Лжец. Ты не узнаешь о сыне

Глава 1

Данила

Воздух в «Ла Вье» густеет к ночи, превращаясь в плотную смесь ароматов. От моих манжет тянется нота дорогого древесного парфюма. Из бара доносится горьковатый шлейф эспрессо. В нём плавает дух выдержанного коньяка — слишком долго простоявшего в открытой декантере. Этот запах — идеальный фон для моей скуки.

Я сижу в углу, вращаю в пальцах бокал. Наблюдаю, как за панорамным стеклом провинциальный город гасит огни. Сергей развалился напротив и ведёт монолог о местных тендерах и взятках. Я киваю, ловлю в тёмном отражении окна собственный силуэт. Он слишком отточенный, слишком столичный для провинциальных интерьеров.

— …а вот наше главное украшение, — голос Сергея становится приглушенным. Он наклоняется через стол. — Смотри. Прямо сейчас.

Я лениво поворачиваю голову. В проёме, ведущем в сервировочную, у раковины стоит девушка. Руки чуть не по локоть в белой пене. Она сосредоточенно ополаскивает стеклянные бокалы. С улыбкой ловит на их гранях отблеск люстры. Свет дробится, рассыпаясь по длинным пальцам сияющей радугой. Чёткий профиль: прямой нос, высокий лоб, светлые волосы, убранные в тугой, безупречный пучок. Ни одной выбившейся пряди. Совершенство в самом неожиданном месте.

— Арина. Студентка юрфака. Говорят, лучшая на курсе.

Удивляюсь:

— Студентка-красавица и работает посудомойкой?

— История стандартная — родителей нет, живёт с больной бабкой, — Сергей усмехается. В его усмешке циничное любопытство коллекционера, показывающего необычный экспонат. — Местные мажорчики с ума по ней сходят. Цветы, машины под окно, а она ноль внимания. Даже на чашечку кофе в соседний паб её не выманить. Живёт, словно под стеклом…— В глазах друга вспыхивает похотливая искра: —Интересно, что там, внутри?

— Ну, так узнай…— Ленивый совет под хохоток начальника красотки удивляет ещё больше.

— Думаешь, я не пробовал подкатить? Там железные яйца у девы. Поставлена цель — стать высококлассным специалистом и вылезти из нищеты не за счёт постели! К этой цели идёт, не сворачивая. Не насиловать же её? Отец моей Наташки мне яйца открутит. Городок маленький, потом не отмоешься…— Он усмехается мне в лицо. — А вот ты не местный. Сунул-вынул и умчался в Москву. Попробуешь?!

В его словах звучит вызов. Мне предлагают невыполнимую задачу? В глазах, ещё минуту назад отражавших лишь городскую темноту, вспыхивает ответ. Не интерес к девушке — азарт к задаче. Сложной, нестандартной. То, что нужно, чтобы развеять удушливую провинциальную скуку. Я ставлю бокал на стол, нарушая ритм его монолога.

— Внешне выглядит… аскетично, — произношу намеренно бесстрастно, но взгляд уже анализирует её, составляя мысленное досье. Осанка, угол наклона головы, движения рук — всё говорит о жёстком самоконтроле.

Перевожу взгляд на блондинку за столиком напротив. Яркая, от кончиков ногтей до красного платья и помады. Строит мне глазки, даже не скрывая намерений. Киваю на неё Сергею:

— А чем эта хуже? Прямо сейчас готова раздвинуть ноги. Но слишком доступна. Ты прав. Посудомойка будет поинтересней.

— В том-то и фишка! — Сергей фыркает, доливая себе коньяк. — Баб полно, а недоступных одна на миллион! Не просто аскетично. Неприступно! Ледяная глыба. Говорю тебе как владелец — за год ни одной попытки флирта, ни одного опоздания, ни одной лишней улыбки. Работает как автомат. Спорим, и твоё обаяние разобьётся об этот лёд? — он протягивает руку для утверждения спора. — Ставлю ящик «Хеннесси». Не возьмёшь ты её!

