Франсуа и Мальвази. I том

В один особенно холодный ноябрьский день, в вечернее его время, со жгучим морозцем, являвшегося для этого времени прямо таки курьезом погоды, вместе с тихим слабым падением… даже не снега, а какой-то размельченной в пыли пороши, бьющей от ветра колкими осколками в лицо, скручивающейся под ногами во всех неровностях за бордюрами бульваров и прочих местах, весьма и весьма прихорашивая пустынный вид безлюдных улиц, где уже не ходили наемные экипажи… так вот тем немногим прохожим в Париже, что еще шагали по его улицам именно поэтому приходилось идти, не имея никакой возможности сесть проехаться.

Внезапные холода загнали всех или почти всех по теплым домам на улице Бон-Морю, кроме как одного замеченного нами прохожего, запахнувшегося полами пальтишка, почти сюртука, одетого не по погоде, и поэтому мало согревающего. Коченели ноги, не говоря уж о руках, которые были вообще никак не прикрыты и поэтому совсем посинели.

Как сей прохожий сетовал на то, что ему не попадается хоть какой-нибудь транспорт. Даже прохожих, которых можно расспросить куда идти дальше?… И тех не было видно ни впереди, ни взади на темнеющей улице.

Сколько уже этот человек прошел так наобум, смотря только на таблички, прибитые на углах домов, узнавая таким образом название улиц, мало о чем ему говоривших.

Там же где таковых не было прибито или он их не заметил, стараясь побыстрее пройти их, идя в нужном направлении лишь по интуиции, из-за зверского холода с сильным пронизывающим ветром, граничившей с бездумной неразборчивостью, лишь бы только идти, двигаться, и в конечном счете куда-нибудь прийти.

Ко всем прочим неблагоприятным для него обстоятельствам, необходимо добавить, что прохожий еще и прихварывал: то и дело слышалось его сморкание и кашель в себя.

По-летнему легкая шляпа налегала на лицо своими полами очень низко, закрывая от жгучего ветра отчасти и глаза, тем не менее слезившиеся. Прикрыт был и нос, так что лицо прохожего разглядеть было невозможно, закутанное с подбородка шарфом.

По городу он так прошел почти целую милю, находясь под впечатлением, что идет он безрезультатно, перед глазами улица за улицей, одна и та же картина – похожие друг на друга, незнакомые места.

Как человек приезжий, Парижа он не знал и в довершение ко всему мучился незнанием дороги, и очень расстраивался, думая что идет совсем не туда куда нужно. Впрочем теперь он шел не туда куда хотел, а к первой встретившейся на его пути гостинице или того места, где можно найти теплое пристанище.

Услышал сзади как из переулка в переулок улицу пересекла пронесшаяся карета. Как можно было позавидовать этому вельможе: какому-нибудь графу или маркизу, что сидел там скрытый деревянной конструкцией, изнутри обитой слоем войлока и материи. Судя по тому с какой скоростью проехала карета, прибудет она на место намного раньше его, во всяком случае, если конечно вельможа не собирался выехать из города вообще.

А ему предстояло идти и идти еще неизвестно сколько? И дойдет ли он? Ведь сколько было случаев замерзания людей, шедших из последних сил до конца, так же не подозревавших об опасности, или чувствуя уже неладное, успокаивали себя мыслью, что в городе от этого не пропадешь, кто-нибудь впустит, только пройти еще немного, подыскать подходящее место… и после тщетных попыток не в силах более идти, падали в бессилии у чьей-нибудь двери.

Однако замеченный прохожий, судя по быстрому торопливому шагу, шел не просто куда-нибудь, а именно к себе, и по тому как он держался на ногах можно было понять что околеть ему не предвиделось, даже на таком морозе.

Темнота наступала быстро и рано. Уже нужно было всматриваться вперед, пока наконец не увидел такого же как и он, идущего прохожего, возле одного из светящихся фонарей впереди.

Обрадованный этим, крючковато побежал за ним, нисколько не удивив своим поведением, обернувшегося старика. Догнал и что-то спросил. В ответ тот указал рукой вперед.

Казалось внеземной холод прорвал небесную сферу, жгучий ветер, который он проклял сто тысяч раз, усилился, и бегущий застонал от боли, все-таки продолжая бежать. От ветра слезились глаза и их приходилось закрывать, а то от встречного ветра их кололо.

Все пронизывающий холод казался настолько сильным, что иногда не сдерживались чувства и приходилось кряхтеть, вскрикивать, проклинать, а то и стонать. На улицах города можно было видеть мерзлых собак, одну из которых и заметил тот прохожий, пробежавший возле мусорной кучи, где бедное животное нашло себе смерть.

