Т-В-Ж-В

картонной декорацией. За ней — пустота и страх. Страх, что без чужих

историй, без чужих эмоций, без чужой боли ему просто не о чем будет

писать. Не о чем будет жить.

Телефон на столе завибрировал. На экране высветилось: «НИДС».

Сердце ухнуло куда-то в желудок. Марк смотрел на его имя, и его

парализовало. Он звонил, чтобы устроить скандал из-за книги? Или, наоборот, чтобы сказать что-то хорошее? А может, ему просто нужна

была помощь? Впервые за долгие годы он не знал, чего хочет от этого

звонка. Он не мог просчитать его, не мог превратить в сюжет. Это был

просто звонок от человека, которого он предал.

Вибрация прекратилась. Экран погас. Тишина вернулась, но теперь

она была другой. Она звенела упущенной возможностью.

Он медленно набрал сообщение. Пальцы дрожали.

«Нидс, привет. Прости, не мог ответить. Ты как?»

11

Проект ТВЖВ

Отправил. И замер, глядя на экран. Две галочки. Сообщение

доставлено. Ответа не было. Он сидел в оглушающей тишине, и впервые

в жизни количество букв в его исходящем сообщении показалось ему

важнее качества всех его рукописей. Он ждал. И это ожидание было

самым подлинным, что он написал за последние годы.

Минуты растягивались в липкую, вязкую вечность. Он обновил чат.

Снова. И снова. Ничего. Только эти две серые галочки, как глаза мертвой

рыбы. Он представил Нидса по ту сторону экрана. Тот увидел сообщение.

Может, усмехнулся. Может, покачал головой и отложил телефон. А

может, просто не заметил. Эта неизвестность была хуже любого скандала.

Она была вакуумом, в котором его собственное «Себя» сжималось до

размеров горошины.

Марк вдруг понял, что вся его внутренняя крепость, вся его

философия «солдата» была построена на ответной реакции. На

сопротивлении мира, на обидах друзей, на их восхищении или зависти.

Он был бойцом, которому нужен был враг, реальный или вымышленный.

А сейчас врага не было. Был только молчащий телефон и пустота, которую он сам же и создал.

Пальцы снова потянулись к планшету. Он открыл пустой документ.

«Чистый лист», — подумал он с иронией. Еще час назад эти слова

звучали как манифест свободы. Теперь они казались приговором. Что он

напишет на этом листе? О чем? О величии одинокого творца? О войне с

безликим миром? Вся эта риторика рассыпалась в прах, столкнувшись с

одной-единственной неотвеченной эсэмэской.

Он начал печатать, но не рассказ. Он писал для себя, лихорадочно, пытаясь зафиксировать это новое, тошнотворное ощущение. Он писал о

человеке, который построил себе трон из чужих костей и обнаружил, что

сидеть на нем холодно и одиноко. Он писал о вампире, который, высосав

всю кровь, вдруг понял, что сам состоит из нее, и теперь медленно

истаивает, превращаясь в ничто. Это была все та же графомания, тот же

водянистый текст, но впервые за долгое время он не чувствовал презрения

к написанному. Он чувствовал ужас узнавания.

Телефон снова завибрировал. Он вздрогнул, едва не уронив планшет.

На экране светилось то же имя. «НИДС». Но на этот раз это был не

звонок. Это было сообщение. Три коротких слова.

«Книгу прочел. Позвони».

Ни упрека, ни похвалы. Просто констатация факта и приказ. И в этой

лаконичности было больше власти, чем во всех его многословных

построениях. Нидс не сдулся. Он просто ждал. Ждал, когда его бывший

друг, его подопытный кролик, его вампир, наконец, доберется до дна

своей пустоты.

Марк смотрел на эти три слова. Позвонить. Это означало выйти из-за

картонных декораций и сделать шаг навстречу. Не за материалом, не за

сюжетом, а просто так. Потому что там, на другом конце провода, был

живой человек. И этот человек, возможно, все еще считал его другом.

12

Проект ТВЖВ

Он закрыл документ на планшете, не сохранив. Впервые ему было не

жаль. Он взял телефон. Палец завис над кнопкой вызова. Количество

перешло в качество. Теперь нужно было сделать выбор: остаться

Писателем с большой буквы, запертым в своей крепости, или попытаться

снова стать человеком. Он нажал на кнопку. В трубке пошли длинные, тревожные гудки.

