Публичное и приватное. Архитектура как массмедиа

Beatriz Colomina

PRIVACY AND PUBLICITY. MODERN ARCHITECTURE AS MASS MEDIA

Перевод: Иван Третьяков (предисловие, главы 1–3), Антон Вознесенский (главы 4–7)

Научный редактор: Ксения Малич

Оформление: Анна Наумова, Кирилл Благодатских

Издательство благодарит Литературное агентство Александра Корженевского за помощь в получении прав на издание данной книги.

© 1994 Massachusetts Institute of Technology

All rights reserved

© ООО «Ад Маргинем Пресс», 2024

Посвящается Андреа и Марку

Предисловие

Эта книга со мной уже давно. Трудно сказать, когда всё началось, но я точно знаю, когда написала эссе, которое в конце концов вошло в мою книгу. Было это в 1981 году, в Нью-Йорке. Я писала по-испански, а затем переводила на английский. Когда, довольно скоро, я попробовала писать по-английски, я была поражена, насколько сильно меняется не только то, как я пишу, но и то, что я пытаюсь сказать. Как будто вместе с родным языком я расстаюсь с определенным взглядом на вещи и способом их описания. Даже когда мы думаем, что знаем, что собираемся написать, в тот момент, когда мы начинаем писать, язык ведет нас своим путем, и если это не наш язык, мы определенно оказываемся на чужой территории. В последнее время я начала испытывать то же самое по отношению к испанскому. Блуждая внутри дискурса, практически кочуя по неофициальному маршруту, я начала ощущать себя иностранкой и в том, и в другом языке. Следы этой затейливой траектории встречаются в книге повсюду. Ее текст как бы подвешен между языками и временами, в которые он создавался.

И хотя первоначальное эссе об Адольфе Лоосе 1981 года публикуется здесь в переписанном и расширенном до неузнаваемости виде, в нем сохранилось противоборство разных миров, разных культур и времен. Все внесенные правки свидетельствуют лишь о том, какая пропасть разверзлась передо мной, когда, десять лет спустя, будучи в академическом отпуске, я снова открыла этот текст. Чтение того, что я когда-то сама написала, неминуемо вызывало головную боль. Однако, попытавшись снова углубиться в текст, я поняла, что угодила в его ловушку, запуталась в сетях его литературных отсылок. Я снова погрузилась в пространство, в котором у меня было время и расположенность к чтению романов, ощутила ностальгию по этому пространству и вместе с этим испытывала раздражение от документального свидетельства о нем – этого витиеватого сочинения, которое отчаянно сопротивлялось правке, не желая приходить в соответствие с общим содержанием книги. Я полагала, что мне нужно будет только слегка отредактировать старый текст, но вместо этого я надолго погрузилась в написание нового. За это время я прониклась настроением первоначального текста и в какой-то момент даже пыталась освободиться от него, но уже не смогла. В результате в книге можно наблюдать, как эволюционировала моя мысль за двенадцать лет пребывания в Соединенных Штатах.

В процессе подготовки книги я получила неоценимую помощь от многих людей и институтов. Исследование и написание исследовательской работы проводилось при поддержке грантов и стипендий от Фонда Грэма (Graham Foundation), Фонда Ле Корбюзье, фонда La Caixa, Фонда SOM и Комитета Принстонского университета по исследованиям в области гуманитарных и социальных наук. Помогло мне и то, что я была научным сотрудником Нью-йоркского института гуманитарных наук, работала приглашенным научным сотрудником в Колумбийском университете и постоянным сотрудником в Чикагском институте архитектуры и урбанизма. Хочу поблагодарить Анджелу Джирал и всех работников Библиотеки Эйвери при Колумбийском университете, Франсис Чен из библиотеки архитектурной школы Принстонского университета, сотрудников библиотеки Музея современного искусства (MoMa) и архивов отдела архитектуры и дизайна, и особенно мадам Эвелин Трейен и ее коллег из Фонда Ле Корбюзье в Париже, которые в течение многих лет способствовали моим изысканиям в бездонных архивах этого архитектора.

