Как тебя зовут? Азбука любви

А

Amantium irae amoris integratio*

(Гнев влюблённых – возобновление любви)

Время остановилось. И тайная лёгкость пронзила сердце смарагдовой стрелой богини Нейт. Любовь, прежде пойманная в сети времени и блуждавшая по его коридорам, вернулась и легла у моего порога. Что же это было? Волшебство? Истина? Или наваждение избалованного сознания, способного на любые фокусы?

Ответ я знал: и то, и другое, и третье.

Она лежала в моей постели, божественная в своей наготе и курила сигарету. Я не любил, когда курят в постели, но ей отказать не смог.

– О чем ты задумался? – спросила она.

– Ни о чем, – ответил я. – Просто лежу и смотрю на тебя.

Она выдохнула дым и усмехнулась. Поняла, что мои мысли где-то далеко. Хотя на самом деле – нигде. Потому что время остановилось, легло пылью под ноги. И это была долгожданная пауза. Мгновения настоящего блаженства, когда любовь и свобода, помноженные друг на друга, всюду.

– Если ты меня больше не хочешь, то я, пожалуй, пойду домой, – сказала она.

– С чего ты взяла? – спросил я.

– О чем ты все-таки думаешь? Ты меня с кем-то сравниваешь?

– Не угадала.

– А я не собираюсь угадывать, сейчас оденусь и уйду.

– Куда?

– Куда-нибудь.

– Не уходи, – я привлёк её к себе. – Давай еще полежим. Так хорошо просто лежать и не чувствовать времени.

Она тихо утробно засмеялась и прижалась.

– Только не надо меня ни с кем сравнивать? – прошептала она в самое ухо, от чего по моему телу побежали горячие волны.

Вам не приходилось читать трактат «О любовном бешенстве» Андрея Французского»? Нет, жаль. Да и мне не приходилось, на полке лежала лишь иллюстрация гравюры с обложки первого издания. Но стоило только представить, о чем там речь, и орган любовного бешенства сразу расправлялся, как поднятый на ветру стяг, и крепчал, как китовый ус. Задыхаясь от желания, я теребил штаны и не находил себе места.

И вот наступило утро, с которого не надо было ничего представлять, любовь лежала со мной под одним одеялом и крепко прижималась горячими грудками. Нам было хорошо вместе, бесконечные любовные etourderie* (шалости) сводили с ума.

Мы не выходили из квартиры уже несколько дней и могли не выходить еще столько же. Я не находил слов и только мычал от удовольствия. А что тут скажешь? Вряд ли существует хоть одно слово, способное вместить в себя все радости любви. Имя Бога? Да, но ведь это имя Бога. И его не зовут, когда любят телами. Он сам постучится, когда будет нужно.

– Ты что-то пишешь? – спросила она вчера, увидев разбросанные по полу страницы рукописи.

– Да, немного.

– И о чем?

– Так, обо всем. Странные истории, больше рассуждения. В литературе это называется «поток сознания».

– Рассуждения о чем?

– Хм, наверное, о растревоженных чувствах и об огромном желании, чтобы жизнь была жизнью.

– Поступай в жизни проще, – проговорила она, развалившись на кровати и сверкая голыми ягодицами, – никогда не старайся кого-то удивить. Пустота лишь раздражается на беспомощные заклинания. Не надо подбирать большую связку ключей к тайнам. Всего лишь настройся на их волну и почувствуй миг соприкосновения их с тобой. Они сами подскажут решение. Вот и всё.

Она умела сказать так, что потом вроде и не нужно было ничего говорить. До неё мой взор блуждал по миру в поисках любви, словно глядя в перископ, поднятый со дна океана. Во всех направлениях, в каждом закоулке я вынюхивал чудо любви. И вот встретил её. Глотнул любви и понял, что теперь не смогу утолить жажду, пока она сама не сглотнёт меня. В чем-то мне повезло, а в чем-то я оказался в очень рискованном положении.

– Тебе не казалось, что любовь по-настоящему волнует, пока касается наших обнажённых тел, пока в них царит молодость и свежесть? – спросила она, трогая языком мой пупок.

– Нет, я так не думаю, – не согласился я. – Конечно, любовь сохнет, как печальный пирог, если её не с кем делить. Но ведь она суть всего живого.

– Любовь, пироги, морковь, – усмехнулась она, уже стараясь укусить пупок. – И что ты еще можешь сказать о любви?

– Хочу написать историю о любви, – сказал я.

– О любви? – не удивилась она и лизнула пупок.