Спор рождается от скуки и дорогого алкоголя. Ящик коньяка — смешная цена, но здесь и сейчас он превращается в трофей. В доказательство, что не родилась ещё тёлка, которую я не смогу уломать. Я медленно улыбаюсь. Не тёплой, располагающей улыбкой для партнёров или женщин моего круга. Моя улыбка становится другой — холодной, оценивающей, хищной. Улыбкой стратега, который только что увидел слабое место в обороне противника.

— Возьму, — говорю, не отводя глаз от Арины.

Арина

Вода течёт почти бесшумно — Сергей Петрович не экономит на технике. Горячая, под сильным напором. Гибкий шланг. Я могу мыть посуду с закрытыми глазами. Иногда так и хочется сделать, чтобы не видеть зал с его приглушенным светом, дорогими креслами и людьми, чья жизнь кажется инопланетно гладкой.

Сегодня вечером за столиком хозяина сидит ОН. Новый гость. Не местный. Первый раз его вижу. Замечаю сразу, когда выношу для бара поднос со стаканами. Он не смотрит по сторонам с хищным видом, не проверяет каждые пять минут телефон. От него за километр веет спокойным, незыблемым превосходством. Даже воздух вокруг кажется другим — более разреженным.

Краем глаза замечаю — он смотрит на меня. Чувствую этот взгляд каждой клеточкой тела. Он не скользит по фигуре, как у других, а сканирует. Хочется поправить и без того идеальный пучок, стряхнуть невидимую пылинку с фартука. Но я не двигаюсь. Моё правило — никогда не показывать то, что чувствую. Ни интереса, ни страха, ни отвращения. Я — часть интерьера. Немая, безупречная, функциональная.

Сергей Петрович что-то говорит ему, кивая в мою сторону. Я знаю, о чём он говорит. Моя история — больная бабушка, учёба, работа — местная достопримечательность для таких, как он. История девочки-золушки, даже не мечтающей о принце. Меня от неё тошнит.

Они оборачиваются к столику с красивой блондинкой в красном платье и яркой помадой на губах. В зелёных глазах незнакомки уверенность знающей себе цену стервы. Ухмыляюсь. Мужчины, как мотыльки летят на всё яркое.

Ставлю чистый бокал на решётку. Вода оставляет на стекле идеальную, прозрачную плёнку. Я ловлю отражение люстры и на мгновение замираю. Иногда мне кажется, что я и есть этот бокал. Красивый, хрупкий, созданный для дорогого содержимого, но вечно пустой. И моя задача — оставаться кристально чистой. Чтобы ни одна грязная капля не оставила следа.

Со стороны бара доносится тихий, но отчётливый смех Сергея Петровича. Потом — тишина. И сквозь шум воды и мерный гул холодильников я почти физически ощущаю тихий, уверенный голос Незнакомца:

— Возьму.

Мурашки пробегают по спине. Не от страха. От гнева. Они уже всё решили. Решают судьбу блондинки? Наверное, поставили на неё, как на лошадь на скачках. Обсудили ставки. Этот взгляд — не интерес, а начало охоты.

Отлично!

Пусть охотится. Надеюсь, девушка окажется хищницей!

Я медленно поворачиваю голову и впервые за вечер встречаюсь с ним взглядом. Прямо. Холодно. Без вызова, но и без страха. Просто фиксирую факт его существования. И вижу, как его улыбка на миг замирает, а в глазах вспыхивает искра настоящего, живого интереса. Не ожидал, что «автомат» может посмотреть в ответ.

Я опускаю глаза и беру следующий бокал. Пальцы не дрожат. Вода течёт ровной, сильной струёй.

Неужели москвич считает, что очень легко заполучить любую провинциалку?

