Новый нуар

@biblioclub: Издание зарегистрировано ИД «Директ-Медиа» в российских и международных сервисах книгоиздательской продукции: РИНЦ, DataCite (DOI), Книжной палате РФ

© Н. Колокольчиков, 2024

© Издательство «Алетейя» (СПб.), 2024

Пролог

В эмпиреях

…и их шаги навсегда теряются в тени ветра.

Боже мой, как же хорошо, когда ничего не болит! А ведь казалось, что это невозможно, что так просто не бывает. Оказывается, возможно!

Со всех сторон обдувает свежим ветерком, можно поворачиваться, подставляя то бок, то спину. Кажется, голый, хотя не очень понятно. Эта бесплотность приятна, но и раздражает; наверное, с непривычки. Во всяком случае, погоды больше никакой нет.

И еще ощущение необыкновенной легкости, простирающегося вокруг бесконечного времени, предвосхищение необъятных возможностей, – но это все впереди. Конечно, странно немножко…

Колокольчиков, как будто, наблюдал теперь за всем тысячью глаз. Не то, чтобы научился летать, но находился во многих местах одновременно. Попросту везде. И одновременно нигде. Не очень ясно, как нужно повернуться, чтобы лучше все видеть и слышать. Со временем разберемся.

Он помнил: это началось, когда внутренняя жизнь начала постепенно становиться важнее внешней. Колокольчиков поначалу страдал – боялся оторваться от этой самой внешней жизни. Ведь кто его знает, что будет потом… Но все произошло как-то само собой. И ничего! В смысле, ничего страшного…

На самом деле, это как учить иностранный язык: нужно полностью в него погрузиться. Но боишься оторваться от родной речи, будто можешь ее забыть. И в результате спотыкаешься и запинаешься в этом самом иностранном языке, как убогий троечник. Или как писать роман: нужно бы полностью уйти в придуманный сюжет, но боишься, что не сможешь вернуться в реальную жизнь…

А теперь пришло внутреннее спокойствие, уверенность, что ни о чем не надо тревожиться. Словно, избавился от нервной болезни, от мучительного стресса, и было даже как-то не по себе – слишком уж все было хорошо. И никуда не хотелось возвращаться.

Мучившие всю жизнь демоны исчезли, в душе воцарился абсолютный покой, и стало очевидно: то, что есть сейчас, будет всегда.

«Будто, это и не я вовсе, – думал иногда Колокольчиков. – Точно, это не я. А где же я тогда?» Напрягшись, он не без труда различал в полумраке контуры лежащей на полу в неестественной позе фигуры с чужим лицом и с пятном запекшейся крови возле головы.

Раньше всегда что-то раздражало: кололо в боку, жал ботинок, цеплялся за одежду неподстриженный ноготь. Теперь жизнь от всего этого очистилась, и он знал, что это навсегда. Не нужно больше ни на кого оглядываться, стараться не ляпнуть лишнего, думать о том, застегнута ли ширинка. Все это облетело, как сухие листья с дерева, и можно было наконец полностью отдаться вещам настоящим.

Но кое-что осталось по-прежнему. Например, когда Колокольчиков закрывал глаза, то в темноте сразу открывались тысячи других глаз, которые неотрывно за ним следили. Выражение их было разным, но обычно недобрым – от равнодушия до злорадства. Но сделать ему они все равно уже ничего не могли.

Теперь он, кажется, окончательно ушел в себя, но удивительным образом остался и в той жизни, в которой был прежде. А она, жизнь, продолжалась, как будто ничего и не случилось.

«Интересно, так со всеми бывает?» – спрашивал себя иногда Колокольчиков. Ответ приходил сам собой: «А какое мне дело?»

Глава 1

Ночной пассажир

За рулем «Ситроена-Пикассо» Василика рулил по 7-му округу Парижа. На ночных улицах было безлюдно, и он никуда не спешил. Поздний час, моросивший дождь и отблески разноцветных реклам на мокром асфальте наводили меланхолию.

Василика, однако, был человеком действия и этого не любил. Задумчивость, уныние, грусть – все это ему представлялось чем-то вроде болезни. Поэтому, когда он увидел на перекрестке мужчину в длинном пальто, который помахал ему рукой, то сразу встряхнулся и плавно причалил к тротуару. Ведь Василика был парижским таксистом.

