Измена. Верни меня к жизни

Пролог

10:00. Я узнаю об измене мужа за час пятнадцать минут до плановой операции.

Вхожу в кафе на первом этаже бизнес-центра — мне нужно выпить чашечку кофе перед суточным дежурством, ещё успеваю. Операция в одиннадцать тридцать, я всё рассчитала, я всегда всё рассчитываю. В очереди два человека, я ещё раз листаю историю болезни. Желчный пузырь с сюрпризом, спайки после предыдущей операции… Внезапно словно кто-то бьёт в бок.

Поднимаю глаза.

Они сидят за столиком у окна.

Антон.

И Катя.

Моя пациентка. Двадцатилетняя студентка, которую я полгода назад оперировала. Резекция лёгкого. Сложный случай, врождённая патология, она могла не выжить, но я вытащила.

Помню, что говорила ей перед выпиской:

— Ты молодец, Катя, ты справилась.

Антон с нежностью гладит её по щеке. Она смотрит на него с обожанием.

Сердце сжимает боль. Я молодец, Катя, вытащила тебя. А ты?

Стою у входа. Мир становится очень чётким, слишком чётким. Я вижу каждую морщинку на его лице, каждую ресничку на её глазах. Слышу, как за моей спиной кто-то заказывает латте с сиропом, как звякает сдача в кассе, как женщина в очереди говорит по телефону: «Нет, я сказала, к трём, не раньше».

Он наклоняется, целует её в висок.

Я разворачиваюсь и выхожу.

Ни скандала. Ни слёз. Ничего.

Только лёд на душе, от которого немеют кончики пальцев.

Сажусь в машину. Завожу двигатель. Еду в больницу. У меня операция через час. Я хирург. Я заведующая отделением торакальной хирургии в федеральном центре. Ко мне приезжают оперироваться со всей страны. Я не имею права на слёзы. Я вообще ни на что не имею права сейчас, кроме как хорошо сделать свою работу.

В ординаторской переодеваюсь. Руки не дрожат. Смотрю на них — тонкие пальцы пятнадцать лет держали не только скальпель, но и его руку. Теперь эта рука гладит по щеке другую.

Лена, моя операционная медсестра, заглядывает в приоткрытую дверь:

— Ася Григорьевна, всё готово. Пациентка под наркозом.

— Иду.

В операционной — стерильность, тишину нарушает писк аппаратуры. Пациентка — женщина, много спаек, будет сложно. Я люблю сложное. Сложное не даёт думать.

Делаю разрез. Работаю два часа.

Когда оперируешь живое тело, видишь пульсирующие сосуды, держишь в руках чью-то жизнь, ты не можешь думать ни о чём другом. Мозг отключает всё лишнее. Только инструменты, только ткани, только каждый миллиметр.

Я благодарна своей работе. В эти два часа я была свободна.

Последний шов. Проверяю дренаж. Всё хорошо.

Выхожу из операционной, стягиваю перчатки, иду к раковине — мыть руки. Смотрю в зеркало. Лицо серое, под глазами синева, губы сжаты в нитку. Я не плакала. Я вообще разучилась плакать или ещё не время?

Выхожу на крыльцо больницы. Морозно, небо чистое, солнц светит, но не греет. Я смотрю вверх и пытаюсь вспомнить, когда в последний раз вот так смотрела на небо. Не бежала, не думала, не планировала. Просто смотрела.

— Доктор, вы в порядке?

Голос сбоку. Мужской, низкий, с лёгкой хрипотцой.

Поворачиваю голову. На крыльце стоит мужчина. Высокий, широкоплечий, в дорогом пальто, руки в карманах. Смотрит на меня. Взгляд тёмных глаз внимательный, цепкий. Незнакомец.

— В полном.

— Не похоже, — участливые нотки проскальзывают в голосе. — Замерли статуей, на морозе, без шапки. Замёрзнете.

Откуда взялся такой разговорчивый на мою голову? Отвечаю резко:

— Не ваше дело!

