Измена. Верни меня к жизни

Глава 3

Возвращаюсь в квартиру сына. Мысли крутятся вокруг единственного ребёнка. Уже жалею, что не сняла жильё рядом с больницей. Здесь всё напоминает о разрушенном счастье. Мы думали, что Тим будет жить в этой квартире, когда поступит в университет. Светлая однушка в новом доме, с большими окнами, с видом на парк. Я так старалась, чтобы ему здесь нравилось.

Теперь это моя клетка.

Стою перед подъездом и смотрю на двадцать первый этаж. Там, за стеклом, темно. Никто не ждёт, не заваривает чай к моему приходу. Никто не спросит как прошёл мой день.

Лифт пахнет новой пластмассой и свежим ремонтом. Еду наверх с колотящимся сердцем. Я здесь хозяйка, но почему тогда так страшно переступать порог?

Дверь металлическая, тяжёлая, с хорошим замком — я выбирала самый надёжный. Ключ поворачивается легко, щелчок — и я внутри.

Замираю.

Стерильно. Чисто. Идеально.

В прихожей — встроенный шкаф, который я заказывала по своим чертежам. Пустой. Длинное зеркало напротив. Я вижу в нём своё отражение: женщина в дорогом пальто, с лицом, на котором нет ни одной эмоции. Усталость лишает последних сил.

Прохожу в комнату.

Здесь всё новое, всё с иголочки. Диван — тёмно-синий, кожаный, я выбирала его три часа в салоне. Стеллаж для книг, стол у окна, кресло. На подоконнике — горшок с фикусом, который я купила в день подписания договора, чтобы «оживить пространство». Фикус засох. Стоит коричневый, жалкий, с опущенными листьями.

Поливать его было некому.

Сажусь на пол.

Прямо посреди комнаты. На идеально чистый ламинат, пахнущий деревом и лаком. Смотрю на чемоданы. Два. Один чёрный, второй тёмно-синий. Всё, что осталось от пятнадцати лет.

Нужно их разобрать. Возврата старый дом не будет, даже если на подкорке мозга были такие мысли. Сверху лежат рабочие вещи. Ниже — свитера, джинсы, пара платьев, которые надеваю по праздникам. Ещё ниже — фотографии. Я не помню, как они оказались в чемодане. Наверное, руки сами собирали, пока голова была отключена.

Достаю одну.

Мы с Тимом. Ему здесь пять лет, он сидит у меня на коленях, улыбается, показывает пальцем на что-то за кадром. Я смеюсь…

Я помню тот день: парк, утки, мороженое, и Антон нас снимает. Антон. Муж. Который тогда ещё был моим.

Смотрю на фотографию и пытаюсь вспомнить, когда всё пошло не так? Когда я перестала быть для него женщиной и стала удобным приложением?Может, когда Тим пошёл в школу? Или, когда я получила заведование? Или развал семьи происходил постепенно, день за днём, как вода точит камень? Или я предпочитала не замечать?

Кладу фотографию обратно. Закрываю чемодан.

Сижу на полу. Смотрю в стену. За окном темно, только огни города светятся далеко внизу. Где-то там люди спешат домой, где их ждут. А у меня — два чемодана и квартира, которую я покупала для сына, а теперь живу в ней сама.За окном темно, только фонари сияют тусклым оранжевым светом. Где-то лает собака. Соседи сверху громко разговаривают, слышен мужской голос и женский смех. У них, наверное, всё хорошо.

Звонит телефон.

Мама.

Смотрю на экран. Мама. Человек, который всегда знает, когда мне плохо. Даже за тысячу километров знает.

— Асенька!.. — взволнованно восклицает она вместо приветствия. — Я всё знаю. Тим рассказал.

Молчу. Сжимаю смартфон так, что костяшки белеют.

— Ась, ты как?

— Нормально, мам… — Голос звучит ровно. Слишком ровно. — Работаю.

— Ася, не ври мне! Я твоя мать. Я слышу, как ты говоришь.

— Я не вру, мам. Правда. Работа есть, крыша над головой есть. Квартира своя, ты же знаешь. Я её для Тима покупала, теперь сама поживу.

— Своя… — эхом отзывается она. — Это хорошо. Своя — значит, никто не выгонит.

— Никто, мам.

— А Тим? Он как?

Закрываю глаза. Тим. Сын, оставшийся с отцом. Заявивший мне: «Ты вечно в больнице, а она дома». Сглатываю ком, перед тем, как ответить:

— Нормально, мам. У него школа, друзья. Он взрослый уже.