«Добро пожаловать в игру, господин охотник!» — думаю я, и внутри меня, словно после долгого онемения, разгорается странное, леденящее чувство. Не предвкушение. Нет. Спокойная, ясная решимость. Держу кулачки за блондинку! Посмотрим, чья шкура в итоге окажется на стене.

Глава 2

Арина

Я замечаю его на следующий вечер за стеклянной стеной ресторана. Он тянет за локоть ту блондинку. Она отчаянно сопротивляется и умудряется вырваться. Готова аплодировать ей стоя. Обломись, москвич! Знай, какие девушки живут в нашем городе!

Занимаюсь посудой и упускаю его из вида на несколько минут.

Он садится за тот же столик, но один. Перед ним стоит ноутбук, а рядом — чашка эспрессо. Он не смотрит в мою сторону, а работает. Это ново. Обычно взгляды, которые я ловлю, тягучие и голодные. Его же присутствие — просто факт. Как стул или стол. Я почти убеждаю себя, что вчерашнее «Возьму» мне показалось.

Через час он подзывает официанта. Михаила. Шепчет ему что-то. Миша кивает и направляется ко мне. У меня внутри всё сжимается. Начинается!

— Арина, господин Арбенин просил передать, — Миша суёт руки в карманы, стараясь выглядеть невинно. Он хороший парень и, кажется, немного меня стесняется. — Он заметил, что ты весь вечер на ногах. Говорит, по правилам любого приличного заведения, сотрудникам полагается десятиминутный перерыв каждые два часа. Просил принести тебе вот это.

Миша протягивает мне высокий стакан с крышкой. Сквозь прозрачный пластик видно слои: манго, что-то молочное, зелёный смузи.

— Это что?

— Не знаю. Какой-то смузи. Говорит, витаминный. Для поддержания сил.

— Отнеси обратно. Скажи, спасибо, но я не пью неизвестных напитков от гостей. У нас правила.

Миша мнётся.

— Арина, он не отстанет. Я слышал его разговор с Сергеем Петровичем. Тот разрешил. Сказал, « барина обидели, пусть барин развлекается».

Я беру стакан. Он холодный. Конденсат стекает по стенкам. Смотрю в угол. Данила Арбенин отрывает глаза от экрана и чуть склоняет голову. Деловой, вежливый жест. Ни капли намёка. Я отпиваю маленький глоток. Сладко, кисло, свежо. И чертовски вкусно. Это злит ещё больше. Он начинает преследование не с цветов, а с заботы. С игры в правила и уважение. Самый опасный вид охоты.

Допиваю смузи до конца. Выбрасывать глупо и дорого. Ставлю пустой стакан в мойку, и чувствую его взгляд на спине. Словно ставит галочку в невидимом списке: «Шаг первый — сломать первичное сопротивление. Выполнено».

На следующий день он приходит снова. И снова работает. Я мою посуду, а каждая нервная клетка настороже. Но ничего не происходит. Он уходит, даже не взглянув в мою сторону. Я расслабляюсь. Почти.

На третий день он подходит сам. Без посредников. Я стою у сервировочного стола, раскладываю столовые приборы по чехлам. Чувствую его приближение по тому, как замирают двое официантов у бара. Тишина становится гуще.

— Добрый вечер, Арина.

Низкий, спокойный голос. Без панибратства.

Оборачиваюсь и киваю, не выпуская из рук ножей и вилок.

— Добрый вечер.

— Меня зовут Данила. Я хотел бы извиниться.

Это застаёт меня врасплох. Я жду комплимента, намёка, приглашения. Но не извинения. Искренне удивляюсь:

— За что?

— За тот смузи. Это было бестактно. Я нарушил ваше личное пространство под видом заботы. Понял это позже. Мне жаль.

Он смотрит прямо в глаза. Искренне. По крайней мере, выглядит это именно так. Я молчу, сжимая в руке столовый нож. Он улыбается. Не хищно. Скорее, с лёгкой, смущённой иронией.