– Ага, о любви, и чтобы героиня была обязательно шлюхой.

– Почему шлюхой? – она взглянула мне в глаза.

– Просто в моей голове вертится одна мысль.

– Какая мысль?

– О шлюхах.

– Что о шлюхах?

– В объятиях героя должна лежать шлюха.

– Какого героя?

– Любого. В данном случае моей истории. Шлюха, достойная настоящей любви. Она устала, облазила невероятное количество штанов, она хочет отдохнуть на плече самого близкого человека. Человека, который, как и она, гонялся по миру за призраком свободы. И вдруг увидел эту свободу в её глазах, нащупал в её чреве. Они оба побывали в выгребной яме жизни, наглотались дерьма. Пришла пора обрести чудо друг друга. И они найдут. Другой вопрос – надолго ли? Хочется сказать: навсегда. Может, это и возможно, если шлюха не слишком увлечена выпивкой. Тогда она будет для героя, как ангел. Ангельская шлюха, неплохо, а? Пусть шлюха по началу пьёт, но не до умопомрачения. Ведь совсем непьющая шлюха – это даже неприлично. Шлюха и герой – идеальная пара. Герой и сам в душе потаскушка, только это скрыто за его голодным волчьим взглядом.

Я перевёл дух, отхлебнул вина из бутылки, стоявшей у кровати. И продолжил:

– Представь, что может произойти с таким героем, если он свяжется с невинной девицей, чьё знание о жизни заканчивается там, где начинается. Возможно, конечно, герой и сделает из девушки честную шлюху. Но скорее, кончится по-другому, она будет близка к тому, чтобы сделать из героя слезливого пастушка. Поживут, намаются, словно накатав хлебных шариков, и разбегутся. Вернее, сбежит герой, а девушка останется с разбитым сердцем. Упаси боже, связывать героя с такой пассией. Хотя, конечно, и здесь найдётся место для неожиданного финала. Но всё же я предпочитаю видеть рядом с героем шлюху, в этом больше жизни, больше юмора. Ртуть и джаз, никаких наивных гимнов и кружев. Шлюха не даст герою скучать и не засмущается, когда войдут обнажённые полубоги из соседнего двора. Она не даст спать в лихую ночь и сидеть дома, когда в гавань войдут вольные корабли. Кто может быть жизнерадостнее влюблённой по уши блудницы? Только она может перекроить пошлый мир в цветущий сад.

– Ты ненормальный, – сказала она, уже не интересуясь моим пупком.

– Потому что решил написать о шлюхе?

– А зачем ты вообще пишешь? – ей явно не понравилась болтовня о шлюхах. – Хочешь признания? Популярности? Денег?

– Нет, вряд ли. Хочу интересней жить, – попытался объяснить я.

– Может получиться наоборот, если это не твоё. Да я и не верю, что тебе не нужны слава и деньги.

Деньги нужны, подумал я. С кем в этом мире немощь и нищета? Без хлеба и вина Венера исчезает, а богиня Хатхор из-за отсутствия наличных превращается в старуху-скрягу. Ради любви, лежавшей в моей постели, я был готов подчиниться воле тех, кто купил весь этот мир с потрохами. Монеты и песни с каждым веком дружат крепче и крепче. И пока непонятно, что отзвучит раньше. Но я знаю, где-то в таверне сидит трубадур и, как Гильем Маргет, с лёгкостью спускает монеты, полученные за спетые песни.

– Деньги… Что толку о них говорить, когда их нет? – сказал я вслух.

– Да я вообще не хочу с тобой говорить, – отрезала она и стала одеваться.

– Уходишь? – удивился я и тут же догадался: – Ты обиделась, решила, что я говорил о тебе. Перестань, выбрось из головы. На меня находит, я плету глупости.

Я обнял её покрепче, чтобы она не вырвалась. Она была своевольная, уходила, когда ей вздумается. В этот раз она осталась до утра.

На рассвете, пока она спала, я открыл глаза и увидел беса. Он давно таскался за мной. Со своей тягой к фокусам я был отличной приманкой. Бес сидел на небольшой афишной тумбе, которую приволок с собой, и ухмылялся, помахивая хвостом. В руках он держал банку пива и лениво потягивал. Время от времени взор его становился выразительным, даже красноречивым, словно навязывающим древнее родство. Но он молчал, и я молчал. Наше молчание напоминало музыкальное вступление.