Отдельные тексты этой книги в ранней редакции публиковались в таких изданиях, как 9H no. 6, Assemblage no. 4, Raumplan versus Plan Libre, UEsprit nouveau: Le Corbusier und die Industrie, Le Corbusier, une encyclopedic, AA Files no. 20, Architectureproduction, Ottagono и Sexuality and Space. Я хочу поблагодарить редакторов всех этих изданий – вот их имена в соответствующем порядке: Уилфрид Ванг, Кеннет Майкл Хейз, Макс Рисселада, Станислав фон Моос, Жак Люкан, Бруно Райхлин, Жан-Луи Коэн, Джоан Окман, Алвин Боярски, Мэри Уолл и Алессандра Понте. Еще в процессе написания книги у меня была счастливая возможность представить ее публике в виде небольшой серии лекций, с которыми я выступила в 1986 году в Гарвардском университете, в 1987 году в Политехническом институте Ренсселера, в 1989 году в Лондонской архитектурной ассоциации и в Йельском университете в 1991 году. И, наконец, когда книга была уже в печати меня пригласили представить ее в архитектурной школе Корнельского университета в рамках Лекций памяти Престона Томаса 1993 года, спонсируемых Леонардом Томасом и его женой Рут. Поддержка, которую оказали мне архитектурные школы, была бесценной, и то, до какой степени это взаимодействие повысило убедительность моей аргументации, невозможно переоценить.

Вероятно, в первую очередь я должна поблагодарить своих студентов, потому что первоначальные идеи я обкатывала на семинарах, сначала в Школе архитектуры Колумбийского университета, а затем уже в Принстоне. Никто так не вдохновляет, как твои первые слушатели, и за это я буду вечно им благодарна. Эта книга во многом написана для них.

Я, конечно, очень благодарна моим друзьям, каждый из которых по-своему внес вклад в этот проект. Это Диана Агрест, Дженнифер Блумер, Кристин Бойе, Кристина Коломина, Алан Колхаун, Элизабет Диллер, Марио Гандельсонас, Майкл Хейз, Жан Леонард, Ральф Лернер, Томас Леесер, Сандро Марпиллеро, Маргарита Наварро Бальдевег, Ирен Перес-Порро, Алессандра Понте, Чачо Сабатер, Рикардо Скофидио, Игнаси де Сола-Моралес, Жорж Тессо и Тони Вайлдер. Хочу особенно поблагодарить Роджера Коновера из MIT Press, который с самого начала поддерживал этот проект, Мэттью Аббате за тщательную редактуру и Жаннет Леендертсе за дизайн.

Я посвящаю эту книгу Марку Уигли и моей дочери Андреа, которой еще не было на свете, когда я начинала ее писать, но без которой я никогда бы ее не написала.

Архив

Вена, Беатриксгассе, 25. В 1922 году, уезжая из Вены, чтобы обосноваться в Париже, Лоос дает указание уничтожить все документы в своей мастерской. Его сотрудники, Генрих Кулька и Грета Климт-Гентшель, собирают то немногое, что остается и что далее ляжет в основу первой книги о Лоосе, «Адольф Лоос. Творчество архитектора», опубликованной в 1931 году под редакцией Кульки и Франца Глюка[1]. Впоследствии были обнаружены и другие документы, но далеко не все. Это собрание фрагментов станет единственным материальным свидетельством жизни и деятельности Лооса для нескольких поколений ученых. Как сказал в 1980 году Буркхардт Рукщо: «Сегодня, когда мы отмечаем 110 лет со дня рождения Лооса, можно с уверенностью сказать, что мы вряд ли когда-нибудь узнаем больше о его творчестве. Значительная часть его проектов утрачена навсегда, а из сотен спроектированных им интерьеров домов нам известны лишь единицы»[2]. Ни одно исследование творчества Лооса не могло обойти стороной тот факт, что он уничтожал за собой все следы. Всё написанное о нем заполняет эти лакуны, пишется поверх или в обход этих лакун. Пишут и о самих этих лакунах, причем зачастую с каким-то нездоровым интересом.

