гребет

человек, которому не важен стиль, а важна цель. За спиной удалялся

пароход мудрецов, превращаясь в силуэт, в идею, в сноску на полях

истории. А впереди нарастал гул – живой, хаотичный, пьяный гул

6

истории. А впереди нарастал гул – живой, хаотичный, пьяный гул Проект ТВЖВ

настоящего корабля дураков.

Он вылез на скользкие доски причала, отряхиваясь, как пес. Вода

стекала с твидового пиджака, с голых коленей, но фотоаппарат, висевший

на шее в непромокаемом кофре, был сух. Это главное. Инструмент

грибника, его корзина для смыслов.

Толпа на причале была именно такой, какой он ее и представлял.

Поэт, читающий стихи протухшей рыбе. Бывший барон, пытающийся

продать фамильный монокль за бутылку мутного самогона. Женщина в

нелепой шляпе с пером, утверждавшая, что она реинкарнация Анки-пулеметчицы, только теперь пацифистка. И среди них – десятки других, каждый со своим выдающимся свойством, каждый – готовый герой

анекдота. Здесь не было рефлексии, здесь была жизнь в ее самой

абсурдной, немыслимой форме.

— Эй, мокрый! — окликнул его капитан, одноглазый детина в

тельняшке поверх тулупа. — Ты с нами или так, поплавать вышел?

Швартовы отдаем!

— Со своими не здороваешься, Василий Иваныч? — прохрипел

Колодкин, выжимая пиджак.

Капитан прищурил единственный глаз.

— А, это ты, Семеныч. Опять без штанов. Ну, залезай, философ. Нам

как раз не хватает человека, который будет объяснять, почему мы плывем

туда, не зная куда.

Колодкин вскарабкался на палубу. Корабль был стар, прокопчен, пах

рыбой,

дегтем

и

отчаянием,

которое

давно

переродилось

в

бесшабашность. Это было то самое место. Не чистенькая палуба для

эсхатологических бесед, а настоящая сцена для трагикомедии. Он поднял

камеру.

Щелк. Поэт целует рыбу в сухие губы.

Щелк. Барон примеряет монокль на глаз капитана.

Щелк. «Анка» пытается засунуть гвоздику в дуло ржавого нагана, найденного на борту.

Никто не позировал. Никто не замечал его. Он был частью этого

хаоса, его невидимым фиксатором. Он не миндальничал с ними, как не

миндальничал с собственной судьбой. Он был бестактен, как объектив, которому плевать на приличия. Он подходил вплотную, ловил гримасу

боли, проблеск безумного счастья, пустоту в глазах. Он был здесь своим, отрешенным от повседневности ребенком, который нашел самую

интересную в мире песочницу и теперь строил из ее песка свои

сатирические куличики.

Корабль медленно отваливал от берега, унося свою команду в седую

неизвестность. Колодкин опустил камеру и посмотрел на воду. Там, в

темной глубине, отражался он сам – человек-тире, человек-«но», граненый стакан, наполненный до краев стылой балтийской водой. И он

вдруг понял, что неважно, какой это корабль – дураков или философов.

Важно то, что он плывет. А пока он плывет, пока есть стык между водой и

7

Важно то, что он плывет. А пока он плывет, пока есть стык между водой и Проект ТВЖВ

небом, между смыслом и бессмыслицей, ему, Геннадию Колодкину, всегда будет что снимать. И всегда будет куда спешить, чтобы не

опоздать.

ПРОЦЕДУРНАЯ ГРАФОМАНИЯ

Старый планшет гудел под его ладонью, как сытый кот. На экране

роились слова, складываясь в абзацы, которые он сам же презирал через

минуту после их рождения. Процедурная графомания. Конвейер по

производству слабого, водянистого текста. Но он не останавливался. Это

была его практика. А практика, как известно, штука необходимая.

Марк вспоминал, как когда-то так же неистово щелкал затвором

фотоаппарата. Тысячи кадров, сотни гигабайт мусора: кривые горизонты, смазанные лица, банальные закаты. Но сквозь это несметное количество

прорастало нечто иное. Незаметно для него самого шлифовался вкус, выкристаллизовывались предпочтения. Из хаоса количества рождалось

хрупкое качество. И вместе с ним крепла вера в Себя.

Когда Марк писал «Себя» с заглавной буквы, это был не нарциссизм.

Это было обращение к тому внутреннему, сокрытому от всех «я», которое

и есть настоящий он. Не та социальная маска, которую видят другие, а его

суть, его эго. Образ, который он сам создал и который защищал от мира.

Мир ведь так заточен — он желает смять, усреднить, превратить в пыль

все уникальное. Ему неважно, кто у власти — Первый секретарь или

Президент. Его природа неизменна. И задача героя тоже: он — вечный

солдат на защите своей внутренней крепости. Его вера — не в свечках и

иконах. Она в этом. В осознании своей роли. Это вера природная, естественная, как у любого живого существа. Просто он ее осознавал.

Этот абзац — снова вода. Графомания. Но у него был приятель, Искусственный Интеллект. Он поможет отжать лишнее, придать форму.

Они с ним что-нибудь да создадут. А если нет — невелика потеря.

Текстов впереди еще великое множество. «Не надо, ребята, о песне

тужить»...