— Ася, — мамин голос дрожит. — Я знаю, ты сильная. Ты всегда была сильной. С детства. Но иногда надо позволить себе быть слабой. Хотя бы с мамой.

— Мам, я не могу. Если я сейчас разрешу себе расслабиться, я развалюсь. Понимаешь? Развалюсь на куски. И не соберу потом. А у меня работа. У меня пациенты. Я не имею права.

Кусаю губы, борясь со слезами. Если бы можно было, как в детстве уткнуться в тёплые коленки всегда прощающего меня человека и выплакаться.

Она молчит. Потом тихо, словно прочитав мои мысли:

— А кто имеет право, доченька? Кто имеет право тебя пожалеть?

Хочется закричать: «Кто кроме тебя, мамочка?!» Но ни за что не стану взваливать на неё свою боль.

— Никто, мам… — глотаю второй комок. — Я сама себя пожалею. Когда-нибудь. Потом.

— Господи, Ася... — Она всхлипывает. — За что тебе это?

— Не знаю, мам. Наверное, ни за что. Просто так бывает.

Мы молчим. Слышу, как она дышит в трубку, как старается не разреветься. Я сама готова реветь. Мы две души единого целого по разные стороны связи. Мне горько, что принесла ей боль. Мама. Ей семьдесят, у неё давление, а она переживает за меня.

— Мам, — успокаиваю. — Всё будет хорошо. Правда. Я сильная. Я выдержу.

— Выдержишь, — эхом отзывается она. — Ты всегда выдерживала. Только не молчи, ладно? Звони. Пиши. Мне важно знать, что ты жива.

— Буду, мам. Обещаю.

— Я люблю тебя, доченька.

— Я тебя тоже, мам.

Сбрасываем вызов одновременно.

Сижу на полу, смотрю в одну точку. Комок в горле растёт, давит, не даёт дышать. Я зажимаю рот рукой, чтобы не закричать. Нельзя!Если я сейчас закричу, если разрешу себе хоть звук — остановиться не смогу.Соседи сверху всё ещё смеются. Собака лает. Где-то далеко сигналит машина. Жизнь продолжается.

Встаю. Иду на кухню.

Здесь всё новое, блестящее, пахнет техникой и чистотой. Холодильник пустой — я не успела купить продукты. В шкафчиках — только чайные пакетики, сахар и крупы, которые я закупила когда-то для Тима. Ставлю чайник. Жду.

Чай горячий, обжигает губы. Я сажусь за стол, смотрю в окно. Двадцать первый этаж, весь город как на ладони. Огни, машины, чужие жизни.

Думаю о Тиме. О том, что он сказал. «Она дома». Она. Катя. Двадцатилетняя девочка, которой я спасла жизнь, теперь живёт в моём доме. Спит в моей постели. Завтракает с моим сыном.

Как это вышло? Как я пропустила момент, когда моя жизнь перестала быть моей?Смотрю в окно. Напротив — такой же дом, такие же окна, в некоторых горит свет. Там люди. Живут. Ссорятся, мирятся, любят, ненавидят. А у меня внутри — пустота. Такая плотная, что её можно резать скальпелем.

Телефон вибрирует. Лена: «Ася Григорьевна, завтра операция в 8. Я всё проверила, пациент готов. Высыпайтесь!»

Высыпайтесь. Смешно.

Пишу: «Спасибо, Лена. До завтра».

Иду в комнату. Ложусь на огромный диван. Смотрю в потолок.

Вспоминаю, как мы с Антоном покупали наш первый диван. Маленький, дешёвый, не очень удобный. Как хохотали в магазине, потому что не могли выбрать между тёмно-синим и бежевым. Как потом пили чай, сидя на том диване, мечтали о будущем.

Какие мы были глупые. Какие счастливые.

За окном светает. Я закрываю глаза.

Утром операция. Утром я снова буду делать то, что умею лучше всего. Спасать.

А себя?

Меня спасать некому.

Но я привыкла. Я сильная. Я выдержу.

Я должна.

Глава 4

Утром Лена влетает в ординаторскую без стука. Настолько не похоже на неё, что сразу понимаю: случилось что-то серьёзное.

— Ася Григорьевна, — выдыхает она, прижимая руку к груди. — Там такое... В приёмном поступление. Мальчик, шестнадцать лет. Опухоль средостения. Огромная, на снимках — как кулак. От него уже все отказались.