Париж, сквер доктора Бланша, 8–10. Ле Корбюзье довольно рано принимает решение сохранять всё, что связано с его работой и личной жизнью. Он хранит всё – письма, телефонные счета, счета за электричество, из прачечной, банковские чеки, открытки, юридические документы, протоколы судебных заседаний (он часто судился), семейные фотографии, снимки из путешествий, чемоданы, сундуки, картотечные шкафы, керамику, ковры, морские раковины, курительные трубки, книги, журналы, вырезки из газет, каталоги почтовых заказов, образцы товаров, чертежные доски, все черновые варианты каждой рукописи, наброски лекций, каракули, записки, тетради, блокноты, дневники… и, конечно, все свои картины, скульптуры, рисунки, чертежи и всю проектную документацию. Сегодня всё это собрано в коллекцию, которая хранится на принадлежащей Фонду Ле Корбюзье вилле Ла Рош-Жаннере и является основой для многочисленных исследований творчества Ле Корбюзье, кульминацией которых стало празднование в 1987 году столетия со дня его рождения. Обилие имеющегося материала привело к появлению целого ряда мегапубликаций, целью которых было сделать архив общедоступным: это «Архив Ле Корбюзье», состоящий из тридцати двух томов и содержащий тридцать две тысячи иллюстраций – рисунков архитектурных сооружений, градостроительных планов и проектов мебели, труд, который его редактор Аллен Брукс назвал «крупнейшим из существующих изданий»; «Записные книжки Ле Корбюзье» в четырех томах – семьдесят три тетради, заполненные рисунками, сделанными в период между 1914 и 1964 годами, с расшифровкой сопровождающих их текстов; и «Ле Корбюзье: Путешествие на Восток», хроника путешествия, предпринятого Ле Корбюзье в 1910–1911 годах, с путевыми заметками, рисунками, фотографиями и письмами того времени[3]. В этом смысле решение Центра Жоржа Помпиду отметить столетие со дня рождения Ле Корбюзье выпуском энциклопедии тоже симптоматично[4]. Кто еще из архитекторов (или художников) мог бы позволить себе столь подробный отчет о своем творчестве? Ле Корбюзье сам предвосхитил это явление, опубликовав в возрасте сорока двух лет первый том полного собрания своих произведений, охватывающий период с 1910 по 1929 год, к которому со временем прибавилось еще семь томов, последний из них посвящен судьбе его произведений после смерти их автора (1965–1969)[5].

О Ле Корбюзье написано, наверное, больше, чем о любом другом архитекторе XX века. О Лоосе же поначалу писали очень мало. Первая книга о нем вышла в 1931 году и была приурочена к шестидесятилетию архитектора [6], вторая, «Архитектор Адольф Лоос» Людвига Мюнца и Густава Кюнстлера (дополненная документами, найденными после 1931 года, но в остальном опиравшаяся на предыдущую), появилась только в 1964 году[7]. Эта книга была вскоре переведена на английский и стала самым влиятельным источником информации о Лоосе. В 1968 году отдел графики музея Альбертина выкупил документы, которые находились во владении Мюнца, и основал «Архив Адольфа Лооса». И только в 1982 году Буркхардт Рукщо и Роланд Шахель выпустили монументальную монографию «Адольф Лоос. Жизнь и творчество»[8], которая включает полный каталог работ Лооса, составленный на основе материалов архива музея Альбертина и документов трех частных коллекций. Авторы этой книги утверждают, что проделали «поистине детективную работу»: непрерывный поиск документов (который, как они настаивают, никоим образом не закончен, да и как он может быть закончен?), тщательное «прочесывание» прессы времен Лооса, беседы с друзьями, заказчиками и коллегами Лооса. Словам последних, предупреждают они, полностью доверять не следует: «Даже его ближайшие сподвижники и друзья часто подменяют реальность собственной интерпретацией», поэтому их «субъективные» и «апокрифичные» воспоминания были включены в книгу только «после верификации»[9]. В определенном смысле (даже в полицейском) эта книга со всеми ее лакунами и есть архив Адольфа Лооса.

Если изучение наследия Лооса строится на лакунах в архиве, то исследование творчества Ле Корбюзье – на его избыточности. Лоос освобождает пространство, уничтожая за собой все следы. Ле Корбюзье, наоборот, заполняет окружающее его пространство, но не просто любое пространство, а приватное домашнее пространство, собственно, дом. Чтобы понять Лооса, приходится оперировать в публичном пространстве, пространстве публикаций – его собственных и других авторов, но кроме этого еще и в пространстве устного слова, пространстве слухов, сплетен и намеков, полном загадок пространстве косвенных доказательств. Чтобы понять Ле Корбюзье, необходимо проникнуть в частное пространство. Но что здесь означает «частное»? Что это за пространство и как в него попасть?