Надо признаться, однажды я пользовался услугами беса. Но не настолько, чтобы оставаться должником. При помощи беса я мерялся силой с пустотой, проверяя её наваждения, и увидел, как вечность в тяжёлых потугах рождает мышь. Как корабли, заправив паруса, прячутся в бутылку. Ощутил, как вместо мечты дают подержаться за чей-то упругий член. Почувствовал, как ветер дальних стран приносит зловония, а поцелуи оставляют язвы.

Думаете, это интересно – ухватиться за хвост беса, взлететь на небо и обрушиться обратно? Помахать рукой Богу, и вот уже дьявол наматывает твою душу на свой бесконечный коготь. После общения с бесами начинаешь сомневаться в наличии у жизни здравого смысла. Хорошенькое дело, подумал я тогда, понюхав пахнущие серой руки: сам выдаёшь желаемое за действительное и сам стираешь границы между тем и другим.

Теперь я не нуждался в таких помощниках, я воскрес из мёртвых и чувствовал себя очень уютно в своей кровати. Бес посидел, подождал – не потребуется ли чего, и исчез. Она ничего и не заметила. Наклонившись, я поцеловал её в мочку уха.

– Ты кто? – спросонья спросила она.

– Это я твой тапёр.

Почему тапёр? Да потому что в тот вечер, когда мы познакомились, я решил стать тапёром, который играет как бы для всех, но на самом деле – только для кого-то одного, кого ждёт и любит.

Так вот, она споткнулась о мои раскиданные по миру ноги в тот момент, когда я отыграл первую вещь в своём репертуаре: «Спутники любви» Лу Рида. Я сидел с бутылкой вермута и пьяно ухмылялся. Она грохнулась на пол, она тоже была пьяна. Пила она так, что у чертей рога заворачивались в штопоры, как у винторогих козлов. Хотя при этом утверждала, что её душа продолжает бежать по небу вслед за ангелом. Умная, сохранившая красоту женщина, напиваясь, она вела себя, как прожжённая шлюха. Всем своим обжигающим видом она давала понять, что мужчин у неё было больше, чем окружающие видели снов. Глядя на её серое пьяное лицо, когда она щурила глаза, казалось, она видит огромный фаллос, который ей улыбается и подмигивает. Она сама время от времени развратно расплывалась в улыбке и кому-то подмигивала.

В тот момент, когда она споткнулась и упала передо мной, я пребывал в отчаянии. Накануне несчастная любовь отбила у меня вкус к сладкому.

– Привет, мальчик, – сказала она. – Как поживаешь? Подними меня.

Я поднял. Она встала, сделала шаг и опять упала.

Ничтожна страсть, к которой есть мерила… Страсть вспыхнула между нами, как пламя в газовой горелке, стоило ей лишь споткнуться о мою правую ногу в полосатом носке и чёрном ботинке. Она еще не успела коснуться пола, а уже почувствовала, как безумная страсть зажглась в её сердце. Хоть и пьяная она сразу осознала это и громко закричала или запела:

– А-а! Ты теперь не солнце, а скорей луна-а! Обо мне забудь, не вспоминай меня-а!

Из-за столиков повыскакивали посетители, решив, что кого-то порезали. Так оно и было, нас обоих посадила на перо страсть. Мы остались один на один с этим миром. «Когда стоит член, Бога нет», – говорил хромой герой Кристофера Уокена.

– Где ты живёшь? – поднимаясь на колени, спросила она. – У тебя есть хорошая музыка?

Я наклонился и заглянул ей в глаза, они были безумными, ничего не видели. Она просто чувствовала меня кожей, моё присутствие было для неё обжигающим.

– Поедем к тебе, – заплетающимся голосом произнесла она. – Всё будет хорошо.

Когда я взял её за руку, то понял: мне не отвертеться. Она будет со мной, пока чья-то воля не сотрёт этот мир, как надоевшую картинку. Это была страсть. Страсть без любви – неуправляемый половой инстинкт, а страсть, сотканная из сгустков любви – уносящаяся от земли комета; и она, скорее всего, не вернётся обратно. Океан страсти накроет с головой и, если повезёт, выбросит полуживым на цветущий райский берег. Или утопит. В любом случае не оставит без впечатлений.

– Поедем, – согласился я. – Будет даже лучше, чем ты представляешь.

Вряд ли она что-то представляла, она упилась до чёртиков. Я бы никогда в жизни не потащился домой с пьянчужкой. Но мне её выписали на небе, и делать было нечего. Кто-то кричал вслед:

– Осторожно! Uwaga! Вернись! Ты не найдёшь обратную дорогу! Опомнись! Имей виду, тебя предупреждали!