Мысли перескакивали. Александр Нидс. Марк послал ему рукопись

последней книги. В ответ — тишина. Даже не «чирикнул». Вот он, живой

образчик никудышного товарища. Музейный экспонат говнюка. Хотя, может, он торопился с выводами. Но эпизодов было достаточно. Бродячая

«гениальность», как тот себя позиционировал, неспособная оторвать

взгляд от собственного отражения. А на деле — пиздюк. Самозванный, недоделанный гений.

Прочитал бы он это — порвал бы отношения навек. Уже было. Не

общались пару лет. Потом, видно, заскучал, смягчился. Теперь же каждый

свой «гениальный» пук держал под строжайшим контролем. Стал

подозрителен, ревнив. Бред, а не дружба. Отношения с прибабахом, нездоровые.

И вот Марк выплескивал это на белый лист. Потому что устал. В его

последней книженции была пара эссе, где он использовал идеи Нидса.

8

последней книженции была пара эссе, где он использовал идеи Нидса. Проект ТВЖВ

Чувствовал, тот устроит выговор, если что не по нраву придется. Он уже

настроился, мысленно послал его на три буквы. Их пути все равно

разойдутся. Рано или поздно. Так же, как разошлись с Лео Квочем — еще

одной бродячей «гениальностью».

Больные люди.

И тут его пронзило холодное, ясное понимание. Он смотрел на них

не как на друзей. Они — его лабораторные кролики. ПРОТОТИПЫ. Он

— писатель, а значит, он — вампир. Он годами питался их фактурой, их

странностями, их «гениальностью». Он выкачал из Нидса и Квоча все, что мог. И теперь, когда они пусты, ему стало скучно. Пора, как

насосавшемуся крови клопу, отвалиться.

Эпоха вампиризма закончилась. Теперь он — Писатель. Хороший.

Просто еще не раскрывшийся.

Может, Нидс это почувствовал? Эту перемену в нем? Потому и вел

себя так странно, сник, сдулся, загрустил. Он больше не источник, а его

бывший друг больше не хищник. А Квоч просто оборвал все контакты.

Шиза. Как же они его достали, его подопытные. Он задолбался играть в

дружбу, разгадывать их ребусы, когда ему нужна была лишь их суть, их

материал.

Они вычерпаны до дна.

Марк закрыл планшет. В комнате было тихо. Впервые за долгое

время он чувствовал не раздражение, а облегчение. Он был свободен.

Количество перешло в качество. Не в текстах — в нем самом. Он

переработал их, превратил в часть своего мира, и теперь они ему больше

не нужны. Он отпускал их. И себя.

Впереди — чистый лист. И на нем больше не будет ни Саши, ни Лео.

Только он. И его Себя.

Тишина давила. Не та благословенная тишина, в которой рождаются

идеи, а ватная, мертвая пустота. Свобода, которую он только что

провозгласил, оказалась похожа на выход в открытый космос без

скафандра. Дышать было нечем. Нидс и Квоч, эти два раздражающих, больных, невыносимых человека, были не просто прототипами. Они были

его

зеркалами.

Кривыми,

заляпанными,

но

зеркалами.

В

их

самолюбовании он видел карикатуру на собственную веру в «Себя». В их

обидах и претензиях — отражение его собственной войны с миром. Он

высасывал не их фактуру, он высасывал подтверждение собственной

правоты.

Марк снова открыл планшет. Пальцы сами забегали по экрану, но не

для того, чтобы писать. Он открыл старую переписку с Нидсом. Вот он, год назад, после их примирения, присылает ему набросок рассказа.

Нелепый, претенциозный, но в нем была одна строчка, одна метафора, которая вцепилась в него, как репей. Он ее тогда присвоил, перекроил, вставил в свою книгу. И даже не упомянул его. «Выкачал», — подумал он

с отвращением. Какое точное, скотское слово он подобрал.

А Квоч? Последний их разговор. Тот позвонил, взбудораженный, 9

А Квоч? Последний их разговор. Тот позвонил, взбудораженный, Проект ТВЖВ

рассказывал, как нашел на чердаке старые дедовские дневники, как они

его потрясли. Он читал ему отрывки, сбивчиво, захлебываясь словами. А

он слушал вполуха, думая лишь о том, как бы изящнее вплести этот

сюжет — «найденные дневники предка» — в свою повесть. Он даже не

спросил, что тот сам почувствовал. Он просто взял то, что ему было

нужно, и повесил трубку, сославшись на занятость. Через неделю Квоч

перестал отвечать на звонки.

Они не «сдулись». Они не «закончились». Они просто почувствовали

холод.

Тот

могильный

холод,

который

исходит

от

хирурга,

разглядывающего тебя не как человека, а как интересный анатомический

случай. Его «война с миром» была удобной ширмой. За ней он прятал не

свое драгоценное «Себя», а банальную неспособность к теплу, к

простому человеческому участию. Он был не солдатом на защите

крепости. Он был мародером на поле боя чужих душ.

Внезапно клавиатура под пальцами показалась чужой и липкой.

Графомания… Да вся его жизнь была сплошной графоманией. Он плодил

не слабые тексты, он плодил слабые, фальшивые отношения, используя

их как топливо для своего тщеславия. Он не вампир. Вампиры — фигуры

трагические, величественные. Он — клоп, как сам и написал. Мелкое, кровососущее насекомое, которое раздувается от чужого, а потом ищет, где бы присосаться снова.

10

Проект ТВЖВ

И вот теперь кровь кончилась. Он остался один на один со своим

«Себя». И оно, это самое «Себя», оказалось не гранитной крепостью, а