ПЕРИОД ПОЛУРАСПАДА

Пламя в камине нашего общего лофта жадно пожирало сухие

поленья. Когда-то мы разожгли его вместе. Я, Квоч и Нидс. Мы называли

его «очагом нашего гения». Звучало пафосно, но тогда, в самом начале, мы верили в каждое слово. Мы были творческим тандемом, триумвиратом, нерушимым союзом, который должен был перевернуть

мир. Или хотя бы наш маленький мир искусства.

Квоч был нашим двигателем. Бурлящий котел идей, он мог зажечься

от случайной фразы, от тени на стене, от мелодии из проезжающей

машины. Он генерировал концепции с такой скоростью, что мы с Нидсом

едва успевали их ловить и облекать в форму. Нидс был руками и

структурой. Скульптор по натуре, он придавал идеям Квоча плоть и

кровь, выстраивал скелет, на который я уже набрасывал нервы и кожу –

слова, образы, смыслы. Я был связующим звеном, переводчиком с языка

гениального безумия на язык гармонии.

Первые месяцы были чистой магией. Мы работали сутками, спали по

очереди на старом диване, питались кофе и энтузиазмом. Проект

рождался, дышал, рос. Мы понимали друг друга без слов. Квоч бросал на

холст хаотичные мазки, Нидс превращал их в строгую композицию, а я

писал текст, который, казалось, всегда уже существовал где-то между

этими мазками и линиями. Система работала как швейцарские часы.

Идеально отлаженный механизм.

А потом что-то щелкнуло.

Я не могу точно сказать, когда это началось. Не было ни громкой

ссоры, ни предательства. Просто однажды утром воздух в лофте стал

другим. Густым, вязким, как будто из него откачали кислород. Квоч

принес новую идею, но в его глазах не было прежнего огня. Нидс

выслушал его, кивнул, но его руки, обычно такие уверенные, двигались

вяло, без вдохновения. Я попытался написать что-то, но слова казались

чужими, мертвыми.

Это было похоже на свободное падение. Система, наш идеально

работающий тандем, стремительно неслась к краху. Мы начали спорить

по мелочам: о цвете обложки, о порядке глав, о запятой в предложении.

Раньше эти споры рождали истину, теперь они рождали только глухое

раздражение. Мы смотрели друг на друга, но больше не видели

единомышленников. Мы видели чужаков, говорящих на разных языках.

Первым сломался Квоч. Он просто перестал приходить. Сначала

ссылался на дела, потом на болезнь, а потом просто перестал отвечать на

13

ссылался на дела, потом на болезнь, а потом просто перестал отвечать на Проект ТВЖВ

звонки. Он был инициатором. Он, кто зажег этот огонь, первым же и

отвернулся от него. Я пытался понять: зачем? В чем смысл? Я писал ему

длинные сообщения, взывая к логике, к нашей общей мечте. Ответом

была тишина. Система «Я – Квоч – Нидс» потеряла свой двигатель. Она

заглохла, но еще не развалилась.

Мы с Нидсом пытались тащить проект вдвоем. Какое-то время это

даже работало, но это было уже не творчество, а реанимация. Мы

пытались искусственно поддерживать жизнь в том, что уже было мертво.

Нидс становился все более молчаливым, замкнутым. Наши встречи

превратились в мучительные сеансы молчания, прерываемые редкими, бессмысленными фразами. Я чувствовал, как слабеет последняя нить, связывающая нас. Как мы отдаляемся, становясь двумя точками в разных

вселенных.

И вот настал день, когда Нидс, не глядя мне в глаза, сказал: «Я, наверное, больше не могу. Это все… бессмысленно». Он тоже стал

инициатором. Он констатировал смерть.

Система рухнула окончательно.

Я сижу один в нашем лофте. Огонь в камине почти погас, остались

только тлеющие угли. Я смотрю на них и думаю о той невидимой

пружине. Той самой, что была внутри нашего союза. Она сработала, раскрутилась до конца и замерла. Ее задача была выполнена. Какой была

эта задача? Может, просто свести нас вместе на определенный срок? Дать

нам возможность создать что-то одно, а потом отпустить? Феномен.

Необъяснимый, вопреки здравому смыслу.

Я задаю себе вопросы, но ответчики сдали свои позиции. Они ушли

со сцены, оставив меня одного в пустом зале.

Можно, конечно, анализировать. Психология, выгорание, разные

цели. Объяснить можно все. Но проку от этого не будет. Умерла – так

умерла. Необратимость. Ходить вокруг этого трупа, нашего бывшего

товарищества, – пустая трата времени и сил. Это все равно что пытаться

согреться у потухшего камина.