А я словно вошёл в туннель навстречу скорому поезду. Но это был мой день, и нечего было бояться. Золотые брызги отлетали от меня, как звезды, изо рта выпрыгивали блестящие рыбки, а руки обращались в ветви, на которых распускались сотни тысяч цветов; и я уже начинал переливаться перламутром. Раньше весь этот цирк обрывался негромким хлопком, оставляя ленточку дыма и запах серы. После чего хотелось, сблевнуть свои внутренности и прострелить распухшую голову. Но теперь – нет, теперь я буду жить рядом с ней, жить и знать более, чем отпущено простым смертным. Теперь мы часть друг друга.

– Скажи, – охнув, вымолвила она, когда я первый раз вошёл в неё, – что тебе нужно?

Она была еще не в себе, хмель не выветрился из её сознания и, возможно, вопрос адресовался другому. Я не стал отвечать. Азбука страсти проста, она состоит из трёх букв, и тут говорить не о чём.

На следующее утро после нашего знакомства я открыл глаза до её пробуждения и долго глядел на измождённое лицо цвета обезвоженной земли, мне начало казаться, что я проснулся рядом с трупом. По морщинкам на лице я читал его историю: существо не из этого мира когда-то владело этим телом, но покинуло его. А тело продолжало существовать вопреки законам вселенной, благодаря неуспокоенной душе, которая не хотела покидать тело, провозгласив свободу любви источником новой жизни. С невиданным упорством эта душа отстаивала своё право на такую свободу. Рядом с этим телом законы природы искривлялись. Лишённое неземного разума, подобно кукле, тело таскалось вслед за свободолюбивой душой. Не заботясь о том, что же с ним произойдёт, терпеливо ожидало, когда душе надоест дырявый костюм, и она бросит его в какой-нибудь постели. Это будет конечная станция.

Я смотрел, смотрел и пытался размышлять о чем-нибудь далёком от некрофилии. Захотелось, чтобы это серое тело ожило, стало розовым и тёплым. Я начал согревать её своим дыханием. И она ожила, разрумянилась, возбудилась и отдалась легко и страстно, как Изольда родному Тристану. Идеальной близости в этом мире мало. Редкий случай, когда обретаешь подобное чудо. И проникая в неё, я понимал, за что полюбил: это искали многие, не только я…

Несколько дней мы не выходили из моей квартиры, пока я не рассказал, что хочу написать книгу, где героиня будет шлюхой. Это задело её, она решила – это про неё. Но я сказал то, что должен был сказать.

– Ты меня имел в виду? – так прямо она и спросила, когда мы сели завтракать.

– Нет, не знаю, вряд ли… – не желая врать, сказал я.

– Странно, я думала, ты относишься ко мне по-другому.

– Причём здесь ты? Это просто идея, – убеждал я. – Может, не самая лучшая. Но что здесь такого? Просто история о любви, где есть герой и шлюха. Почему он выбрал именно её? Может, он нашёл идеальный минет? Может быть… Но не это главное. Хотя она это делает так, что тело разрывает на кванты. Просто он влюбляется в её свободу. Её грандиозный цинизм делает мир весёлым. Герой, влюблённый в шлюху, а она в него – это идеально. Ставлю пари, каждый не прочь…

– Хватит! – воскликнула она. – Меня бесит твоя болтовня!

– Что, сболтнул лишнего? Прости, – оправдывался я. – Но ведь это всего лишь история для книги.

– Пошёл ты со своими книгами! – вскочила она, быстро обулась и хлопнула дверью.

Я побежал за ней.

– Эй, подожди! Что случилось?

Она делала вид, что не слышит.

– Подожди. Чего ты, в самом деле? – суетился я возле неё. – Побудь со мной еще! А?

Она притормозила машину и, прежде чем закрыть за собой дверцу, сказала, словно обратившись к дереву за моей спиной:

– Можешь мне позвонить в конце недели.

И уехала. Можешь позвонить в конце недели… А почему не в конце года, не в начале следующего тысячелетия или с того света? А что, и позвоню. С Венеры или с Марса, смотря, где буду раньше. Вот так любовь: встретились – расстались. Предупреждали: Uwaga! И что, я готов терпеть, думать только о ней и ждать конца недели? Задаваясь этим вопросом, я столкнулся с приятелем. Он курил возле моего подъезда и с интересом смотрел на меня.

– За кем ты тут гонялся? – не скрывая любопытства, спросил он.

– А ты видел?