— Что значит отказались?

— Он из области. Был в двух федеральных центрах, там развели руками. Слишком сложно, слишком близко к сосудам, к сердцу. Родителям сказали: готовьтесь к худшему.

Я смотрю на неё. Внутри шевелится чувство, что всегда заставляет меня браться за безнадёжных. Азарт и безудержное желание отобрать у смерти слишком рано приговорённую душу.

— Где история?

— У меня, — Лена протягивает толстую папку. — Я уже забрала, пока они оформлялись.

Листаю. Снимки КТ, выписки, заключения. Действительно, всё плохо. Опухоль в переднем средостении, спаяна с перикардом, прилегает к дуге аорты, сдавливает левый главный бронх. Мальчик уже с одышкой, похудел, кашляет. Ещё немного — и начнутся осложнения.

— Где он сейчас?

— В приёмном. Мать с ним, отец в дороге, едет из области.

— Иду.

В приёмном покое — обычная суета. Кого-то везут на каталке, кто-то сидит с номерком в очереди. Я прохожу сразу в смотровую, минуя регистратуру. Меня здесь знают.

Мальчик сидит на кушетке, свесив ноги. Худой, бледный, с тёмными кругами под глазами. Обычный подросток в растянутой толстовке с капюшоном, на котором нашивка какой-то рок-группы. Рядом — женщина лет сорока, заплаканная, в руках сжимает пакет с документами.

— Здравствуйте, — представляюсь. — Я Ася Григорьевна, заведующая торакальной хирургией.

Женщина вскакивает:

— Доктор, умоляю, посмотрите... Нам везде сказали, что ничего нельзя сделать... А он же ребёнок, он хочет, он должен жить...

— Тише, — останавливаю поток слов, начинающий переходить в истерику. — Давайте по порядку. Как вас зовут?

— Ольга Ивановна. А это Саша.

Смотрю на мальчика. Он поднимает глаза. В них — не страх, не отчаяние, а взрослая, недетская обречённость.

— Саша, — произношу с улыбкой. — Можно я послушаю твои лёгкие?

Он кивает. Я прикладываю фонендоскоп. Дыхание ослаблено слева, слышны хрипы. Опухоль давит на бронх.

— Тяжело дышать?

— Иногда, — отвечает он. Голос тихий, хрипловатый. — Когда бегаю. Но я сейчас не бегаю.

— Понятно.

Отхожу, смотрю снимки ещё раз. Да, сложно. Очень сложно. Но не безнадёжно.

— Ольга Ивановна, — поворачиваюсь к матери. — Я возьму вашего сына. Мы проведём диагностику, сделаем необходимые исследования. Если мои предположения подтвердятся, будем готовить к операции.

Она смотрит на меня с недоверием:

— Но нам говорили... В Москве говорили, что нельзя...

— В Москве много кто что говорит. Я говорю — можно. Не обещаю стопроцентного успеха, но обещаю, что сделаю всё возможное. И даже невозможное.

Саша вдруг улыбается. Слабо, одними уголками губ.

— А вы правда сможете? — спрашивает он.

— Правда, — отвечаю, положив ладонь на острое плечо. — Я очень упрямая.

Он кивает. В больших глазах появляется надежда.

Забираю историю, даю распоряжения Лене насчёт госпитализации и иду к себе. Успеваю сделать несколько шагав по коридору и нарываюсь на Каримова.

— Волина, я слышал, вы взяли того подростка.

— Ваше дело — сосудистая хирургия, Каримов. Торакальная — моя.

— Дело в том, — он идёт рядом, — что у него рядом с опухолью крупные сосуды. По снимкам видно — аномалия развития. Если будете резать вслепую, рискуете задеть подключичную артерию.

Останавливаюсь. Смотрю на него:

— Я в курсе.

— И что вы планируете?

— Планирую сначала сделать диагностическую торакоскопию. Посмотреть, что там на самом деле. А потом решу.

Он кивает. Задумчиво так.

— Можно я посмотрю снимки?

— Зачем?

— Интересно.

Пожимаю плечами. Идём в ординаторскую. Я вешаю снимки на негатоскоп. Каримов подходит близко, вглядывается. Долго молчит.

— Безнадёжный?

Передо мной картинка бледного лица с большими глазами полными надежды.

— Посмотрим.

Он усмехается кривой, раздражающей усмешкой.

— Упрямая вы, Волина.

Если бы он знал, сколько раз за свою карьеру я это слышала.