Сквер доктора Бланша, тупиковый переулок в парижском квартале Отёй, инвагинированное пространство, улица, сложенная пополам, нечто среднее между улицей и коридором, частная дорога. В самом конце переулка под № 8–10 значится вилла Ла Рош/Жаннере, deux maisons accouplees, сдвоенный дом, который Ле Корбюзье спроектировал для Лотти Рааф и своего брата, Альбера Жаннере[10], а также для своего покровителя, коллекционера искусства Рауля Ла Роша; вилла была построена в 1922 году, тогда же, когда Лоос перебрался в Париж. Дом № 8–10 в сквере доктора Бланша – частный или общественный? Это дом или экспонат, архив или библиотека, художественная галерея или музей? Дилемма была заложена в самом техническом задании: у Ла Роша была коллекция искусства, которую он хотел разместить дома; вилла действительно заработала как «дом» для картин, и у двери появилась книга, в которой посетители должны были расписаться. Вскоре вопрос о том, за что именно они отдают свои подписи, за картины или за виллу, оказался размыт, по крайней мере для Ле Корбюзье, который советовал мадам Савой тоже положить при входе в дом «золотую книгу» (даже если она не собирается выставлять там произведения искусства): «Вот увидите, сколько ценных автографов вы соберете. Так сделал Ла Рош у себя в Отёй, и его „золотая книга“ это теперь поистине международный справочник»[11].

Но где же тут вход?

Традиционного входа не видно. Дом Г-образный. Вилла Ла Рош за сеткой-рабицей замыкает переулок, но, так как она стоит на опорах-столбах («пилотис»), уличное пространство продолжается под приподнятым над землей зданием. Справа – две одинаковые двери, расположенные практически в одной плоскости с фасадом; всем своим видом они говорят, что нам не туда. Выпирающее брюхо галереи Ла Роша выталкивает посетителя назад в пространство улицы, но его закругление направляет в тот угол, где стыкуются два объема здания, а рядом виднеется еле заметная калитка в заборе. Откройте ее, и увидите перед собой дорожку, ведущую ко входу. Вероятно, входа не видно сразу, потому что предполагалось, как и в других домах Ле Корбюзье, что мы приедем на автомобиле (и перейдем из одного «интерьера», салона автомобиля, в другой – интерьер модернистского дома, в свою очередь, вдохновленный автомобилем). Справа стена отступает, образуя входное пространство, и вы наконец видите не просматриваемую с улицы дверь.

В «Полном собрании…» Ле Корбюзье изо всех сил старается описать вход в этот дом. Оказывается, всё дело в зрительном восприятии:

Мы входим: перед нами сразу возникает архитектурное зрелище; мы следуем по маршруту, и нашему взору открываются самые разнообразные виды; мы наслаждаемся потоками света, заливающими стены или создающими полутень. Из широких окон открывается вид на экстерьер, в котором мы также обнаруживаем архитектурное единство. В интерьере первые попытки полихромии <…> позволяют создать «архитектурный камуфляж», то есть подчеркнуть или, наоборот, скрыть определенные объемы. Исторические архитектурные явления: сваи, горизонтальное окно, крыша-терраса, стеклянный фасад перерождаются здесь под нашим современным взглядом[12].

«Войти» – значит «увидеть». Но увидеть не статичный объект, не здание, не определенное место, а архитектуру, занимающую свое место в истории, архитектурные явления, архитектуру как явление. Нельзя сказать, что вы «входите в архитектуру», но вы видите, где вход. Элементы модернистской архитектуры («пилотис», ленточное остекление, крыша-терраса, свободный фасад) «рождаются» у нас на глазах. И само это зрелище делает наши глаза «современными».