Пробегая возле одного дома, на секунду остановился, прочитал название улицы. То была соседняя с улицей, куда выходили задний вход «Золотого желудя». С облегчением подумал, что нужно скорее добежать до него и там согреться. А подумав припустил еще быстрее, чувствуя что на конце носа мокрота носа давно замерзла, как и сам нос. С неимоверным усилием воли заставил себя вытащить одну руку из более-менее нагретого места груди и приложить ее к нечувствительной конечности, дабы потом не остаться без нее.

Рука на морозном ветру тут же закоченела, стала плохо сгибаться в суставах…

…Вспомнился юг, откуда он приехал в этот проклятый Париж. Задубелая кожа стала постепенно меньше беспокоить.

«На ходу замерзаю» – подумал он и решил что нужно не бежать, а идти. Он и сам не знал как это могло случиться, что кисть руки не двигалась; скорее всего потому что на бегу мороз действительней.

Прошел улицу до конца, по следующей дошел до наглухо закрытых дверей кафе-гостиницы, к коим так стремился. Придется еще черт знает сколько идти! И не раздумывая более бросился бежать, лишь бы только поскорей. Некоторое расстояние бежал обратно, затем свернул через перекресток на улицу де Морне, и далее на улицу Планш-Мибрей. Конечную дистанцию он пробежал так нарезая ногами впереди себя, что самому стало теплее, разогнав кровь по телу. Ему даже показалось что от него валил пар, но это впечатление главным образом сложилось от пара исходящего от дыхания.

Остановился пред дверьми и снова стал мерзнуть на жгучем пронизывающем ветру. Постучал кулаком, затем засунув руки за обшлага палето, попинал ногой.

Сразу как ему открыли, побежал наверх.

В комнате Гийоме было тихо, спокойно. Пламя огня в камине приятно освещало красным светом, не говоря уже о том, что обогревало. И в это время тяжелые стуки нарушили покой.

Гийоме, которому нужна была полнейшая тишина в комнате подскочил с дивана из-под холодного ватного одеяла, в данном случае очень приятного и желанного. Открыв дверь и увидев перед собой Аньяна, сморщился.

– Еще бы к рождественским праздникам пожаловал. Решил приехать навестить друга? – проговорил он ворчливым тоном, стараясь говорить как можно тише.

– Я очень сильно болел, пришлось лежать лечиться. – сказал обнадежившийся Аньян, так же почти шепотом, самодовольно входя и кашляя. – Ты знаешь кто приехал?

– Ты приехал – ответил Гийоме, нисколько не интересуясь, закрывая двери; затем что-то сообразив мгновенно приставил палец к губам. – Ничего я не хочу знать, еда что там осталась на столе… греми потише, я ложусь спать.

Аньян нисколько не понимая его знака подумал, что его слова могут услышать в соседнем доме и решил отложить разговор назавтра.

Тепло приятно согревало. Подошел к камину, протянул к огню руки. Потом уж только снял палето, шапку, обувь. Бросил все в беспорядке и уселся на стуле перед огнем, обогреваясь потоками горячего воздуха. Нагревшись, когда от того же тепла стало клонить ко сну, улегся на диванчик, прямо в верхней одежде, накрывшись и оставив ноги на полу.

Пробуждение было неясным., полудремным, через забитый нос дышать было невозможно, только ртом… Сквозь полудрему слышал…

– Давай Дармаглот, поторапливайся…

…И только когда дверь закрылась, окончательно проснулся.

– Кто был?

– Что не понятно что ли?

– Кто?

– Тот кто спал со мной в ногах, ты что что ли не видел?…Специалист.

– Нет. Да, а ты знаешь, что я тебе тогда хотел сказать: приехал д’Обюссон.

– А я тебе могу даже сказать куда он приехал; прямо сюда, он наш сосед по этажу.

– Как?!…Это злой рок. Если встречаемся мы так на Гревской площади, если живем так с…

– Хорошо что еще мы в разных концах живем.

– Невероятно! Ты несешь вздор. Как такое совпадение вообще могло произойти?

– Тетушка Антиген, его родственница, и поэтому он естественно к ней и прикатил. Непонятно как ты только не столкнулся с ним, ты ж бедовый. Давай рассказывай где ты столько времени был?

– Я же говорил что болел.

– Ты и теперь тоже самое делаешь! Небось скажешь что все на лекарства угрохал? А жаль у меня возникли кое-какие должки на сотню.