Он усмехается уголками губ:

— С огоньком вы, доктор. Я запомню.

Разворачивается и уходит вниз по ступеням. Я гляжу ему вслед. Потом смотрю на часы. Половина второго. Мне ещё возвращаться в отделение, писать протокол, проверять послеоперационных. Но я не могу. Не могу зайти туда, где спасаю, а потом получаю нож в спину. Не сейчас.

Сажусь в машину и еду в парк.

Сижу на скамейке. Холодно. Я без шапки, пальто нараспашку, но мне всё равно. Я думаю. Вспоминаю. Перебираю в голове последние полгода, как улики. Его задержки на работе. Его «устал, дорогая, давай завтра». Его молчание, когда рассказываю, как провела день. Я думала — усталость, кризис среднего возраста, всё пройдёт.

Звонит телефон. Лена:

— Ася Григорьевна, вы где? Планёрка через полчаса.

Нужно возвращаться. Главврач говорил, что в сосудистой хирургии новый заведующий. Какая-то звезда, приглашённый специалист, будет делить с нами операционные. Вздыхаю. Ещё одна головная боль.

— Еду.

Вхожу в конференц-зал за две минуты до начала. Главврача ещё нет. Сажусь на свободное место. Напротив — пустой стул. На спинке — пальто. Дорогое, чёрное, знакомое.

Дверь открывается.

Входит тот самый мужик с крыльца. Высокий, тёмные волосы с проседью на висках, гладко выбрит, в идеально сидящем костюме. Оглядывает зал. Останавливается взглядом на мне.

Усмехается.

— Итак, коллеги, — обращается к нам, не дожидаясь главврача. — Я Рустам Каримов, заместитель главного врача и новый заведующий отделением сосудистой хирургии. Надеюсь, сработаемся.

Пауза. Смотрит прямо на меня.

— Особенно с вами, доктор... простите, не представились.

Все головы поворачиваются ко мне.

Я медленно встаю. Смотрю ему в глаза. В них — смесь насмешки и любопытства.

— Волина, Ася Григорьевна. Заведующая торакальной хирургией.

— А-а-а… — тянет он. — Наслышан. Волина, которая режет лёгкие как бог и терпеть не может делиться операционными.

Лена рядом давится смешком. Я молчу.

— Что ж, доктор Волина, — он улыбается, но улыбка не добрая, а оценивающая. — Будем знакомы. И, надеюсь, научимся работать в одной песочнице без драк.

Сажусь. Смотрю перед собой. В голове — ни одной мысли. Пустота и странное чувство, что этот человек только что поставил мне диагноз.

Планёрка идёт своим чередом. Каримов говорит о планах, о новых протоколах, о распределении времени в операционных. Я слушаю вполуха. Краем глаза замечаю, что он то и дело бросает на меня взгляды.

После планёрки все расходятся. Я задерживаюсь, собираю бумаги. Он тоже не уходит.

— Доктор Волина! — окликает.

Оборачиваюсь.

— На крыльце вы были не в порядке. Я не ошибся.

— Это не ваше дело, — повторяю я.

— Знаю. — Он пожимает плечами. — Я не лезу в чужие тайны. Но работать нам вместе. Поэтому — мир?

Протягивает руку.

Смотрю на неё. Большая ладонь с длинными пальцами — хирургическими. Таким рукам можно доверять. Наверное.

Пожимаю.

— Мир, доктор Каримов.

— Рустам, — поправляет он. — Можно просто — Рустам.

Выхожу из зала. В коридоре останавливаюсь, прислоняюсь к стене. Сердце колотится.

В кармане вибрирует телефон. Антон.

Сбрасываю.

Захожу в лифт. Поднимаюсь в своё отделение. Там ждут пациенты, анализы, протоколы. Там моя жизнь, которую никто не отменял.

И только когда дверь лифта закрывается, я позволяю себе закрыть глаза.

На одну секунду.

Чтобы никто не видел.