— Чтобы загладить вину, я хотел бы предложить что-то, от чего вы вряд ли откажетесь. Без намёков, условий и скрытых смыслов.

Он достаёт из сумки не розы, а книгу. Старую, в потрёпанном тёмно-синем переплёте, с потускневшим золотым тиснением. Я читаю название: «Северные цветы на 1832 год». Альманах пушкинской поры. Редчайшее букинистическое издание. У меня перехватывает дыхание. Месяц назад я искала его для своей курсовой по истории русской журналистики. Объездила все букинистические лавки в области. Не нашла. Откуда он может знать?

— Я заметил закладку в вашем экземпляре «Литературной газеты» Дельвига на стойке, — как будто читая мои мысли, говорит он. — Вы делали пометки на полях о прижизненных изданиях Пушкина. Вчера у меня был свободный день в Москве. Заскочил в один знакомый магазин. Это не подарок, а искупление моей бестактности. Вы можете взять её почитать и вернуть, когда захотите.

Он протягивает книгу. На автомате вытираю руки о полотенце на поясе. Не дотрагиваюсь.

— Я не могу принять. Это слишком дорого.

— Для меня нет. Для вас, судя по вашим пометкам, — бесценно. Я не преувеличиваю. Возьмите. Или я буду чувствовать себя неловко каждый раз, заходя сюда.

Гениальный ход. Он не давит, а взращивает во мне чувство вины и предлагает выход — взять книгу. Я медленно протягиваю руку, беру том. Кожа переплёта тёплая, словно живая.

— Спасибо, — выдыхаю и тут же спрашиваю: — Почему?

— Почему что?

— Почему всё это? Смузи. Извинения. Книга. Вы не из тех, кто будет тратить время на посудомойку, и вдруг…

Он молчит, глядя на меня. В его взгляде нет насмешки.

— Потому что вы — не «посудомойка». Вы — девушка, которая моет посуду. Есть разница. А я… я устал от людей, играющих только одну роль. С вами интересно…— Он пожимает плечами. — Всё просто.

Кивает и возвращается к своему столику. Я стою, прижимая к груди старую книгу, и понимаю, что первый раунд мною проигран. С треском. Он умнее, тоньше и опаснее, чем я могу предположить. Он атакует не там, где я жду. Он атакует мои интересы. Мою личность. И это в тысячу раз страшнее.

На следующий вечер я прихожу с книгой, намереваясь вернуть её. Сказать «спасибо» и на этом закрыть тему. Его столик пуст. Чувствую странное разочарование. И тут же злюсь на себя за это.

Вместо Данилы подходит Миша, виновато улыбаясь.

— Он оставил для тебя.

На стойке лежит чистый белый конверт без надписи. Внутри — не любовная записка, а распечатка. Информация о вечерней лекции в местном краеведческом музее. «Неизвестные страницы из жизни Циолковского в нашем крае». И подпись от руки: «Если решите пойти, буду рад составить компанию. Как коллега по интересу к истории. Д.А.».

Я чуть не смеюсь. Коллега!.. Он сводит всё к невинному, интеллектуальному партнёрству. Снять угрозу. Сделать всё безопасным. Я не иду на лекцию, а сижу весь вечер у бабушкиной кровати, читая ей вслух старые стихи из той самой книги. Но мысль, что он, возможно, ждёт меня там, не даёт покоя.

Через два дня он появляется снова. Заметив меня, только слегка улыбается, без упрёка.

— Лекция была прекрасной, жаль, что вы не смогли прийти, — говорит он, проходя мимо к своему столику.

Я не выдерживаю.

— Я не «не смогла», а не захотела!

Он останавливается и с удивлением оборачивается, лицо мгновенно становится серьёзным. Кивает.

— Понял. Приму к сведению.

— Зачем вы всё это делаете? — спрашиваю, не давая уйти. — Чего вы хотите?

Он подходит ближе. Теперь между нами не больше метра. Пожимает плечами.