Мужчина открыл заднюю дверь, рухнул на сидение и буркнул:

– Площадь Бурбонского дворца…

Затем вытащил из портфеля какие-то бумаги и принялся их перелистывать. Василика поднял брови, но ничего не сказал и тронул машину с места. Ехали по Университетской улице в полном молчании. Оказавшись на площади, Василика остановил машину. Пассажир выбрался наружу, сунул ему синюю бумажку в 20 евро и сказал:

– Подожди меня здесь… Минут двадцать.

Василика смотрел на удалявшуюся фигуру с развевавшимися полами черного пальто и колебался. Он совершенно не был обязан его ждать. И вообще, во Франции пассажиры так себя с таксистами не ведут. С другой же стороны, делать ему было нечего, а лишний заработок не помешает. Так что Василика развернул машину и занял место на пустой парковке.

В ожидании он принялся разглядывать мраморную скульптуру Жан-Жака Фешера, изображавшую Конституцию в лавровом венке и с золотым жезлом. Прямо перед ним стоял дворец, где заседала Национальная ассамблея, а вокруг были многочисленные здания, составлявшие парламентский комплекс, среди которых и скрылся его пассажир.

Действительно, через четверть часа мужчина в пальто вынырнул из тени и пересек площадь, помахивая портфелем. Он сел в машину и заметно повеселевшим голосом сказал:

– Ну а теперь, – площадь Йена.

Василика повернул ключ и поехал в сторону Сены. Набережная д’Орсэ, Дом Инвалидов, мост Альма – вот и площадь Йена.

– Отсюда на авеню президента Вильсона, – скомандовал пассажир.

Василика объехал конную статую Джорджа Вашингтона, но остановился перед въездом на авеню.

– Здесь закрыто движение, месье, – объяснил он. – Палатки ставят, завтра субботний рынок.

– Ну ладно, я здесь выйду, – благодушно сказал мужчина и протянул оранжевую бумажку в 50 евро. Когда, однако, Василика попытался ее взять, то обнаружил, что пассажир не выпускает банкноту из пальцев, и, нахмурившись, взглянул на него.

– Вопрос! – сказал мужчина. – Ты можешь меня в Страсбург отвезти?

– Когда?

– В воскресенье.

– Почему нет, месье? – ответил после недолгого раздумья Василика. – 800 евро.

– Договорились! – сказал пассажир, выпуская из пальцев бумажку. – Тогда в 11 часов на этом месте.

Глава 2

Счастливое детство

Память работает как-то странно. Точнее сказать, вообще никак не работает. Возникают отдельные, бессвязные фразы и картинки из прошлого. И все. Чтобы превратить эту мешанину в нечто осмысленное, нужна изрядная доля воображения, а, может быть, и фантазии.

Помочь что-то вспомнить могут старые фотографии, письма или дневники, если они, конечно, есть. Это отдельный повод удивиться: смотришь на эти снимки, листаешь эти страницы и – ничего! Совсем ничего. Просто это не ты. Какой-то ребенок в вязаной шапочке смотрит в объектив фотоаппарата. Причем тут ты? Или читаешь записанные собственной рукой мысли и не узнаешь их. Чужие мысли, это не ты писал.

Обычно книжки о детстве это – выдумки взрослых о детстве. А на самом деле? Самое раннее воспоминание это – тазик, в котором Колокольчикова купала мама. Хорошо помнил очертания отколовшегося кусочка белой эмали на краю тазика и плававшую в нем пластмассовую утку с облезшей краской.

Потом – выцветший тканый коврик с тремя богатырями над его деревянной кроватью на колесиках. Маленький Колокольчиков раскачивал кровать, выталкивал на середину комнаты и катался на ней взад-вперед к возмущению/восхищению родителей.

У Колокольчиковых была комната в коммунальной квартире четырехэтажного дома в подмосковном железнодорожном поселке. В квартире жили три семьи – у каждой по комнате. Кухня, ванная и уборная – общие. Другие жили в бараках и даже в отцепленных вагонах, стоявших на запасных путях в депо за железной дорогой. В поселке была конюшня, где стояла унылая лошадь и приятно пахло сеном.