Глава 1

Следующая неделя жизни похожа на ад. Выяснения отношений рвут душу. По словам Антона — я бездушный монстр, со скальпелем вместо сердца. Со мной невозможно жить. Его любовница — ангел. Если мне что-то не нравится, он не держит. Сын отказывается со мной говорить. И для него я монстр, требующий хорошо учиться и посещать секции.

На работе не краше. Первая неделя с новым заведующим сосудистой хирургии тоже ад. Настоящий, медицинский, вывернутый наизнанку ад. Заместитель главврача слишком много на себя взял.

Он цепляется к каждой мелочи. К протоколам, которые я заполняю пятнадцать лет и которые никто никогда не читает. К истории болезни, где я вместо «пальпация» написала «пальпаторно». К тому, как я держу скальпель.

— Волина, вы что, в институте не учились? — спрашивает он через микрофон, находясь за смотровым стеклом. — Рука выше, локтем работайте, а не кистью! Устанете через час.

Я замираю с инструментом в руке. Пациент под наркозом, ассистенты смотрят на меня, Лена закатывает глаза. Я медленно выдыхаю и продолжаю оперировать. Не отвечаю. Не могу. Потому что, если открою рот — вырвется такое… мало не покажется!

После операции он догоняет меня в коридоре:

— Волина, я не договорил!..

Останавливаюсь. Поворачиваюсь. Смотрю в тёмные глаза, в которых ни капли сомнения в собственной правоте. Пытаюсь опустить на землю:

— Слушайте, Каримов!.. Я торакальный хирург с пятнадцатилетним стажем. Провела больше трёх тысяч операций. Ко мне приезжают из других городов, чтобы я их резала. Я, может быть, держу скальпель так, как вам не снилось. Поэтому, пожалуйста, идите в своё отделение и командуйте там. А здесь — моя территория!

Он усмехается. Этой своей кривой усмешкой, от которой у медсестёр поджимаются губы, а у меня чешутся кулаки.

— Ваша территория, Волина, заканчивается там, где начинаются мои пациенты. А они у нас общие, потому что сосуды есть везде. Даже в лёгких. Представляете?

Разворачивается и уходит.

Я стою в коридоре и сжимаю кулаки так, что ногти впиваются в ладони. Лена подходит, трогает за плечо:

— Ася Григорьевна, не берите в голову. Он со всеми такой. Сосудистые вообще странные люди, у них давление скачет, вот и бесятся.

— Лена, иди работай.

— Иду, иду…

В кабинете я сажусь за стол и смотрю в одну точку. Пустота внутри такая, что кажется, если сейчас разрезать меня — ничего не найдут. Ни сердца, ни лёгких, ничего. Только серую пыль.

Вспоминаю вечер после разрыва. Как вошла в пустую квартиру, купленную для Артёма. Сын решил остаться с отцом, а в его квартире буду жить я. Я села на пол посреди комнаты и поняла, что пятнадцать лет брака уместились в два чемодана. Два!.. Один с одеждой, второй с книгами по хирургии и парой фотографий. Всё.

Антон даже не позвонил спросить, доехала ли я. Не написал. Ничего.

Словно не он мне изменил, а наоборот. Встаю, подхожу к окну. На улице серо, морозно, люди бегут по своим делам, кто-то везёт ребёнка на санках, кто-то тащит пакеты из магазина. Жизнь продолжается. У всех продолжается. А у меня?

Смотрю на руки, пятнадцать лет обнимавшие мужа, готовившие еду для него и сына, убиравшие дом. Сейчас они просто висят вдоль тела. И внутри — пустота.

— Доктор Волина, вы здесь мёрзните или работаете?

Голос за спиной. Напрягаюсь. Каримов! Опять упражняется в остроумии.

— Вас стучать не учили? Я, кажется, ясно выразилась насчёт границ территории, — отвечаю, не оборачиваясь.