— Хочу пригласить вас в планетарий. Не на свидание. На премьеру новой полнокупольной программы о туманностях. Завтра, в семь. Потому что, судя по обсуждению «Аэлиты» на вашей странице в учебном портале, вас это заинтересует. Я купил два билета. Если вы не придёте, пойду один. Мне, тоже интересно. Вот и всё.

Он кладёт на стойку узкую бумажную полоску. И уходит. Без давления. Без ожидания ответа. Я смотрю на билет. Он не приглашает меня в кино или кафе. В планетарий. В место для тихих, сокровенных разговоров в темноте под звёздами. Самый романтичный и самый коварный ход из всех возможных.

На следующий день я отпрашиваюсь у Сергея Петровича пораньше, ссылаясь на головную боль. Он хмыкает.

— Лёд тронулся, Ариша? Смотри, не утони.

Я ничего не отвечаю.

Не иду домой, а отправляюсь в планетарий. На мне джинсы, свитер и куртка. Никаких намёков на то, что это свидание. Нарочно опаздываю на десять минут. Зал почти пуст. Данила сидит в середине последнего ряда. Увидев меня в проходе, пододвигается, освобождая место с краю. Не улыбается. Не шепчет: «Я рад». Даже кивает не мне, а экрану, где уже начинают рождаться звёзды.

— Как раз вовремя. Сейчас начнётся.

И начинается. Не только шоу. Происходит что-то внутри меня. Мы сидим в полной темноте. Над нами плывут гигантские спирали галактик, рождаются и умирают звёзды. Спокойный голос иногда, очень тихо, комментирует:

— Смотри, это Тарантул. Туманность в Большом Магеллановом Облаке. Колыбель сверхновых.

Или:

— Представь, на одной из планет в этой системе сейчас может идти дождь из жидкого железа.

Он говорит не для того, чтобы блеснуть знаниями, а делится. Как делятся чем-то по-настоящему дорогим. А я молчу. И таю. С каждым его тихим словом, с каждым лучом проектора, выхватывающим в темноте его профиль — сосредоточенный, одухотворённый. Он не такой, как все. Он видит звёзды. И в этой темноте, под рокот голоса диктора, мой страх и моя защита начинают трещать по швам.

Мы выходим на улицу, оба под впечатлением. Долго молчим, мыслями до сих пор витая меж звёзд. Прохладно. Сжимаю руки на груди. Он не предлагает зайти в ресторан, «погреться» или проводить до дома. Он стоит, заложив руки в карманы пальто, и смотрит на небо, где из-за городской засветки видна лишь пара самых ярких звёзд.

— Спасибо, что пришли, — говорит без намёка на продолжение вечера. — Было приятно смотреть на это не в одиночестве.

— Данила, — впервые называю его по имени, — я не понимаю… — спрашиваю напрямую: — Что вам от меня нужно?

Он поворачивается. Спокойное лицо в свете фонаря кажется усталым и невероятно искренним.

— Мне нужна… честность. Вы не играете в игры, Арина. Вы настоящая. В мире, где все носят маски, это — редкость. Хочу быть рядом. Разговаривать с вами. Слушать вас. Вот и всё.

Он говорит о высших ценностях, а я живу в мире, где во мне видят молодое красивое тело или думают, как о хорошей работнице. Его слова падают на почву, изголодавшуюся по простому человеческому отношению. По тому, чтобы видели твою душу. Из последних сил выстраиваю очередную стену между собой и мужчиной. Оказывается, намного сложнее делать это без злости или желания осадить.

— У меня тяжёлая жизнь и нет времени на такие разговоры.

— А у меня есть. И я готов подождать. Столько, сколько нужно.

Он вызывает такси. Для меня. Не пытается сесть со мной.

— До свидания, Арина. Спокойной ночи.

Машина трогается. Я оборачиваюсь. Он стоит на том же месте — одинокая тёмная фигура на пустынной площади. И в груди, закованной в лёд семь лет назад, громко и необратимо что-то трескается. Это звук падения первой и самой главной стены. Стены недоверия.