— Это не упрямство, а работа.

— Работа — это когда есть шанс. А здесь...

Ещё один сомневающийся. Хочется выругаться.

— А здесь мальчик шестнадцати лет. Всего на год старше моего сына. У него вся жизнь впереди. И если я не попробую то, кто? Те, кто развёл руками? — Смотрю ему прямо в глаза. — Простите, но я не умею разводить руками, Каримов, а тем более нарушать обещания. Я не предам, а буду бороться!

Выхожу из ординаторской. За спиной слышу его тихий смешок.

Через два дня — диагностическая операция.

Вхожу в операционную в семь утра. Саша уже под наркозом, лежит на столе, худенький, беззащитный. Лена подаёт инструменты, анестезиолог докладывает показатели. Всё готово. Дело за мной. На секунду смыкаю веки и в бой.

Выполняю разрез. Ввожу торакоскоп.

И вижу.

Опухоль действительно огромная, занимает почти всё переднее средостение. Но она не так плотно спаяна с сосудами, как казалось на снимках. Есть прослойка, есть возможность выделить.

Работаю. Медленно, осторожно, миллиметр за миллиметром. Пот заливает глаза, Лена промокает салфеткой. Я даже не замечаю.

Через час понимаю: кто-то стоит за спиной.

Каримов.

Чувствую его присутствие, хотя он не произносит ни звука. Стоит, наблюдает. Смотрит на монитор, на мои руки, на то, как я препарирую ткани.

Ещё час.

Беру биопсию, тщательно, с запасом, чтобы гистологи могли точно определить тип опухоли. Проверяю гемостаз. Всё чисто. Объявляю анестезиологу:

— Заканчиваю.

— Давно пора, — он бросает взгляд на дверь. — Два с лишним часа, Ася Григорьевна.

Два часа? А я и не заметила.

Закрываю доступ, накладываю швы. Последний узел — и позволяю себе выдохнуть.

— Всё, Лена. Отдавайте в реанимацию.

— Есть.

В предоперационной стягиваю перчатки, мою руки. Смотрю на себя в зеркало. Лицо красное, волосы выбились из-под шапочки, глаза горят. Вот сейчас я живая. Работаю. Спасаю.

— Неплохо, Волина.

Голос за спиной. Значит, Каримов стоит в дверях операционной, прислонившись плечом к косяку. Я и забыла о нём.

— Вы ещё здесь? — спрашиваю, не оборачиваясь.

— Наблюдал.

— И как?

— Неплохо, — повторяет он. — Очень чистая работа. Особенно с учётом того, как вы устали.

Удивительная способность выбесить меня на ровном месте. Огрызаюсь:

— Я не устала!

— Врёте.

Поворачиваюсь. Смотрю на него. Он серьёзен, в глазах — ни тени насмешки.

— Спасибо за оценку, Каримов. Но я пойду писать протокол.

Обхожу его. Он не двигается, только чуть поворачивает голову, провожая взглядом.

Наглый, самодовольный столб!

В коридоре останавливаюсь. Прислоняюсь к стене. Закрываю глаза. Он не понимает, что в операционной я спасаюсь.

Два с лишним часа морального отдыха. Два с лишним часа я не думала об Антоне. Не думала о Кате. Не думала о том, что моя жизнь рухнула!.. Только работа. Только Саша. Только скальпель и ткани.

В ординаторской сажусь за стол и начинаю писать протокол. Руки дрожат — адреналин отпускает. Но внутри — странное, забытое чувство. Тепло. Я сделала то, что должна была. Я дала этому мальчику шанс.

Заходит Лена с чаем. Улыбнуться бы, но нет сил. Знаю, что скажет она. Лена знает, что услышит в ответ, но мы обе делаем это:

— Ася Григорьевна, вы гений! Я смотрела на монитор — это же филигранно…

— Лена, иди работай.

— Иду, иду. Но вы правда гений!

Она уходит. Я пью чай. Смотрю в окно.

Завтра придут результаты биопсии. Если опухоль чувствительна к химии, будет шанс на полное удаление. Если нет... Не думать. Не загадывать.

В дверь стучат. Не открывая глаз, говорю:

— Войдите!

Шестым чувством понимаю кого сейчас увижу и оказываюсь права.

Каримов ставит на стол стакан с кофе.

— Это вам.

— У меня есть чай.— бурчу в ответ.

— Чай не то. Вы больше двух часов стояли, кофе нужнее.