– Хм, симпатичная мадам, стройненькая. Шлюшка? Стащила что-то? Что у тебя там можно взять, томик Борхеса?

– Не, я влюбился, – признался я.

– Тю, – присвистнул приятель, – в который раз? Для тебя же это как хлеб маслом намазать.

– В предпоследний, – огрызнулся я.

– Хорошо, значит, я вовремя.

– Почему?

– Пойдём со мной, у тебя есть шанс влюбиться в последний раз.

– Не хочется.

– Собираешься, сидеть дома и думать, куда же она от тебя умчала на машине? А может, она поехала в библиотеку, обменять Борхеса на Чехова. Ха-ха! – приятеля веселил мой обалдевший вид.

– Да пошёл ты! Ладно, куда идём?

– Соседний дом.

Туда, куда мы заявились, приходили часто. Есть такие квартирки, полные зловещего уюта, где две-три подружки-студентки делят быт, делят одну мечту, таская к себе разных блудливых оболтусов в надежде, что однажды кто-то прибьётся к ним навсегда. И будет семья, а там и дети. И всё остальное, о чем мечтают молодые женщины, в чьи ближайшие планы входит простое семейное счастье.

Мы пришли вовремя, девушки как раз искали подходящих парней для семейной жизни. Подходящих пока не было, попадались лентяи, подонки и алкоголики; и подружки развлекались, как могли, ни в чем себе не отказывая. Молодость, вообще, редко себя ограничивает.

Нас встретили две милые хохотушки, у обеих в глазах по свадебной машине. Одна посимпатичнее, но без фигурки. Другая с фигуркой, но пострашнее. Состоялась классика парных знакомств. Они нас ждали и не разочаровались. Да и мы явились, как посланцы любви, у каждого по две бутылки полусладкого вина и по упаковке презервативов в кармане.

Подобные встречи проходят по незамысловатому сценарию. Сначала вино и закуски, затем песни и пляска в сторону постели, и снова продолжение банкета. И так по кругу день-два, если некуда не спешить. Через пару часов дошли до второго пункта. В доме нашлась плохонькая гитара, и приятель запел:

– Мечты сбываются и не сбываются, а всё хорошее и есть мечта!

Потом я сыграл песню собственного сочинения о печальном влюблённом, как он идёт подшофе по вечерней улице и грустит о далёкой подруге. Девушкам понравилось, и они благосклонно меня приласкали. Потом гитару опять взял приятель и исполнил «Орландину». Выпил стакан вина, сделал многозначительную паузу и взялся за «Wild thing» да так громко, что соседи в такт застучали по батарее. Подруги забрали гитару, включили магнитофон и стали подпевать своим слащавым кумирам. Наконец пустились в пляс, раззадориваясь, пока снизу не пришёл сосед и не сказал, что убьёт нас, если не угомонимся. Мы немного покуражились, но вовремя успокоились. Сходили еще за вином.

Пока приятель кому-то звонил, подружки присели ко мне на колени, чтобы я мог рассмотреть их прелести и кого-то выбрать. Выпито было столько, что понравились обе – добрые простые, без амбиций, девчонки. Но всё равно я чувствовал себя в их тесной компании, как опьянённый Лот, соблазняемый дочерями. Телефонный разговор расстроил приятеля, включив в его голове режим самоуничтожения, он выпил еще – лишнего, порвал на мне рубашку и убежал. А я лёг между подружек, похватал их за груди и задницы и уснул. А утром, пока девчата дрыхли, улизнул домой.

Несколько дней я откровенно скучал и думал о ней, вспоминая её руки, губы и глаза. Я думал о ней, когда погружался в тёплую ванную. Думал, сидя на толчке. Думал, помешивая чечевичную похлёбку. Думал, листая книгу о происхождении космоса. Думал, выглядывая в темное окно на улицу. Думал, снимая одежду и засыпая. Моё frame of mind* (настроение) всё это время, пока я думал о ней, было печальнее самой меланхоличной песни Брайана Ферри.

Когда я позвонил в конце недели, она сразу спросила:

– Ты почему так долго не звонил?

– Ты же сама сказала, звони в конце недели.

– Глупый, а ты не мог позвонить раньше?

– Мог.

– А почему не звонил?

– Не знаю, думал, ты все еще обижаешься.

– Я никогда не обижаюсь, это удел слабых.

– А какой удел у сильных?

– Быть вместе со мной, – сказала она и засмеялась. – Давай встретимся.