Я не знаю тогда, что в его голове в это время звучит совсем другой монолог, холодный и расчётливый: «Шаг второй — удивить, сместить фокус с себя на её мир. Выполнено. Доверие получено. Осталось самое сложное — обезоружить. Но она уже на крючке. Видно по глазам. Скоро можно будет забирать свой ящик коньяка».

А я смотрю в тёмное окно такси и думаю только одно: «Боже, он совсем другой. Он тот, какого я ждала всю жизнь! И он видит меня настоящую».

Разница между нашими мыслями, как и мирами — целая вселенная. Вселенная, в которой мне предстоит жестоко заблудиться.

Глава 3

Данила

Телефон вибрирует на дубовой столешнице, прерывая вечерний бренди. На экране имя — Сергей. Я знаю, зачем он звонит — напомнить о сроке. О ящике коньяка, который давно стоит в его винотеке с биркой «Выигрыш Данилы».

Я откидываюсь в кресле и смотрю на потолок. Десять дней… Десять дней я играю в эту игру! Десять дней я притворяюсь тем, кем не являюсь. И это становится утомительным.

Впервые вижу девушку, которую тяготит её красота. Арина – не из тех, кого можно взять наскоком. Она как крепость с умными укреплениями. Первый вал – отчуждение. Второй – недоверие. Третий – её упрямая независимость. Я прошёл их все. Я использовал все свои инструменты: внимание, эрудицию, показное уважение. Я изучал её интересы, её расписание, её слабые места. Слабым местом оказалась не любовь к подаркам, а жажда быть увиденной. Не телом, а личностью. И я дал ей это. Я стал для неё зеркалом, в котором отражается умная, глубокая девушка, а не бедная красивая студентка с тряпкой в руках.

И сейчас, когда крепость почти пала, когда её синие глаза смотрят на меня уже без щита, а с робкой надеждой, я чувствую не триумф. Я чувствую… раздражение. Раздражение от того, что надо доводить дело до конца. От этой обязательной финальной сцены.

— Ну что, Даня? — голос Сергея звучит хрипло от сигарного дыма. — Затянулась охота? Сдаёшься? Коньяк уже заскучал по полке в баре.

— Ничего не затянулось, — отвечаю, глядя в окно на ночной город. — Всё идёт по плану. Завтра будет финал.

— О-го-го! — он смеётся. — Сценарий уже написан?

— Естественно. Я не люблю импровизировать в ответственных моментах. Завтра вечером. Ресторан будет закрыт для других посетителей. Организуй.

— Только для вас? Романтично, но дорого. Она того стоит?

— Это не вопрос стоимости. А вопрос стиля. И завершённости. Когда играешь, нужно уметь поставить точку. Красивую точку.

— Жестоко, брат. Почти жаль девчонку.

— Не будь сентиментальным. Она взрослая. Сама ведётся на сказки. Завтра в семь. Убедись, что никого не будет. И что твой персонал будет невидим.

Сбрасываю вызов. Жестоко? Возможно. Но разве не жестоко с её стороны всё это время смотреть на меня свысока? Её чистота, её принципы — сами по себе вызов моему миру. Миру, где всё покупается и продаётся. Я в который раз докажу, что и её принципы имеют цену. Достаточно высокую, чтобы потратить на них десять дней, но всё же цену.

Открываю ящик стола. Там лежит бархатная коробочка. Внутри – кольцо. Не то, что заказывал из Милана для Лены. Это красивая искусственная вещица. Кубический цирконий, отлично огранённый, в позолоченной оправе. При свечах сойдёт за бриллиант. Оно блестит холодным, ни к чему не обязывающим блеском. Совершенный символ этой затеи.