Он умеет соглашаться хоть с кем-то? Даже тем, что хочет угодить, умудряется раздражать. Как-то много Каримова рядом со мной. Ёжусь. Смотрю на него ожидая наглой ухмылки. Он на удивление серьёзен.

— Спасибо, — расслабляюсь.

— Пожалуйста. — Он садится напротив. — Можно вопрос?

— Валяйте.

— Почему вы взялись за этого мальчика? Правда. Не для протокола.

Что из того, что сказала ему в первый раз он не понял? Или это проверка на «до» и «после»? Ждёт, что теперь испугалась и поменяю мнение? Он ещё не знает, что я не умею переобуваться в воздухе. В этот раз думаю. Смотрю на свои руки.

— Потому что я не умею отказывать. Потому что… когда я вижу ребёнка, который смотрит на тебя и молча просит о помощи, я не могу пройти мимо. Потому что, если не я, то кто?

Он кивает.

— Я так и думал.

— Что?

— Что вы не только упрямая, но и добрая. Это редко встречается в нашей профессии.

— В нашей профессии нет места доброте, Каримов.

— Неправда. — Он качает головой. — Без доброты работа становится ремеслом. А у вас — призвание.

Встаёт, идёт к двери. На пороге оборачивается:

— Завтра, когда придут результаты, скажите мне. Я помогу. Этот мальчик теперь и мой пациент тоже. Сосуды рядом. Я в ответе за то, чтобы вы их не задели.

Усмехается и уходит.

Я сижу, смотрю на кофе. Пью. Горький, крепкий, обжигает.

Сегодня, впервые за долгое время я не чувствую пустоты.

Звонит телефон. Мама.

— Ась, как ты?

— Работаю, мам.

— Операция прошла?

— Да. Всё хорошо.

— Ты молодец, доченька. Я горжусь тобой…

После разговора отключаюсь. Смотрю в окно. Там уже вечер, зажигаются огни.

Завтра будет новый день. Новая борьба. Новая надежда.

Это и есть жизнь.

Глава 5

Рабочий день начинаю с обхода. Захожу в реанимацию, осматриваю Сашу. Мальчик бледный, но глаза ожили, смотрят на меня с надеждой.

— Ася Григорьевна, — слабый голос едва слышен. — У меня всё хорошо?

— Всё хорошо, Саша. Биопсию взяли, теперь ждём результаты. Ты молодец, держишься отлично.

Он пытается улыбаться.

— А меня скоро переведут в палату?

Обещаю:

— Сегодня. Если температура будет нормальная и показатели хорошие.

— Спасибо, — шепчет он. — Мама сказала, вы наша последняя надежда.

Я сжимаю его руку поверх одеяла:

— Держись. Выздоравливай. Для меня это станет лучшим спасибо.

Выхожу из реанимации, иду к себе. На первом этаже нужно забрать новые истории из приёмного.

Спускаюсь на лифте. Двери открываются, я выхожу, делаю несколько шагов к регистратуре.

И замираю.

Катя стоит у стойки. Сжимает в руках какие-то бумаги, растерянно оглядывается по сторонам. Моя бывшая пациентка. Девочка, которая теперь живёт в моём доме. С моим мужем. С моим сыном.

Она бледная. Очень бледная, даже губы белые. Под глазами круги, волосы собраны в небрежный хвост. Выглядит потерянной и испуганной.

Наши взгляды встречаются.

Катя вздрагивает. Щёки заливаются краской, она отводит глаза, прижимает файлы к груди, будто они могут её защитить. Пальцы дрожат.

Смотрю на неё. Одна секунда. Две. Три.

В душе — пустота. Нет, не пустота. Холод. Такой сильный, что, кажется, сейчас всё внутри заледенеет и рассыплется на куски.

Делает несколько шагов в мою сторону.

— Ася Григорьевна... — шепчет тонким, испуганным голосом. — Я... я не знала, что встречу вас здесь.

Молчу. Гляжу сквозь её. Если заговорю — сорвусь. Не стоит она того.

— Я на обследование, — продолжает она, оправдываясь. — Мне назначили контрольную КТ. Я не специально... я не думала...

Она замолкает. Смотрит на меня огромными глазами, в которых плещется страх. Или вина? Или и то, и другое?

Я делаю шаг. Потом ещё один. Прохожу мимо неё, даже не замедляясь. Беру со стойки истории, оставленные для меня Леной. Разворачиваюсь и иду обратно к лифту.

— Ася Григорьевна!.. — несётся мне в спину.