Современные глаза подвижны. Зрение в архитектуре Ле Корбюзье всегда связано с движением: «Мы следуем по маршруту…», совершаем promenade architecturale[13]. Об этом Ле Корбюзье подробнее расскажет в своей заметке о Вилле Савой в Пуасси (1929–1931):

Арабская архитектура преподносит нам ценный урок. Чтобы оценить ее по достоинству, нужно идти пешком; именно в движении, при перемещении пешим ходом мы можем наблюдать архитектурную композицию в процессе развертывания. В этом ее принципиальное отличие от архитектуры барокко, которая зарождается на бумаге и формируется вокруг неподвижной теоретической точки. Мне ближе то, чему учит арабская архитектура. Этот дом представляет собой настоящий архитектурный променад, откуда открываются сменяющие друг друга виды, неожиданные, а порой и просто изумительные[14].

Точка зрения в современной архитектуре[15] не бывает неподвижной, как в архитектуре барокко[16] или камере-обскуре, она всегда в движении, как в кино или в городе. У людей в толпе, у покупателей в универмаге, пассажиров поезда и обитателей домов Ле Корбюзье есть нечто общее с кинозрителями: и тем и другим не удается задержать (зафиксировать) зрительный образ. Как кинозритель, о котором говорит Беньямин («Едва он охватил [кинокадр] взглядом, как тот уже изменился»)[17], они пребывают в пространстве, которое находится не внутри и не снаружи, не является ни публичным, ни приватным (в традиционном понимании этих терминов). Это пространство сделано не из стен, а из образов. Образы вместо стен. Или, как говорит сам Ле Корбюзье, «стены из света»[18]. Значит, стены, что должны определять пространство, это уже не те массивные стены с просверленными в них окошками; они дематериализовались, истончились, благодаря новым строительным технологиям, а вместо стен – расширенные окна, ленты из стекла, вид сквозь которые определяет теперь пространство[19]. Стены, оставшиеся непрозрачными, теперь парят в пространстве дома, а не создают его. «На вопрос Расмуссена о вестибюле дома Ла Роша Ле Корбюзье отвечает, что важнейшим его элементом является большое окно, и поэтому он поднял верхнюю кромку окна до уровня парапета библиотеки»[20]. Окно становится уже не дырой в стене, оно занимает всю стену. И если, как указывает Расмуссен, «стены кажутся сделанными из бумаги», то большое окно – это бумажная стена с картиной, стена-картина, (кино)экран.

Базовое определение первоначальной идеи дома, которое дает Ле Корбюзье («Дом – это укрытие, огороженное пространство, предоставляющее защиту от холода и жары и позволяющее видеть то, что снаружи»), было бы традиционным, если бы не вид. Для Ле Корбюзье возможность видеть – наиважнейшая функция дома. Дом – это устройство, позволяющее смотреть на мир, приспособление для наблюдения. Укрытие, в котором возможность отгородиться от внешнего мира обеспечивается способностью окна превратить агрессивную среду за пределами дома в жизнеутверждающую картину. «Обитатель дома окружен, опечатан, защищен картинами. Но до чего же узкими были старые окна! – сетует Ле Корбюзье. – Окно „самый ограниченный орган дома“». (Важно, что он называет окно «органом», а не элементом – окно в первую очередь мыслится как «глаз».) Сегодня фасад, уже не «ограниченный» старыми строительными технологиями, которые заставляли стену брать на себя всю нагрузку здания,

исполняет свое истинное назначение – нести свет. <…> Отсюда вытекает подлинное определение дома: уровни этажей, <…> окруженные стенами из света.

Стены из света! Отныне меняется само понятие окна. До сих пор его функция заключалась в том, чтобы обеспечивать поступление света и свежего воздуха, а также возможность смотреть в окно. Из этих трех функций я бы сохранил за окном лишь одну, а именно – возможность смотреть, выглядывать из окна на улицу…[21]

В модернизме трансформация создает пространство, ограниченное стенами из движущихся образов. Это пространство медиа, пространство публичности. Быть «внутри» этого пространства – значит «видеть», и только. Быть «снаружи» – значит быть внутри изображения, быть видимым – на фотографии в прессе, в журнале, в кино, на телевидении или в окне собственного дома. Это уже не то публичное пространство, понимаемое как форум, главная городская площадь, как место, где публика собирается вокруг оратора; здесь любой медиаресурс собирает аудиторию, независимо от места ее фактического пребывания. И конечно, тот факт, что эта аудитория (в большинстве своем) находится у себя дома, не остался без последствий. Приватное сделалось более публичным, чем само публичное.