История написана. Она останется в моей памяти, на страницах

незаконченного проекта, в привкусе дешевого кофе и сигаретного дыма.

Но глава окончена.

Единственный выход из тупика – движение вперед.

Я встаю. Беру с вешалки свою куртку. Окидываю взглядом лофт, ставший склепом нашей дружбы. Пора собирать свои манатки и уходить

от этой мертвечины. Уходить в новый поиск. Искать новые источники

энергии, новые огни, у которых можно будет согреться.

Я не стану долго скорбеть. Диагноз поставлен. Болезнь неизлечима.

Судьба.

Я делаю первый шаг к двери.

Пошли? Да, я уже иду.

Пока-пока, Квоч. Пока-пока, Нидс. Всем участникам прежнего союза

– пока.

14

Проект ТВЖВ

Дверь за моей спиной захлопывается, и звук эхом разносится по

опустевшему лофту. Впереди – неизвестность. И это лучше, чем

остывающий пепел прошлого.

Снаружи меня ошпаривает холодный ночной воздух. Он трезвит, прочищает легкие от застоявшейся пыли воспоминаний. Улица пуста, фонари выхватывают из темноты мокрый асфальт, отражающий их

безжизненный желтый свет. Я иду, не разбирая дороги, просто иду, чтобы

само движение стало лекарством. Шаг, еще шаг. Каждый удар ботинка об

асфальт – это точка, поставленная в конце предыдущего предложения

моей жизни.

В кармане вибрирует телефон. На секунду сердце екает – может, Нидс? Или, чем черт не шутит, Квоч? Глупая, иррациональная надежда, последний рефлекс умирающей системы. Достаю. На экране светится

незнакомый номер. Я сбрасываю вызов. Сейчас я не хочу говорить ни с

кем. Особенно с призраками.

15

Проект ТВЖВ

Мысли, которые я пытался запереть в лофте, догоняют меня, вьются

вокруг, как назойливые мошки. Что же это была за пружина? Может, это

был просто срок годности? Как у молока или консервов. На этикетке

нашего союза было написано: «Годен до…», а мы, в эйфории творчества, просто не заметили дату. Или пружина – это амбиции? Вначале они были

общими, сплетенными в тугой канат, тянувший нас вверх. А потом канат

начал расплетаться на три отдельные нити, и каждая потянула в свою

сторону. Квоч захотел чистого, беспримесного искусства, полета, который

никто не будет приземлять. Нидс, наоборот, жаждал формы, признания, материального воплощения, которое можно потрогать и продать. А я?

Чего хотел я? Я хотел, чтобы система работала. Я был клеем, который

пытался удержать вместе два противоположных полюса. Но клей высох, и

полюса оттолкнулись друг от друга с неизбежной силой.

Я останавливаюсь у витрины закрытого книжного магазина. В стекле

отражается моя фигура – одинокая, немного сутулая. Я смотрю на свое

отражение и не узнаю в нем того парня, который три года назад с

горящими глазами втаскивал в лофт старый диван. Тот парень верил в

нерушимость союзов, в вечный огонь и общую мечту. Этот, в отражении, знает цену необратимости.

Ирония в том, что наш незаконченный проект был как раз об этом. О

связях между людьми, о том, как они возникают, крепнут и распадаются.

Мы изучали это явление как ученые, препарировали его, описывали. И в

итоге сами стали идеальным подопытным материалом для собственной

теории. Мы написали книгу своей кровью, только вот финал оказался не

таким, как мы задумывали. Финал оказался разбросанными по полу

страницами и тремя авторами, которые больше никогда не соберутся

вместе для редактуры.

Я иду дальше, сворачиваю в тихий переулок. Внезапно я понимаю, что не чувствую ни злости, ни обиды. Только пустоту и странную, холодную легкость. Словно с плеч свалился тяжелый рюкзак, который я

тащил так долго, что уже сросся с ним. Рюкзак, набитый чужими

ожиданиями, угасающим энтузиазмом и ответственностью за то, что уже

нельзя было спасти.

Может, Квоч и Нидс, инициировав разрыв, оказали мне услугу? Они

первыми почувствовали трупный запах и просто вышли из комнаты, не

желая дышать миазмами. А я, по своей привычке все склеивать и чинить, оставался до последнего, пытаясь сделать мертвому искусственное

дыхание. Они были честнее. Жестоко, но честно.