Кладу коробку в карман пиджака. Завтра я надену свой лучший костюм и сыграю свою лучшую роль. Я ещё раз получу подтверждение: нет таких стен, которые нельзя разрушить. Нет такой чистоты, которую нельзя запачкать. Горькое, но необходимое знание.

На следующий день всё идёт как по нотам.

Ровно в шесть сорок подъезжаю к ресторану. Окна тёмные, на двери табличка: «Закрыто на мероприятие». Идеально!

Вхожу внутрь. Сергей проделал работу. Пространство преображено. Дубовые столы натёрты до блеска. В центре каждого – высокие свечи в хрустальных подсвечниках. Их пламя отражается в полированных столешницах, множится, заполняя зал тёплым, живым светом. Из скрытых динамиков льётся негромкая музыка – струнный квартет. Пахнет не едой, а воском и свежесрезанными белыми лилиями.

Воздух густой от ожидания. От театральности.

Сергей появляется из-за стойки бара, потирая руки.

— Ну, как тебе? Готов брать Эверест?

— Готов, — киваю, снимая пальто. — Где она?

— В подсобке. Готовится. Сказал, что ты пригласил её на ужин с потенциальным инвестором в её дипломный проект. Поверила.

— Отлично.

Я поправляю галстук, делаю глубокий вдох. Включаю режим обаятельного интеллектуала. Вживаюсь в роль. Я больше не Данила Арбенин, циничный делец. Я – влюблённый. Я – очарованный. Я – тот, кто наконец-то нашёл своё счастье.

Дверь в сервировочную приоткрывается. Появляется она.

У меня на миг перехватывает дыхание. Не от красоты – от трансформации. На ней нет её обычной серой водолазки и чёрных брюк. На ней платье. Простое, тёмно-синее, до колен. Но оно сидит на девушке безупречно, подчёркивая хрупкость плеч, тонкую талию. Волосы, обычно собранные в тугой пучок, свободно лежат на плечах, мерцая в свете свечей, как шёлк. Она сделала макияж – лёгкий, но он преображает её лицо, делая глаза ещё больше, а губы… Сглатываю слюну. Губы чуть приоткрыты от изумления.

Она оглядывает зал. Изумлённый взгляд скользит по свечам, цветам, пустым столам. Он полон немого вопроса.

— Данила? Что здесь происходит? Где инвестор?

— Инвестор здесь, — мягко говорю, проникновенным голосом, одновременно подходя к ней. — Но он не интересуется вашим дипломом. Он интересуется вашей жизнью. В том числе будущей.

Беру её руку. Тонкие холодные пальчики слегка дрожат.

— Пойдём.

Я веду её к центральному столу. Усаживаю. Ловлю на себе взгляд официанта, замершего в тени. Легким движением головы даю отмашку: начинайте.

Одно за другим приносят блюда. Не огромные порции, а изысканная дегустация: устрицы, трюфельный крем-суп, мраморная говядина. К каждому блюду – правильное вино. Я рассказываю о винах. О путешествиях. О книгах, которые мы оба читали. Создаю идеальную ауру интеллектуальной и чувственной близости. Ловлю каждое её слово, киваю, улыбаюсь. Я – воплощённое внимание.

Она постепенно оттаивает. Щёки розовеют от вина. Глаза становятся влажными, блестящими. Она смеётся – тихо, смущённо. Я чувствую странный укол. Сожаление, что это всего лишь спектакль. Что её смех, блеск в глазах – не для меня. Они для персонажа, которого я играю.

Гоню эту мысль. Не могу позволить себе слабость. Не сейчас. Я должен довести дело до конца.

Десерт – лёгкий лимонный тарт с ягодами – почти съеден, музыка плавно меняется. Струнные замолкают, и начинает звучать что-то нежное, проникновенное. Пианино и виолончель. Это сигнал.

Я отодвигаю стул и встаю. Нависаю скалой над Ариной. Она смотрит на меня снизу вверх. Красивое лицо – открытая книга, на страницах которой написаны надежда, недоверие и безумная, сокровенная мечта.