По утрам Колокольчиков выходил через кухню на балкон. Воздух был прохладно-свежим, солнце – празднично-ярким. Он стоял, положив руки на каменные перила, и смотрел на проезжавшие электрички. Пассажиры сидели на полу в дверях с болтающимися створками, свесив вниз ноги, и даже на крышах вагонов – предтечи нынешних зацеперов. Было весело.

Смутно помнилось, как, гуляя по вечерам с мамой около дома, собирал в мокрой траве маленьких лягушек и складывал их в кузов игрушечного железного грузовика. Потом бежал по асфальтированной дорожке, с грохотом волоча за собой грузовик на веревке, а испуганные лягушки с кваканьем прыгали в разные стороны, приводя Колокольчикова в неописуемый восторг.

Иногда по поселку проезжал цыган-тряпичник на запряженной лошадью телеге. Ребята тащили из дома старую одежду или посуду, а он взамен доставал из деревянного ящика на замке леденцовые петушки на палочке или разноцветные мячики на резинке. Все мечтали об оловянном пугаче, громко стрелявшем пороховыми пробками, однако его можно было получить только за деньги.

В местном магазине продавались две шоколадки – дорогая «Миньон» и подешевле «Соевый с арахисом». Колокольчиков предпочитал «Соевый», потому что «Миньон» была горькой. Чаще всего, однако, обходился купленным в аптеке гематогеном. Понятно, не было денег.

А еще в аптеке покупали песочные часы. Выходили на улицу и становились кругом. Один из ребят осторожно брал клепсидру за верхнюю часть и разжимал пальцы над асфальтом. Предмет падал вертикально, при ударе об асфальт хрупкое стекло рассыпалось, а верхняя и нижняя деревянные крышки складывались вместе и оставались лежать на небольшой горке мелкого стеклянного песка. Все завороженно смотрели, пытаясь, видимо, найти в загадочном зрелище некий смысл. Потом молча шли дальше, ничуть не жалея о потраченных деньгах.

Дома ели картофельный суп, гречневую кашу, «хрущевские» котлеты с хрустящей корочкой по 60 копеек за десяток. На 1 мая или 7 ноября на столе появлялись селедка с луком и подсолнечным маслом, винегрет из свеклы с солеными огурцами, вино и водка. А мама душилась «Красной Москвой», тяжелый запах которой нос Колокольчикова запомнил на всю жизнь.

Однажды Колокольчиков за что-то обиделся на маму, ушел в комнату к соседке и сказал: «Тетя Тоня, я теперь буду жить у вас». И занялся своими делами. Тетя Тоня, конечно, удивилась, накормила Колокольчикова, переговорила тишком с его мамой, а вечером мягко объяснила ему, что спать нужно все-таки идти домой. Колокольчиков не стал спорить и вернулся к родителям. Никто об этом больше не говорил.

Однажды в дверь позвонили. Незнакомая женщина спросила отца.

Колокольчиков сказал, что его нет дома. Женщина постояла, потом неприятно улыбнулась и сказала:

– А ты знаешь, что он не настоящий твой отец? Настоящий…

– Ничего такого не знаю, – сказал Колокольчиков, стараясь говорить как можно грубее, и закрыл дверь.

Вечером рассказал об этом маме. Глаза у нее сделались совсем злыми.

– Вот стерва! – процедила сквозь зубы. – Ну, я ей устрою.

Характер у мамы был неустойчивый: порывы нежности сменялись приступами гнева, как будто Колокольчиков был взрослый. Любила его, как умела. Со всем этим как-то уживалась житейская мудрость, душевная отзывчивость. Колокольчиков смутно отдавал себе отчет, что иногда мешает ей жить, не очень понимал, что ему делать, чувствовал себя одиноким и обижался.

Возле дома был палисадник с кустами акации. Здесь было хорошо играть в прятки, и однажды Колокольчиков сидел за кустом с маленькой Леной. А потом к нему вдруг подошла большая девочка, которая уже училась в школе, и глумливо сказала: «А вот я расскажу родителям, чем ты с ней там занимался…» Колокольчиков ничем таким не занимался и даже не понял, что она хочет сказать, но почему-то испугался.