Аньян ни слова не говоря начал выкладывать из кошелька на одеяло требуемую сумму, а выкладывая думал, что какие-то бывают удивительные случайности, что из многих домов в Париже де Морне был куплен именно этот, что задней стороной впритирку стоял к дому тетушки Антиген…

В том что де Морне был куплен именно этот дом, не было никакой случайности, ибо он и был куплен из-за своего более чем близкого месторасположения к возможной цели. И даже то, что Манден знал что владелица сего доходного дома приходится дальней родственницей де Жонзаку так же не было никакой случайности. Вся переписка покойного была им известна.

Ну, а для чего Манден закупил этот дом, приходилось только догадываться.

– А! что я тебе хочу рассказать! Это завал! – рассмеялся Аньян. – Мы с Манденом по дороге встретили Метроне…

– Кстати насчет удивительных случайностей. Ты должен молиться на Метроне… Следи за своим языком. Вместо этого тебе самому нужно было немного подумать Манден вез с собой тридцать две тысячи…

– Именными чеками на жонзаковские денежки в банке Ротшильда.

– И какая же была реакция у Спорада? Когда ему подарили столько лотерейных билетов?

– Он смеялся. Ты видел его когда-нибудь смеящимся?

– Я чаще его видел бегающим с мальчишками в догоняшки.

– Ну так я тебе недорассказывал про Метроне. – начал Аньян уже заметно более помрачневшим. – Метроне нам так радостно рассказывал как он сбежал со дворца. Говорит: «мне де Спорада за то что я ему сообщу три тысячи отвалит.» В общем приезжаем мы, Метроне видит Спорада. Идет к нему. Только рот открыл… видит барона де Пертанна… Мина такая кислая была, главное с такой рожей он смотрел на барона… я загинался потом… Главное де Спорада пришлось закрывать собою Метроне, барон тому морду полез бить – посмеивался Аньян вместе с Гийоме.

– Ничего себе какие бароны у Спорада на посылках бывают. Его фамилия в Золотой книге Италии значится. Значит де Спорада действительно маркиз, как Метроне хвалился?

– В его маркизате даже город есть – Алькамо. Правда весь он прибран к рукам братца.

Гийоме заложил деньги Аньяна глубоко в карман.

– Здесь тоже концерты были, как ты уехал, вернее как Манде уехал. Де Морне с его женой один на один остался. Там как в публичном доме было… Он ее по новому способу: сначала бьет и мучает до рыданий. – Гийоме задыхался в смехе похоти – …Я угорал слушать звуки такой любви… Такие страдания были… Как дом брать будем я обязательно кнут возьму, нужно с ней попробовать.

– А ты я вижу трусоватый малый, без меня побоялся напасть, их же всего двое оставалось?

– Между прочим бывало так что они обои уходили из дому и я обшаривал там буквально все.

– Ты уже проделал лаз? И что ты там находил?

– Да так, мелочи жизни. Лежит тысченок пять.

– А барон д’Обюссон с кем приехал?

Барон д’Обюссон с Рено и еще одним слугой по имени Мишель, вольготно поселились в большой просторной квартире. На втором этаже, самой лучшей из всех имевшихся, и задолго приготовленной к их приезду.

И вообще надо сказать в похвалу хозяйке, весь дом содержался у нее в наилучшем состоянии. Раз в два года менялись обои, с каждым разом все более лучше прежних, с увеличивающимся количеством расцветок. В одной только трехкомнатной квартире барона их было пять: с различными оттенками зеленого в коридорах, такие же ромбиковидные, но красные на кухне, в большой зале – голубые, отчего она казалась еще просторней. В остальных двух комнатах, обои были оранжевые и синие с цветочным орнаментом.

По тому как были оклеены стены этой квартиры можно было судить о вкусе хозяйки дома. Хорошие обои с хорошо выбеленным потолком – почти самое главное для хорошего вида, но это большей частью скрывалось за шифоньерами, высокими сервантами, трельяжами, зеркалами, диванами и другой различной высоты мебелью, не говоря уже о коврах и различных гобеленах; но, если бы в такой обстановке полы были никудышными, то шикарный внутренний вид очень бы сдал. Однако и полы в доме были так же отличные. На подъездных коридорах, плиточные, а в комнатах лакированные паркетные.

Смотря по тому что дом тетушки Антиген был двухэтажный, складывалось впечатление, сдающихся квартир и комнат было не так уж много. Это может было действительно так в настоящее время, а в теплое время года сдавались так же и чердачные помещения, в основном для студентов и экономных людей. Хотя и без этих чердачных клетушек, на одном только втором этаже кроме вышеописанной квартиры барона и тремя известными комнатами, которые снимал Гийоме находилась еще одна маленькая квартирка, разделяя пугающее соседство таких квартиросъемщиков.