Вечером мы встретились. Город сверкал огнями и потрескивал, как испорченная проводка. Увидев меня, она бросилась на шею и заговорила:

– Я вижу, ты скучал без меня, вот морщина, что легла от переносицы до лба, раньше её не было. Скажи, ты ведь часто думал обо мне?

– Каждый день, исключая праздники.

– И я думала о тебе. Хотя и не хотела этого.

– Почему?

– Я сразу чувствую людей, к которым могу сильно привязаться. И к тебе я сразу привязалась. Не переношу привязанности.

Она так и сказала, не переношу, как про непосильную ношу.

– Что плохого быть привязанным ко мне? – спросил я.

– Ничего, просто не переношу привязанности физически, – серьёзно произнесла она и опять засмеялась. – Но с тобой, по-моему, придётся смириться.

– Спасибо.

– Не за что.

– Хочешь куда-нибудь пойти?

– Если пригласишь.

– Ты знаешь, – засмущался я, – последнее время мало работаю, сижу дома и пишу, денег хватает, чтобы развлекаться в пределах квартиры. Я могу пригласить тебя к себе и накормить отличным ужином.

– А потом на несколько дней поселимся в твоей постели, пока ты не заведёшь разговор о шлюхах.

– Ни слова об этом, – я приложил палец к губам. – Да, я кретин, но я понял, что с того момента, как мы встретились, началась другая жизнь. И я ей рад, даже если это…

Я замолчал, вдруг осознав, что слово, которое хочу сказать – правда.

– Если это что? – она внимательно выслушала моё признание.

– Даже если это наваждение.

– Почти всё в этом мире наваждение.

– Ну да, – согласился я, – и мы всего лишь часть общего наваждения, и встречаемся с друг другом, как призраки.

– Ты и правда кретин, – засмеялась она. – Поехали к тебе.

Оказавшись дома, мы толком не поели, а сразу забрались в постель. И накувыркавшись, уснули как убитые. Наша близость больше напоминала congressus subtilis* (тонкое соитие), чем обычный половой акт физических тел. Своими нежными касаниями мы вместе пытались смыть узоры, которыми она была покрыта от пряди у лба до кончиков разрисованных ногтей. Это были узоры лжи, и они проступали вновь и вновь.

Утром, глядя на её лицо, открытое сном для испытывающего взора, нельзя было не увидеть этих следов лжи, их не сотрёшь, они как клеймо лилльского палача. Чем больше я всматривался, тем больше находил признаков смерти и лжи, тем более страшную картину видел. Она говорила «люблю», а слышался тоскливый предсмертный хрип, она шептала «хочу тебя», а чудилось последнее издыхание. Неужели, спросив у мира светлой любви, я получил изъеденное мухами порока полумертвое тело с петлёй на шее и биркой на ноге. Нежность моя превращалась в коросту, и остроклювые птицы земной любви садились на голову и метили прямо в темя, нанося мучительные и в то же время сладкие удары. Я понимал, что если горячее слово слетит с её влажных губ и вползёт в мою ушную раковину, то я услышу жужжание мух, но все равно нежно улыбнусь и прильну к ней, чтоб вкусить яда.

– Что с тобой?! – воскликнула она.

Она не спала, а с испугом смотрела, как я гляжу сквозь неё. Её крик вернул меня, зрачки сузились, и я увидел, что она мила, на её щёках играл румянец, и соски грудей игриво смотрели мне в нос. Отогнав страшное наваждение, я обхватил её и принялся любовно иметь, что есть мочи. День так и промелькнул – в постели, в ванной и на кухне.

Вечером она неожиданно вспомнила, что у неё в сумочке пригласительный билет для двоих на выставку миниатюр.

Мы успели за полчаса до закрытия.

В пустой, на первый взгляд, комнате была спрятана удивительная коллекция: караван верблюдов, бредущих в игольном ушке; муравей в десятки раз меньше спичечной головки, державший в лапках серебряный ключик и замочек; такая же невидимая невооружённым взором блоха, скачущая в золотых подковках. В стеклянных саркофагах лежали рисовое зёрнышко, исписанное словами из Евангелие, и томик «Евгения Онегина величиной с это рисовое зёрнышко.

Среди еле заметных чудес я вдруг почувствовал себя таким же маленьким чудом, сотворённым на маисовом зерне, и судьбу мою не разглядеть даже через микроскоп. Жизнь на Земле предстала предо мной таинственным сгустком хитросплетённых судеб, и тот, в чьих руках находятся концы этих нитей, с поразительным хладнокровием пускает нас в ход, словно овощи на салат.