Сказки для друзей

Глава 1

Шесть сортов одинаковых пирожных

Сказка для всех

Каждое утро начиналось с того, что из кухни приносили на подносах пирожные, торты, печенье, и расставляли все это в чисто протертой витрине. Потом кондитерская открывалась – за стеклянной дверью переворачивали табличку "Geschlossen" на "Öffentlich", и начинали входить посетители.

Но я расскажу тебе не о людях, мой дорогой, я расскажу тебе о пирожных, тортах и печенье. Ну совсем немного о людях, хорошо?

Итак, слева направо, всегда в одном порядке, в витрине рано утром выставлялись на белых фарфоровых блюдах – буше, корзиночки с кремом и ягодами, круассаны с ванильным кремом, круассаны с шоколадным кремом, эклеры, штрудели с яблоками, порезанные кусками, торт с школадом и вишней, и бисквитный торт. Отдельно в стеклянных креманках стояли стайкой десерты с желе и ягодами, высокие шапки взбитых сливок водружали на них перед самой подачей на стол.

Как только посетитель подходил к витрине, пирожные замирали. Между всеми пирожными сразу же начиналось соревнование – кого выберут и купят раньше. Но это было тихое, почти не заметное глазу соревнование, никак впрочем не влиявшее на результат. Если тебя уже сделали рано утром, и ты стоишь в витрине, что ты можешь изменить, мой дорогой? Все остальное – во власти Судьбы, не так ли?

Многие посетители пили кофе или чай прямо тут, за столиками с клетчатыми скатертями, кто-то уносил покупку в коробке с собой. Некоторые отличались постоянством и заказывали, например – капучино и буше, всегда, а другие наоборот – долго стояли перед витриной и выбирали. Одна немолодая фрау приходила каждое утро позавтракать кофе с круассаном. Вообще в кондитерской не делали круассаны без начинки, но для неё специально оставляли один, ничем не заполненный. Толстый человек каждый месяц в один и тот же день являлся за заказанным тортом. Его выносили из кухни, ставили на прилавок, человек низко наклонялся, придерживая полы пиджака, долго рассматривал и наконец делал жест рукой. Тогда фройляйн закрывала торт крышкой и перевязывала лентой. Никому из пирожных не было видно, какой именно это был торт, но шварцвальдский торт, стоящий в витрине с краю, важно рассказывал всем, что он лично видел, и знает, потому что их делали рядом, и он сам почти такой же, просто его приберегают для другого, более важного покупателя, и вообще он стоит тут, чтобы все могли им налюбоваться. Его гордость обычно заканчивалась, когда его начинали резать и продавать кусками. Трудно оставаться гордым, если из тебя вырезают куски, и твоя начинка совершенно неприлично становится видна всем, и ты все уменьшаешься и уменьшаешься.

Иногда в кондитерской появлялась очень странная пара – полная высокая женщина, бывшая красавица, и вертлявый молодой человек. Бывшая красавица курила, пила кофе без сахара, и задумчиво смотрела, как её молодой спутник съедает пять заказанных пирожных, и сыплет в чай половину сахарницы. Потом она расплачивалась, усмехаясь, и они уходили.

Пирожные и торты очень не любили людей, которые их не выбирали. А такие тоже были, они приходили в кондитерскую просто выпить кофе. Вот скажи мне, мой дорогой, зачем приходить в кондитерскую, если ты не ешь сладкое? Сладости были этим возмущены, один из бисквитных тортов однажды даже выдвинул предложение не пускать этих ненормальных в их кондитерскую, и пусть они пьют кофе в каком-то другом месте, специальном, для таких как они! Но он не успел ни точно сформулировать свою идею, ни создать какую-нибудь партию по защите мира от людей с другим отношением к сладкому, потому что в этот момент пришла компания студентов, и весь бисквитный торт был съеден и запит чаем.

Ещё, никто в кондитерской не любил маленьких шумных детей. Пирожные не любили их потому, что они хватали ладошками витрину и она становилась грязной. Пирожные считали, что через захватанное стекло их будет хуже видно. Фройляйн не любила детей за те же пятна на стекле, и за то, что на скатерть непременно уронят испачканную ложку, а чай прольют. Те, кто уносил пирожные или торт с собой, боялись, что их толкнут, и в коробке все помнется.