Рассказать о доме тетушки Антиген не упомянув о ней самой было бы не полно. К тому времени живой подвижной старушке было за шестьдесят восемь, что конечно же не соответствовало тому обращению, которое закрепилось за ней с давних пор, когда после смерти мужа – разорившегося аристократа, собрав все что после него осталось, она купила сей доходный дом.

Тогда когда это было, таковое обращение как нельзя более кстати подходило к ней, и так и закрепилось, давая возможность жильцам, всегда относящимся к своей хозяйке очень почтительно, обращаться в менее официозной форме. За все время между ней и жильцами не возникло никаких осложнений, как это не было парадоксально.

Даже у злого в себе Гийоме, скверного по натуре человека, не было к ней претензий и ему волей-неволей приходилось разговаривать с ней нормально, как например сейчас, когда она вошла в дверь, открытую Аньяном, принесла им на подносе завтрак на двоих. Гийоме знал время разноса и всегда откладывал свои дела.

– Завтрак идет. – сказала тетушка Антиген, неся оный в обеих руках.

Гийоме даже не взглянул на принесенное, так как знал, что не зря платит.

– К вам вчера кажется кто-то вселился? – спросил он дабы убедить Аньяна, и узнать что-нибудь новое, что ему не удалось узнать вчера, от кухарки, которая вела в доме все дела.

– Да, сам барон д’Обюссон, с господином Рено и еще кем-то, я забыла. А барон-то мой родственник.

– Неужели?

– Именно так.

После того как она ушла, Аньян присаживаясь к столу, помотал головой, проговорил:

– Во местечко, с одной стороны к де Морне, с Манде залезть можно, а с другой стороны барон д’Обюссон с визитом пожаловать может. Кстати, кто такой господин Рено? – спросил он как бы между прочим.

– Это тот в кого вы стреляли, дорогой мой, неуж-то забыли?

– А мне нечего вспоминать, я вообще ни в кого не стрелял… Я единственный из всех вас, кто ни в чем не виноват, нечего на меня грешить.

– Ах вот ты как заговорил: виновен-невиновен.

– Да, в отличие от некоторых отличившихся.

– Ну раз ты невиновен, что ты так затрясся, когда узнал, что Рено жив. Иди покажись им!…Хм! невиновен. – усмехнулся Гийоме, уже совершенно успокоившись. – За невиновность ты бы не получил денежек от де Морне… в отличие от меня. – добавил он через некоторое время с ухмылкой.

– Ладно уж, твою деятельность де Морне не смог бы оплатить никакими деньгами. А что ты сам лично не убивал ее, и не получал денег… это…

– Это?

– Это так нужно тебе же было.

Гийоме жестко схватил его за руку, со злой улыбкой и ужасающей спокойной откровенностью проговорил:

– Простота. Мне было бы почти все равно, если бы даже я сам пустил ей пулю в лоб.

– И что ты действительно не чувствовал бы ничего на душе если бы ты собственноручно, как ты говоришь: пустил бы пулю в лоб??!

– Послушай, дурак, – оглядываясь и на пол тона снижая голос, процедил сквозь зубы. – Почему я должен угрызаться тем, что влепил бы пулю в лоб, когда я сзади пристрелил ее в затылок.

– Ты?!! – вскричал Аньян в ужасе, встав.

– А эти пентюшки бахвалятся, как у них хватило смелости это сделать. Что ты думаешь, они угрызаются твоей совестью? Спорада получил тридцать тысяч и очень доволен: что его братец – выродок древнего рода, кончится от болезни слабости…

«Господи прости меня. Скорей бы все это кончилось! Поскорей бы что ли рассказать ему? Сначало пистолетом запастись нужно, такой пришьет тебя вместе с Дармаглотом каким-нибудь. Что ему здесь нужно было? Без меня хотел?»

После плотного завтрака барон д’Обюссон собрался поездить по городу, заглянув в кое-какие места, вызывающие светлые воспоминания молодости; а заодно и заехать к мэтру Марсену, обстоятельно поговорить о текущих делах.

На улице ярко светило солнце, как весной, уже растопив выпавший за ночь, никем не замеченный снежок, оставивший после себя лишь влажность, а кое-где и лужи.

От вчерашней стужи не осталось ни холода, ни ветра. Такая стужа для такого времени была весьма и весьма значительной и если бы тогда измеряли температуру и вели сравнения с предыдущими годами, то ничего подобного не обнаружили бы. Этот кратковременный пик холода даже в простых записях о погоде должным образом не указали, может быть что существовал он один вечер и вчерашнее достижение стужи, когда все находились в домах, мало кто приметил, как того следовало ожидать, хотя были и замерзшие, но только на поднятых местностях и холмах. Монмарта, где обычно ночуют бродяги и где они издревле замерзали.