Приватное – сегодня это то, что не попадает в поле зрения. И это вовсе не то, что мы привыкли называть частной жизнью. Как пишет Ролан Барт: «…эпохе Фотографии в точности соответствует вторжение приватного в сферу публичного, точнее, порождение новой социальной ценности, каковой является публичность приватного: приватное как таковое потребляется публично (об этом свидетельствуют бесконечные вторжения прессы в частную жизнь „звезд“ и растущая неопределенность относящегося к этой области законодательства)»[22]. Приватное стало потребительским товаром. Возможно, именно поэтому Бодлер писал: «Огонь твоих зрачков – как бы витрины в лавках»[23]. Если всегда считалось, что посмотреть в глаза – это единственный способ заглянуть в приватное пространство собственных мыслей человека, то сегодня это значит смотреть на то, что и так выставлено на всеобщее обозрение. Глаза больше не «зеркало души», а грамотно сконструированная реклама. Ницше так писал об этом: «Никто не осмеливается проявить свою личность, но каждый носит маску или образованного человека, или ученого, или поэта, или политика. <…> Индивид притаился в своем внутреннем мире: снаружи его совершенно незаметно»[24].

Если современные глаза светятся как витрины, то окна современной архитектуры и подавно. Панорамное окно работает в двух направлениях: оно превращает внешний мир в образ, который потребляют находящиеся внутри дома, и одновременно с этим представляет внешнему миру образ того, что происходит внутри, в интерьере дома, что не следует путать с раскрытием частной жизни. Все мы уже «эксперты» в области репрезентации самих себя, и если мы научились так тщательно выстраивать истории своих семей при помощи семейных фотографий, то изобразить внутреннюю жизнь нашего дома в панорамном окне можем не менее искусно.

Ощущение неприкосновенности личного сегодня не просто большая редкость, оно вымирает, находится под натиском. Личное пространство проще оградить не стенами, а юридически. Всё началось со споров о праве собственности на изображение, возникших с появлением фотографии. Право на неприкосновенность частной жизни превратилось в право оставаться «вне поля зрения», а это не только право не появляться на фотографиях в прессе и колонках светской хроники, но и право на тайну кредитной истории и – что особенно важно – право на сокрытие информации из медицинской карты. То есть право оставаться вне поля зрения (или пределов «доступности») широкой публики[25].

Таким образом, эпоха модерна совпадает с опубличиванием приватного. Но какое пространство возникает в результате этого передела границ? Больше всего от этой трансформации пострадало пространство архива. На самом деле, новая реальность – это прежде всего вопрос архива. Архив играл важную роль в истории приватности и даже в истории истории. Архив – это приватное, история – публичное (тот факт, что сегодня архивы функционируют в основном как центры обмена информацией об авторских правах на хранящиеся в них документы, лишь подтверждает это различие). История делается не в архиве, но, когда история пишется, особое внимание обычно уделяется созданию сухого отчета для архива[26]. Несмотря на то что любой архив всегда разрознен и неполон, история опечатывает это беспорядочное пространство. История – это фасад. Еще в 1874 году в эссе «О пользе и вреде истории для жизни» Ницше писал:

[С]ущественное свойство современного человека – удивительное противоречие между внутренней сущностью, которой не соответствует ничто внешнее, и внешностью, которой не соответствует никакая внутренняя сущность, – противоречие, которого не знали древние народы.

[М]ы, современные… становимся… ходячими энциклопедиями. Ценность же энциклопедий заключена только в их содержании, т. е. в том, что в них написано, а не в том, что напечатано на обложке, не во внешней оболочке, не в переплете; точно так же и сущность всего современного образования заключается в его содержимом; на обложке же его переплетчик напечатал что-то вроде: «руководство по внутреннему образованию для варваров по внешности».

Интересно, что противоречие между внутренним и внешним Ницше выражает в образе дома, где, как он пишет, «беспорядочно, бурно и воинственно хозяйничает» память, которой приходится решать, либо «достойным образом принять, разместить и почтить чужестранных гостей», т. е. вобрать наши избыточные исторические знания – «невероятное количество неудобоваримых камней»[27], либо «опрятно разложить по ящикам» только то, что «представляется стоящим познания и сохранения». История – это публичная репрезентация такого домохозяйства.