Впереди за поворотом виднеется неоновая вывеска круглосуточного

бара. «Новый рассвет». Какое издевательское название. Или, наоборот, пророческое? Я толкаю тяжелую дверь и вхожу внутрь. Заказываю у

сонного бармена что-то крепкое. Первый глоток обжигает горло, но

приносит странное успокоение. Я здесь один. Никто не ждет от меня

идей, текстов, компромиссов. Система «Я» снова работает в автономном

режиме. Перезагрузка.

16

Проект ТВЖВ

Я достаю телефон и нахожу в заметках файл с названием «Проект».

Секунду колеблюсь, палец зависает над иконкой «Удалить». Стереть все.

Очистить память. Но нет. Это тоже было бы бегством. История написана, и вырывать из нее страницы – глупо. Я переименовываю файл. Теперь он

называется «Эпитафия».

Допив свой стакан, я выхожу из бара. Небо на востоке начинает едва

заметно светлеть. Новый рассвет, чтоб его. Я вдыхаю полной грудью.

Воздух все еще холодный, но в нем уже нет запаха пепла. В нем есть что-то другое. Что-то новое.

Я не знаю, куда пойду сейчас. Но я точно знаю, что иду вперед.

Пружина внутри меня, моя собственная, только начинает сжиматься для

нового прыжка.

МЕРЦАНИЕ

Алексей всегда считал себя человеком логики. Мир для него был

набором алгоритмов, пусть и бесконечно сложных. Код, который можно

взломать, если найти нужную уязвимость. И он её нашёл. Совершенно

случайно.

Всё началось с проекта по оптимизации видеопотока для новой

стриминговой платформы. Алексей писал нейросеть, которая должна

была сжимать видео без потери качества, анализируя и отсекая «лишние»

пиксели, незаметные человеческому глазу. Ночью, отлаживая очередной

баг, он запустил свой алгоритм на случайной записи с уличной камеры

наблюдения. И замер.

На экране, среди серой толпы, спешащей по своим делам, несколько

фигур мерцали. Не как помехи, а как… сбой рендеринга в плохой

видеоигре. Их контуры на доли секунды распадались на зелёноватую

цифровую рябь, а потом снова собирались в привычные человеческие

образы. Алексей протёр глаза, перезапустил скрипт. Эффект повторился.

Он прогнал через свою программу записи теледебатов. Политики, крупные бизнесмены, медийные лица — многие из них «мерцали».

Особенно в моменты сильных эмоций или резких движений. Словно их

человеческая оболочка, их «скин», с трудом поспевал за истинной

сущностью.

Мир рухнул в одночасье. Теории заговора, которые он всегда считал

бредом для сумасшедших, обрели пугающую, пиксельную плоть.

Рептилоиды. Он смеялся над этим словом. Теперь оно застряло в горле

ледяным комком. Они здесь. Они правят. Они носят человеческие лица, как маски.

Но самый страшный удар ждал его дома.

Лена встретила его в прихожей. Её улыбка, всегда казавшаяся ему

солнцем, теперь выглядела натянутой, выверенной. Её объятия, в которых

он тонул, ощущались как захват. Он смотрел на неё и видел только код.

Идеальный, без единого сбоя.

— Лёш, ты чего такой? — её голос, бархатный и родной, прозвучал

17

— Лёш, ты чего такой? — её голос, бархатный и родной, прозвучал Проект ТВЖВ

фальшиво. — Случилось что-то на работе?

Он пробормотал что-то про усталость и прошёл на кухню. Его руки

дрожали. Он налил себе воды, стараясь не смотреть на неё. Но боковым

зрением он видел её движения — плавные, хищные, неестественно

грациозные.

Ночью он не спал. Лежал рядом, чувствуя её ровное, размеренное

дыхание, и думал. Три года. Три года они были вместе. Неужели всё это

было ложью? Каждое слово, каждый поцелуй, каждый взгляд — всё это

было частью маскарада?

Он

вспомнил

их

первую

встречу.

Конференция

по

кибербезопасности. Она подошла к нему сама, задала какой-то умный

вопрос про его доклад. Он был очарован её интеллектом, её красотой, её

странными, завораживающими глазами с вертикальными зрачками, которые он списывал на необычные линзы. Господи, какой же он был

идиот.

Под утро, когда серый рассвет едва пробивался сквозь шторы, он

решился. Тихо встал, взял с рабочего стола старенькую веб-камеру и

подключил её к ноутбуку. Направил объектив на спящую Лену и запустил

свой скрипт.

Экран ноутбука ожил. Изображение Лены было стабильным.

Никакого мерцания. Алексей почувствовал укол стыда. Может, он сходит

с ума? Паранойя?