— А я насчёт общих пациентов. У меня вопрос по поводу завтрашней операции. Ваш пациент, подросток с опухолью, у него крупные сосуды рядом. Я хочу посмотреть снимки.

Вот чёрт! Он прав... У того мальчика, действительно, аномалия развития сосудов, я сама переживала, как обходить. Вздыхаю, поворачиваюсь:

— Идёмте, покажу.

Мы идём в смотровую, где висят негатоскопы. Я включаю свет, вешаю снимки. Каримов подходит близко, почти вплотную, всматривается. Я чувствую запах его парфюма — дорогой, сдержанный, с нотками дерева и табака. Почему-то это бесит ещё больше.

— Видите? — тыкаю пальцем в снимок. — Здесь ветвь идёт прямо к опухоли. Если задеть — всё.

— Вижу. — Он тоже тычет пальцем, почти касаясь моего. — Здесь надо заходить через переднее средостение, а не через бок. Тогда сосуды останутся в стороне.

— Я планировала через бок.

— Я вижу. И поэтому говорю — ошибка.

Мы смотрим друг на друга. В его глазах — ни капли злорадства, только профессиональный интерес. Это бесит ещё больше. Потому что он прав. Передний доступ действительно лучше.

— Хорошо, — говорю сквозь зубы. — Я учту.

— Учтите, Волина. И не просто учтите — перепланируйте операцию. Я помогу, если надо.

— Не надо.

— Как скажете.

Он отходит от негатоскопа, смотрит на меня:

— Вы… когда последний раз ели, доктор?

— Не ваше дело.

— Моё. Вы мой коллега, и если упадёте в голодный обморок во время операции, мне вас откачивать! Идите поешьте.

— Я сказала...

— Я слышал, что вы сказали. — Он перебивает спокойно, без агрессии. — Но поймите, Волина: мне плевать на ваши личные драмы. Мне важно, чтобы вы были в форме. Потому что завтра вы будете оперировать человека, и этот человек не виноват, что у вас там что-то случилось.

Я смотрю на него. И вдруг понимаю, что он прав. Опять.

— Идите, — говорит он мягче. — Я посторожу ваше отделение полчаса.

Это звучит так абсурдно, что я чуть не смеюсь. Посторожит моё отделение!.. Как будто он охранник, а не заведующий конкурирующей структурой.

Но я иду. Выхожу в коридор, спускаюсь в столовую, покупаю стакан чая и бутерброд, который не лезет в горло. Смотрю на часы. Сын. Надо позвонить сыну.

Тиму сейчас пятнадцать. Он в том возрасте, когда мать — это функция. Но он мой. И я должна.

Набираю номер. Длинные гудки. Потом холодный, чужой голос:

— Мам, привет.

— Тим, как ты?

— Нормально.

— В школе как?

— Нормально.

— Ел сегодня?

— Мам, я не маленький!

Пауза. Я слышу его дыхание. Он молчит. Я молчу. Потом он говорит:

— Ты… когда заберёшь вещи? Папа сказал, ты съехала.

— Да, Тим. Я съехала.

— Почему?

— Ты знаешь почему.

— Не знаю. Отец говорит, что вы решили разъехаться. А Катя говорит...

Сердце пропускает удар.

— Катя? — перебиваю, с трудом сдерживая злость. — Ты с ней разговариваешь?

— Она живёт у нас. Она нормальная.

У меня останавливается дыхание. Живёт у нас? Уже? Через неделю после того, как я ушла?.. Она уже живёт в моём доме! Спит в моей постели! Готовит завтрак моему сыну!

— Тим, — голос дрожит, я чувствую это, но не могу остановить. — Тим, я приеду к школе, ладно? Мы поговорим.

— Зачем? — спрашивает он. — Ты всё равно вечно в больнице. А она всегда дома. Она готовит. Она спрашивает, как дела. Помогает делать уроки. Ты же так беспокоишься, чтоб я не бросил учиться.

Не могу слышать оды прекрасной любовнице отца от собственного сына. Сбрасываю вызов.