Глава 3

Румынский Гаврош

Когда-то беспризорник Василика вместе с другими бездомными пацанами жил в бухарестском канализационном коллекторе. Деньги, которые он собирал, играя возле рынка на расстроенном аккордеоне, у него отбирали взрослые бродяги. Вечно голодный он, как и его сверстники, все чаще подносил ко рту желтый целлофановый пакет с надписью «Ауролак» и жадно вдыхал эфирные пары, привыкая постепенно к сладкому головокружению.

21 декабря 1989 года, когда в Бухаресте вспыхнули беспорядки, Василика сорвал со здания почтамта трехцветный флаг с гербом, обмотал его вокруг пояса и во все горло заорал: «Долой тирана!» Маленького бродяжку сфотографировали французские журналисты, а снимок с эффектной подписью «Румынский Гаврош» украсил обложку журнала «Paris Match». Так о Василике узнал мир.

Василика остался с французами – помогал таскать тяжелую фотоаппаратуру, водил на экскурсии в цыганский квартал Ферентарь, знакомил с колоритными персонажами бухарестского дна. Французы щелкали фотоаппаратами и платили долларами – все были довольны. Василика смотрел на них и пытался представить себе, что где-то есть другой мир, совсем не похожий на тот, в котором он живет.

Прошли зимние праздники, приближался срок отъезда новых друзей, и Василика изо всех сил старался быть полезным. Французы все понимали и улыбались. После того, как багаж был загружен в минивэн, Пьер подмигнул Василике и кивнул в сторону машины. Уговаривать не пришлось: он мгновенно шмыгнул внутрь и залег за баулами с камерами, штативами, объективами.

Границы тогда, по сути, не было, и к вечеру минивэн уже оказался в Венгрии, на аэродроме, где было много французских военных в камуфляже. Французы договаривались о чем-то между собой, а Василика усердно помогал переносить сумки из машины в самолет. Потом – несколько часов полета, во время которых Василика сидел среди французов на дощатом полу в грузовом отделении, и посадка на аэродроме в Вилакубле.

Светало. Французы прощались, и по спине у Василики пробежал холодок. Пьер положил ему руку на плечо и повел к машине. По дороге Василика смотрел на мелькавшие за окном ухоженные поля и дрожал. Меньше, чем через час они были в городе. Возле площади Италии Пьер заехал во двор и припарковался. В холостяцкой квартире он сначала отвел Василику в ванную, потом уложил на диване под пледом, а сам скрылся в спальне. Заснуть Василика в эту ночь так и не смог.

Глава 4

Честное пионерское!

Колокольчиков пошел в школу. Вспоминается игра в пинг-понг и поездки на велосипеде летом, лыжные вылазки и походы на каток зимой. Колокольчиков сменил коньки с «фигурных», у которых на передке лезвия были зубцы, на «канадки» с закругленным передком. На катке по привычке оттолкнулся носком и, понятно, грохнулся головой об лед. Однокашники привели его домой, а напугавшаяся мама присыпала стрептоцидом и заклеила пластырем разбитую бровь. Потом Колокольчиков увидел на столе какие-то пакеты и спросил, что это такое. «Подарки», – ответила удивленно мама. «Какие еще подарки?», – разозлился Колокольчиков, чувствуя какую-то пустоту в голове. «Да ты что, Коля, у тебя же день рождения!», – совсем испугалась мама. Колокольчиков ничего не помнил. Вообще ничего. Мама уложила его в постель и вызвала доктора. Диагноз – сотрясение мозга, лечение – покой. Через неделю всё вспомнилось.

Поезд выехал из туннеля на метромост, и вагон залил дневной свет. В больших окнах были видны Москва-река и Ленинские горы с остатками снега на бурых склонах. Колокольчиков вышел на «Юго-Западной» и зашагал по улице вдоль забора, за которым была какая-то стройка. Вошел в подъезд и нажал кнопку звонка у одной из квартир на первом этаже.

Здесь жил старенький журналист из газеты «64», у которого по вечерам собиралась компания из шахматного клуба на Гоголевском бульваре. Каким-то образом в нее попала и мама Колокольчикова, которая брала его с собой. Взрослые болтали, выпивали, играли в карты, а Колокольчиков листал книжки, ел салат «Оливье», бродил по квартире.