Не оборачиваюсь.

Лифт открывается. Я вхожу. Двери закрываются. И только тогда позволяю себе выдохнуть и прислониться к стене.

Закрываю глаза. Сердце колотится в горле, мешает дышать. Руки дрожат, я сжимаю истории так, что бумага мнётся.

Она пришла в мою больницу!

Стоит здесь, в моём холле, дышит одним со мной воздухом, топчет пол, по которому я хожу!

Зачем? Контрольная КТ? Правда? Или она хотела меня увидеть? Убедиться, что я страдаю? Добить?!

Выкидываю из головы. Нельзя думать! Работа — единственное спасение. Если я сейчас разрешу себе думать о ней, об Антоне, о том, что они вместе, я развалюсь. Прямо здесь, в лифте, развалюсь на куски!

Лифт останавливается. Двери открываются. Выхожу в коридор своего отделения. Здесь пахнет лекарствами, чистотой, работой. Здесь моя территория. Здесь я сильная!

Захожу в ординаторскую, кладу истории на стол. Сажусь. Смотрю на руки. Они всё ещё дрожат.

— Ася Григорьевна, вы чего такая бледная? — Лена заглядывает в дверь. — Что случилось?

— Всё нормально, Лена.

— Не нормально, — она входит и садится напротив. — Я же вижу. Что-то случилось в холле? Вы там долго были...

Молчу. Смотрю в окно.

— Она приходила? — вдруг спрашивает Лена тихо. — Та девчонка?

Поворачиваю голову. Смотрю на неё.

— Откуда ты знаешь?

— Лена всё знает, — она вздыхает. — Ася Григорьевна, я же с вами десять лет. Я видела её фотографии в вашем телефоне, когда вы мне показывали сложный случай. И потом... ну, слухи ходят. Про Антона Аркадьевича. Про то, что он с ней. Простите.

Я отворачиваюсь. Смотрю в окно. За стеклом серое небо, начинается снегопад. Крупные хлопья падают медленно, красиво.

— Она на КТ пришла, — бормочу тихо. — Контрольная, после операции.

— Врёт, — Лена фыркает. — Ей ещё рано. Вы сами говорили, следующий контроль через полгода. А прошло только четыре месяца.

Хмурюсь. Лена права. Я сама назначала этот контроль и забыла на нервах. Он должен быть через два месяца. Не сейчас.

— Значит, врёт, — повторяю за ней.

— Ася Григорьевна, может, сказать охране, чтобы не пускали? Внести в список нежелательных лиц...

— Нет, Лена. Не надо.

— Почему?

— Потому что это моя больница. И я не буду прятаться от какой-то девчонки. Пусть приходит, если чувство вины гонит ноги. Мне нечего стыдиться.

Лена смотрит на меня с уважением.

— Вы сильная, Ася Григорьевна. Я б на вашем месте...

Отсекаю обсуждение моих действий. Не люблю, когда лезут в душу.

— Ты не на моём месте, Лена. Иди работай.

Она уходит. Я остаюсь одна. Сижу, смотрю на снег. Мысли крутятся, вокруг Кати.

Зачем она пришла? Почувствовать своё превосходство? Или любопытно, как я выгляжу сейчас, после произошедшего? Во всяком случае, не хуже её.

Встаю, подхожу к окну. Снег всё идёт. Белый, чистый, заметает следы. Хорошо бы и мне так — заметать, забывать, начинать заново.

Но не получается.

В дверь стучат. Отвечаю не оборачиваясь:

— Войдите.

— Волина, вы тут? — голос Каримова.

— Здесь.

Он подходит, встаёт рядом. Тоже смотрит в окно.

— Красиво, — говорит он. — Снег. Я люблю снег.

— Я тоже любила.

— А сейчас?

Молчу. Пожимаю плечами.

Он поворачивается ко мне:

— Что случилось? Лена сказала, вы с поста пришли сама не своя.

— Лена много говорит.

— Лена переживает. И я переживаю.

Чуть не роняю челюсть. Смотрю на него. В его тёмных глазах — тепло. Странное, непривычное. То, чего от него не ждёшь.

— Она приходила, — сама не понимаю, с чего откровенничаю. Хотя, что скрывать, вся больница уже в курсе. — Любовница моего мужа.

Каримов молчит. Только чуть приподнимает бровь.

— Понятно.

— Что понятно?

— Пришла убедиться, что вы страдаете. Что вы раздавлены. Что она победила.