Сижу в столовой, смотрю на остывший чай. Вокруг люди, звон посуды, разговоры, кто-то смеётся. А во мне — ничего. Пустота. Такая плотная, что можно потрогать.

— Доктор Волина, вы в порядке?

Поднимаю глаза. Надо мной стоит медсестра из приёмного покоя, молодая, глаза испуганные.

— Да, — говорю я. — Всё хорошо.

Встаю, оставляю нетронутый бутерброд на столе и иду наверх. В отделение. В работу. В единственное место, где я ещё что-то значу.

Вечером не ухожу. Сижу в ординаторской, листаю истории, проверяю протоколы, делаю всё, что можно и нельзя, только бы не идти в пустую квартиру. Лена заглядывает:

— Ася Григорьевна, вы домой?

— Позже.

— Ась, — она подходит и садится рядом. — Ну скажите мне, что случилось? Я же вижу.

Смотрю на неё. Лена работает со мной десять лет. Она видела меня в гневе, в усталости, в эйфории после сложных операций. Но такой — в первый раз.

— У меня всё хорошо, Лен.

— Врёте.

— Я не готова говорить… — Улыбаюсь. Криво, наверное. — Иди домой. Завтра трудный день.

Она вздыхает, встаёт, идёт к двери. На пороге оборачивается:

— Ася Григорьевна, если что — я рядом. Вы знаете.

— Знаю, Лена. Спасибо.

Она уходит. Я остаюсь одна. Смотрю на часы. Половина десятого. Можно ещё посидеть.

В коридоре шаги. Дверь открывается. Каримов.

— Вы ещё здесь? — спрашивает он.

— А вы?

— У меня ночной пациент. Аневризма, экстренная. — Он садится напротив. — А вы что?

— Работаю.

Он смотрит на меня долго, изучающе. Потом говорит:

— Знаете, Волина, я тоже через это прошёл. Когда жена умерла, я первые полгода жил в больнице. Спал в ординаторской, ел, когда вспоминал. Работа — лучшее лекарство от боли. Но она же и убивает, если переборщить.

Я молчу. Не знаю, что сказать. Он встаёт:

— Ладно, пойду. А вы идите домой. Завтра трудный день.

— Вы уже говорили.

Отдаёт приказ железным голосом:

— Повторю. Идите, Волина. Домой!

Закрывает дверь.

Я сижу ещё час. Потом собираюсь и еду в пустоту. В квартиру, где пахнет чужой жизнью и где никто не ждёт.

Засыпаю под утро, прямо в одежде, на диване.

Снится сын. Он смотрит на меня холодными глазами и говорит: «Ты вечно в больнице, мама. А она дома».

Просыпаюсь от собственного крика.

И понимаю: это только начало.

Глава 2

Полчаса стою под душем, пытаясь смыть с себя вчерашний день. Не смывается. Вода горячая, пар застилает зеркало, но я всё равно вижу своё лицо — серое, осунувшееся, с синяками под глазами, которых не скрыть никаким тональным кремом.

Смотрю на себя и думаю: сколько ещё?

Сколько ещё таких утр? Сколько ещё попыток встать и сделать вид, что я жива?

Завтрак — стакан воды, потому что кусок в горло не лезет. Кофе, который обжигает губы, но я даже не чувствую. Выхожу из квартиры и иду к машине. Ноги несут сами, голова отключена, только где-то глубоко внутри ноет. Ноет постоянно, как зуб, который давно надо удалить, но всё никак.

В больницу приезжаю за полчаса до планёрки. Захожу в отделение — Лена уже на посту, глаза горят.

— Ася Григорьевна, вы слышали? — шепчет она. — Говорят, сегодня новое распределение операционных будут объявлять. Наш новый зам уже с главврачом совещался.

— Лена, откуда у тебя всегда такая информация?

— У меня свои источники… — Она подмигивает. — Вы держитесь, ладно? Я за вас!

— Лена, иди работай.