У журналиста был сын Саша – беззаботный и самоуверенный мужчина лет тридцати. Мама, похоже, была к нему неравнодушна, но взаимности не получала, и поэтому Колокольчиков испытывал к Саше смутную неприязнь.

Дверь открылась, и на пороге появился Саша, который, увидев Колокольчикова, поднял брови. Мальчику совершенно нечего было здесь делать одному. Все же прошли в квартиру, и, не снимая куртки, Колокольчиков сел на стул.

– Вот, – сказал он глухим от волнения голосом. – Извините. Мне спросить некого…

Сидевший напротив Саша смотрел настороженно. Вероятно, опасался, что речь пойдет о маме.

– В общем, вот что… Я не понимаю… Все вокруг говорят одно, в школе там, в книжках… Надо, мол, дружить, всем помогать… А на самом деле все не так. В жизни, то есть… Никому ни до кого нет дела. Каждый за себя. В общем, получается, что кругом вранье. Говорят одно, а делают другое… В общем… Кому верить?

От неожиданности у Саши расширились глаза. И отлегло на душе. Он не умел разговаривать с детьми и опускаться до уровня мальчишки не собирался. А отмахнуться было совестно.

– Ну, конечно, верить книжкам нельзя, – сказал он как-то просто. – В жизни все по-другому. Ты потом поймешь…

Саша замолчал, не желая, видимо, говорить лишнего: кто его знает, какие выводы сделает подросток.

– Так, – сказал сухо Колокольчиков, у которого от напряжения гудела голова. – Я понял. Спасибо. Ну, я пойду.

Саша закрыл за ним дверь. Колокольчиков вышел на крыльцо и, оглядываясь вокруг, глубоко вдохнул грудью сырой весенний воздух.

Учебой Колокольчиков себя не обременял – зачитывался дома «Тремя мушкетерами», ходил в кино в подвальном агитпункте на «Королеву Шантеклера». В результате получил аттестат с «тройками».

Перед выпускным вечером закопали с приятелями под кустами у шоссе несколько бутылок портвейна «777». Когда начались танцы, пошли выпить, но в темноте никак не могли найти спрятанное вино. А тут еще пришли выпускники из параллельного класса, которые тоже зарыли бутылки где-то в этих кустах, и пришлось выяснять отношения.

Глава 5

Золоченая клетка

Утром они вышли на улицу и позавтракали в квартальном кафе. Василика смотрел вокруг во все глаза. Потом сели в машину и приехали в префектуру. Там Василика долго сидел на стуле в длинном коридоре и слушал, как Пьер громко спорил с чиновником в кабинете. Потом его позвали внутрь. Сидевший за столом француз с усами щеточкой посмотрел на него внимательно, потом спросил что-то. Василика ответил наугад, наверное, невпопад. Потом снова долго ждал в коридоре. Подмывало бросить все и уйти. Но куда? От этого бессилия его буквально мутило.

Наконец, Пьер с бумагами в руках вышел из кабинета. Они приехали в парк и зашли в ресторан-стекляшку, где сели за стол. Поели, и Пьер сказал примерно следующее:

– Ну вот, смотри! Завтра я отвезу тебя в школу-интернат в Вильбон-сюр-Иветт. Здесь у меня письмо из префектуры, ты включен в специальную программу для беженцев, – он кивнул на портфель. – Там у тебя будет все, что нужно. Через некоторое время получишь вид на жительство. Выучишь язык, освоишь профессию, будешь жить во Франции. Я не знаю, понимаешь ли ты, что это для тебя большая удача. Многие добиваются этого годами. Тебе повезло. Ты поймешь позднее. А повезло вот почему, – и он достал из портфеля журнал с фотографией Василики на обложке и помахал им. – Конечно, поначалу будет трудно, придется набраться терпения… Ну, а если не хочешь, можем поехать в посольство, скажем, что ты спрятался в багаже, и они отправят тебя домой… Это очень легко.

Василика понял, что решается его судьба, и не знал, что делать. Все вокруг было чистое, светлое, красивое, но – чужое. А там… Там все было, как было, но – свое. Там он был как рыба в воде, а здесь не знал, как шагнуть правильно. А главное, – все произошло так быстро, так неожиданно… И тут Василика представил бухарестский коллектор с запахом гнилой воды и крыс, где он каждую ночь засыпал в грязной ветоши, и не раздумывая больше выпалил:

– Я согласен!