И тут она во сне пошевелилась. Резко дёрнула плечом, и на одну

сотую секунды её лицо исказилось. Программа поймала этот момент.

Идеально гладкая кожа на её щеке на миг покрылась мелкой зелёной

чешуёй. Глаз, скрытый веком, на долю секунды стал огромным, жёлтым, с

вертикальным зрачком.

Алексей отшатнулся от экрана, едва не вскрикнув. Это было

доказательство. Холодное, неопровержимое.

В этот момент Лена открыла глаза. Но это были не её глаза. Не глаза

той девушки, которую он любил. Это были древние, холодные, нечеловеческие глаза, полные безразличного знания. Она смотрела не на

него, а сквозь него.

— Ты всё испортил, Алексей, — её голос был ровным, без тени

эмоций. Это был уже не голос Лены. — Такой хороший алгоритм. Мы

собирались его купить.

Она медленно села на кровати. Её человеческая оболочка начала

мерцать всё сильнее, как плохая голограмма. Сквозь кожу проступали

контуры высокого, тонкого существа.

— Кто… кто вы? — прошептал он, пятясь к двери.

— Мы — порядок. Мы — пастухи. А вы — наше беспокойное, саморазрушительное стадо, — существо, которое было Леной, склонило

голову набок. Движение было птичьим, хищным. — Ты заглянул за

кулисы, программист. Таких, как ты, убирают. Но ты был… интересен.

Твои эмоции, твоя привязанность. Это было любопытно изучать.

18

Проект ТВЖВ

Она встала с кровати. Её «скин» почти полностью осыпался, обнажая

серо-зелёную чешуйчатую кожу. Длинные пальцы с когтями. Безгубый

рот.

— Что тебе было нужно от меня? — в голосе Алексея звенел ужас и

разбитое сердце.

— Данные. Ты — аномалия. Твой мозг работает иначе. Мы хотели

понять как. И почти поняли. А ещё… — она сделала шаг к нему, и её

истинное лицо на миг исказилось чем-то похожим на сожаление. — Мне

было с тобой хорошо, Лёша. По-своему. Это тоже ценные данные.

Алексей понял, что дверь заперта. Он был в ловушке. В ловушке с

существом, которое три года притворялось его любовью. Его мир, построенный на логике и коде, рассыпался в прах. Остался только

первобытный страх и один-единственный, последний вопрос, который он

успел задать, прежде чем она прыгнула:

— Это всё… было неправдой?

Ответом ему было лишь холодное мерцание её нечеловеческих глаз.

19

Проект ТВЖВ

Ответом ему было лишь холодное мерцание её нечеловеческих глаз.

Прыжок был молниеносным, нечеловечески быстрым. Алексей

инстинктивно вскинул перед собой ноутбук — единственное, что было в

руках. Удар пришёлся по экрану. Раздался треск пластика и хруст

матрицы. Существо, бывшее Леной, отшатнулось, на миг ослеплённое

вспышкой короткого замыкания. Это дало ему секунду.

Он не думал. Тело действовало само. Рывок в сторону, к окну. Рука

нащупала тяжёлую настольную лампу с мраморным основанием. Он

развернулся, замахнувшись. Существо уже оправилось, его длинные

конечности собирались в новую пружину для атаки. Алексей швырнул

лампу. Она попала твари в плечо. Раздался сухой, щёлкающий звук, и

существо с шипением повалилось на бок, его рука неестественно

вывернулась.

Алексей бросился к двери. Замок. Ключ в замке. Он судорожно

повернул его дважды, вырвал из скважины и выскочил в коридор, захлопнув за собой дверь. Из-за неё донёсся яростный, неземной визг.

Босиком, в одной футболке и пижамных штанах, он нёсся по

лестнице вниз. Третий этаж, второй, первый… Он не стал вызывать лифт, не стал даже думать о том, чтобы схватить ключи от машины. Его мозг, привыкший к алгоритмам, сейчас работал на простейшей программе:

«Беги».

Вылетев на улицу, в промозглый предрассветный воздух, он на

мгновение замер. Куда? Куда бежать, когда весь мир — их сцена, а люди

— лишь массовка? Он огляделся. Дворник в оранжевом жилете мёл

тротуар. Ранний прохожий выгуливал собаку. Они «мерцали»? Он не знал.

У него больше не было его программы, его «детектора лжи».

Из подъезда донёсся звук выбиваемой двери.

Алексей рванул через дорогу, едва не попав под колёса сонной

службы доставки. Он бежал по улицам, которые ещё вчера казались ему

родными и безопасными. Теперь каждый взгляд прохожего казался ему