— Иду, иду…

Захожу в ординаторскую, переодеваюсь, смотрю расписание. У меня сегодня две операции: одна плановая, одна уже перенесённая с прошлой недели, потому что не было места. Надеюсь, сегодня успеем.

В конференц-зал вхожу за минуту до начала. Все уже на местах. Лена машет мне — место рядом с ней занято, но я вижу свободное в другом конце. Сажусь. Напротив — Каримов. Уже сидит, разложил бумаги, в руках кофе. Смотрит на меня коротко, кивает. Я не отвечаю.

Главврач начинает с текущих вопросов. Отделение статистики, отчёты, новые приказы. Я слушаю вполуха, краем глаза слежу за Каримовым. Он спокоен, уверен в себе, пальцами постукивает по столу. Раздражает.

— И последнее, — говорит главврач. — По новому распределению операционных. У нас увеличился поток экстренной хирургии, особенно сосудистой. Поэтому, Рустам Равильевич, вам выделяется дополнительное время. То есть, коллеги, с понедельника операционные номер три и пять будут работать по новому графику. Торакальная хирургия, соответственно, освобождает часть своего времени.

Я медленно поворачиваю голову к главврачу.

— То есть как — освобождает? — голос звучит ровно, но внутри уже закипает.

— Ася Григорьевна, — главврач смотрит на меня поверх очков. — Ваши плановые операции можно перенести. А сосудистая экстренность не ждёт.

— Мои плановые, — говорю, вставая, — это люди, которые ждали операции по полгода! У меня пациентка с онкологией, которой дорог каждый день. У меня подросток с опухолью средостения, которого я готовлю к сложнейшему вмешательству. И вы говорите, что я должна освободить время?

— Волина… — главврач вздыхает. — Никто не отменяет ваших пациентов! Просто перераспределяем часы.

— Перераспределяем?! — я уже не контролирую голос. — Вы забираете у меня операционную, в которой я работаю почти пятнадцать лет, и называете это перераспределением?

— Ася Григорьевна, успокойтесь.

— Я спокойна.

— Вы кричите.

— Я говорю.

В зале тишина. Все смотрят на нас. Лена замерла с открытым ртом. Медсёстры переглядываются. Кто-то сзади шепчет: «Ого, Волина даёт».

И тут поднимается Каримов.

— Разрешите, — он обращается к главврачу. Тот кивает. Каримов поворачивается ко мне. Спокойный, невозмутимый, с кривой усмешкой на жёстких губах.

— Доктор Волина, я понимаю ваше возмущение. Но давайте посмотрим правде в глаза. Ваши плановые пациенты могут подождать день-два. Мои экстренные — нет. Если у меня на столе человек с разорвавшейся аневризмой, у него нет этих двух дней. У него есть минуты.

— Я знаю, что такое экстренная хирургия, — отвечаю, сжимая в карманах халата кулаки. — Я тоже работаю с жизнью и смертью. Но мои пациенты — не статистика! Они живые люди, доверившиеся мне. Я не могу сказать им: «Извините, подождите, у нас теперь сосудистая важнее».

— Я не сказал, что важнее. — Каримов делает шаг вперёд. Теперь мы стоим друг напротив друга, и зал затаил дыхание. — Я говорю о приоритетах. Это медицина, Волина. А не ярмарка тщеславия.

— Тщеславия?.. — у меня перехватывает дыхание. — Вы называете мою заботу о пациентах тщеславием?

— Я называю тщеславием то, что вы не хотите уступить, потому что не можете признать, что кто-то другой тоже важен. Это не война за территорию. Это работа. И если вы этого не понимаете...

— Я всё понимаю! — перебиваю. — Я понимаю, что вы здесь новенький и хотите показать себя. Я понимаю, что вам нужно место под солнцем. Но не за счёт моих пациентов!

Каримов смотрит на меня долго, очень долго. В его глазах — не злость, не раздражение, а что-то похожее на понимание.

— Волина, — говорит он тихо. — Я не враг вам. Правда.