В интернате Василике не понравилось. Все там было расписано по часам – от подъема до отбоя, а директрису – пожилую француженку с платиновым шиньоном – заботило только скрупулезное соблюдение этого распорядка. Да, теперь у Василики было трехразовое питание и чистая постель, был даже учитель французского, но все равно он чувствовал себя как в тюрьме. Другие воспитанники с непонятной интонацией – то ли сочувственной, то ли насмешливой – звали его «жертвой коммунизма» и «героем революции». Местные драчуны попытались было опустить Василику, но получили жесткий отпор. Французы драться совсем не умели, а для него уличные потасовки были развлечением. В результате Василика приобрел авторитет, но остался в полном одиночестве. Tout seul[1].

Однажды в интернат приехала группа важных французов в темных костюмах.

Они зашли в кабинет директрисы, и туда по одному стали вызывать воспитанников. Василика без стеснения разглядывал гостей, и особенно ему не понравился один из них – наглый, жирный и красный как индюк.

Вечером к Василике подошел один из воспитанников и сказал с подковыркой:

– Ну что, опять повезло, герой революции!?

Василика не понял, и тот объяснил, что индюк был миллионером, который приехал, чтобы усыновить подростка, и, вроде бы, выбор остановился на Василике…

Глава 6

Студенты

Когда Колокольчиков поступил на журфак МГУ, маму спрашивали, сколько она заплатила. Мама возмущенно фыркала, удивляясь про себя удаче сына. Колокольчиков же и сам не очень понимал, что произошло, – просто плыл по течению.

На самом деле журфак получился случайно. После школы Колокольчиков не мог определиться с вузом – не был готов. Логично было бы взять паузу. Но какая пауза, если уже через полгода заберут в армию!? И тогда Колокольчиков, не раздумывая, подал документы на журфак, полагая, что не будет там сильно обременен науками и получит необходимую передышку для того, чтобы окончательно сориентироваться в жизни. А там будет видно. Вступительные экзамены пришел сдавать, понадеявшись на русский авось, который на этот раз, как ни странно, не подвел.

О московских студенческих годах Колокольчиков хранил в общем-то приятные воспоминания. За исключением нудных семинаров по «Теории и практике партийной советской печати». Старался жить именно такой жизнью, какой, по его представлениям, должна была быть жизнь студента. Романтической!

Главными были, конечно же, не лекции в Ленинской и Коммунистической аудиториях в доме на Моховой, а вечера в московских кафе – «Метелица», «Лира» и «Космос». Часами стояли в очередях в Театре имени Моссовета и Театре сатиры за невыкупленной бронью. Проводили бессонные ночи в чужих квартирах, где не столько выпивали и танцевали, сколько спорили до умопомрачения… Большей частью, о вечных вопросах. Иногда до начала занятий, в утренних сумерках шли на первый сеанс в бассейн на Кропоткинской, где теперь стоит Храм Христа Спасителя, и плавали зимой в облаке пахнущего хлоркой пара.

Зимой зашли втроем во двор в Столешниковом переулке. Замерзшими ладонями сгребли снег со скамейки, поставили бутылку «Нежинской рябины на коньяке», разложили треугольные плавленые сырки. Все вокруг было белым, колючим, искрящимся. По очереди прикладывались к бутылке, топтались из-за мороза, обменивались какими-то словами. Необыкновенно уютный московский двор с заснеженными деревьями и сугробами, волшебный голубой свет из окон в домах вокруг, острое ощущение молодости…

Почти все будущие журналисты почему-то мечтали стать писателями и время от времени читали друг другу свои сочинения. Воображали себя то ли поэтами-гусарами пушкинской поры, то ли декадентами серебряного века. Однажды перед семинаром приятель Колокольчикова продекламировал ему свой последний стихотворный опус. Самолюбивый Колокольчиков сказал в ответ что-то вроде:

– Подумаешь! Так каждый может…

– Да? – сказал задетый приятель. – Ну попробуй!

Колокольчиков взял шариковую ручку и нацарапал на лежавшем на столе бланке библиотечного требования:

Приятель прочитал, молча посмотрел на Колокольчикова и ушел.