— Выглядит иначе.

— Выглядит — это одно. А по факту — я делаю свою работу. Как и вы. Давайте не будем делить шкуру неубитого медведя. У нас обоих есть пациенты, которые нуждаются в нас. Давайте работать.

Он садится. Я стою. В зале тишина, только часы на стене тикают. Главврач кашляет:

— Ася Григорьевна, сядьте, пожалуйста. Мы продолжим.

Я медленно опускаюсь на стул. Прячу под стол дрожащие руки. Смотрю перед собой, но ничего не вижу. В ушах его слова: «Ярмарка тщеславия».

После планёрки все расходятся. Лена подлетает ко мне в коридоре:

— Ася Григорьевна, это было нечто! Вы видели, как он побледнел? А как вы ему! Горжусь вами!..

— Лена, — останавливаю поток слов болтушки. — Никем не надо гордиться. Просто иди работай.

— Но он неправ! Вы боретесь за дело!

Смотрю на неё. Она искренне верит, что я борюсь за дело. А я сама уже не знаю, за что я борюсь. За пациентов? За справедливость? Или потому, что внутри так пусто, что любой конфликт заполняет эту пустоту?

— Лена, готовь операционную. У нас через час резекция.

— Есть!

Она убегает. Я иду к себе. В ординаторской сажусь за стол, закрываю глаза. Голова гудит. В висках стучит.

Звонит телефон. Антон.

Только его сейчас не хватало!

Сбрасываю.

Он снова звонит.

Снова сбрасываю.

Третьего раза нет. Он присылает сообщение: «Ася, нам надо поговорить. Я приду сегодня в больницу».

Смотрю на экран. Пальцы немеют. Чего он хочет? Убедиться, что я на людях не устрою скандал? Объяснить, что она лучше? Добить?

Пишу: «Не надо».

Отправляю. Выключаю звук.

В дверь стучат. Не открывая глаз, говорю:

— Войдите.

Входит Каримов.

— Волина, я на минуту.

Открываю глаза. Смотрю на него. Он стоит в дверях, в руках — папка с бумагами.

— Если вы пришли продолжать… — начинаю с угрозой.

— Нет. — Он закрывает дверь и садится напротив. — Я пришёл сказать, что понимаю вашу злость. Но я не могу уступить. Потому что… если уступлю сейчас, потом будет хуже. Для всех.

— Для всех или для вас?

— Для пациентов, Волина. Только для них! — Он кладёт папку на стол. — Вот, посмотрите. Статистика экстренных поступлений за последний месяц. У меня люди умирали, пока ждали операционную. Не потому что я плохой хирург, а потому что не было места. Я не хочу, чтобы так было дальше. Вы бы хотели?

Я молчу. Листаю бумаги. Цифры, даты, диагнозы. Две смерти. Два человека, могли бы жить, будь хоть одна операционная свободной.

Смотрю на него.

— Почему вы показываете это мне?

— Потому что хочу, чтобы вы поняли. Это не война. А жизнь. И смерть. Мы по одну сторону баррикад, Волина. Против болезни. Против времени. Против всего, что убивает людей. Мы не враги.

Он встаёт. Идёт к двери. На пороге оборачивается:

— И да, я видел, что вам звонили. Не отвечайте, если не хотите. Но если захотите поговорить — я умею слушать.

Дверь закрывается.

Я сижу, смотрю на бумаги. Две смерти. Две семьи, получившие извещения. Два раза хирург не успел прооперировать.

Сжимаю виски, осознав, что моя боль — она только моя. А эти люди... Хотели жить.

Вечером, перед уходом, захожу в кабинет Каримова. Он сидит за столом, что-то пишет. Поднимает глаза.

— Волина? Что-то случилось?

— Ничего, — продавливаю через горло: — Я хотела сказать... Я поняла. Про операционные. Я не буду мешать.

Он смотрит удивлённо. Потом кивает:

— Спасибо. Очень смело — признать…