Только немолодая фрау с круассаном без начинки относилась к детям снисходительно.

По отношению к людям пирожные и торты испытывали одинаковые чувства, они жаждали быть выбранными и презирали тех, кто проходил мимо. Фройляйн все любили, ведь это именно она вынимала их из витрины. Кондитера на кухне пирожные уже не помнили, зачем помнить того, от кого уже ничего не зависит?

Но между собою у них были сложные, очень сложные и запутанные отношения, мой дорогой.

Буше презирали корзиночки с кремом, они укоряли их за отсутствие элегантности и вызывающую сексуальность - вся начинка наружу, лоснящиеся ягоды, даже клубника разрезана пополам, и ее бледная, с трещиной серединка обнажена.

Корзиночки же наоборот – считали, что буше слишком академичны и однообразны со своими черными шоколадными верхушками. Ну как покупатель поймет, что у них внутри?! По мнению корзиночек, буше конечно проигрывали им конкуренцию. И каждый раз, когда кто-то покупал буше (чаще всего на вынос, ты же понимаешь, что буше и эклеры проще всего донести домой в коробке целыми и не помятыми) над блюдом с корзиночками проносился возмущенный возглас.

Эклеры не нравились своей формой и корзиночкам, и буше. Они были очень, очень просты. Буше, кроме того, считали, что эклеры неприличны, но по-иному, чем корзиночки – они совсем голые, бледные и ничем не украшенные. И форма у них некрасивая – вытянутая. Ходили слухи, что внутри у них крем из яичного белка. Некоторые, правда, утверждали (это был важный шварцвальдский торт, если уж говорить точно, мой дорогой), что лично видели, как в эклеры засовывали протертый творог. Вот протертый творог – это было уже просто вопиющее отступление от кондитерского канона! То ли дело буше! В них лежал клубничный мармелад, и заварной крем склеивал их половинки. То есть – не смотря на строгую внешность, они обладали необыкновенным сочетанием вкусов. А благодаря этой самой своей внешней строгости, могли еще и удивить неожиданным богатством содержания. Именно это и было их главным аргументом в споре. Круасаны никто не решался особо задирать. Во-первых, их было два вида, во-вторых, они казались совсем французскими, наверное из-за своей формы, а в-третьих, их чаще всего покупали на вынос. И еще очень помогала отдельному положению круасанов эта легенда о немолодой фрау, которая каждый день завтракает одним из них, специально оставленным без начинки. Если какая-нибудь корзинка с кремом пыталась проехаться с критикой по простоватой внешности круассана, или эклер хотел найти в них солидарность из-за вытянутой формы, то круассаны сразу ставили всех на место, заявляя: "Нас можно даже не начинять! У нас есть истинные ценители, которые покупают нас исключительно из-за качества теста! А у вас оно всего лишь способ удержать вместе внутренности!". И опровергнуть это было совершенно невозможно.

Вот с кем никто никогда не ругался, так это со штруделем. Потому что порции штруделя были милы, румяны внешне, очень добры, и каждому было понятно, что их выбирают исключительно вследствие традиции, не более. Да и они не во что не вмешивались.

На отдельном счету были два торта – с шоколадом и вишнями, щварцвальд, и бисквитный, со взбитыми сливками. С утра, когда их приносили, они очень важничали, потому что были больше всех. Им казалось, что это делает их отличными от других, ценнее. Конечно, с точки зрения фройляйн, продать торт сразу целиком действительно было бы удачей. Но так почти никогда не случалось. Приблизительно к полудню половина каждого торта уже была продана по кускам, и они стояли, похожие на развалины Колизея, двух Колизеев – белого и черного. И чем больше от них отрезали, тем меньше они важничали.

Ну и печенье, мой дорогой. Его всегда покупали на вес домой. Оно и стояло отдельно, насыпанное в корзинки, три сорта – миндальное, шоколадное и овсяное. Печенье тихо перешептывалось между собою, и каждое печенье отдельно вообще не осознавало себя личностью, печенье было очень коллективное.

И все, совершено все, и пирожные, и два торта, и три сорта печенья, откровенно презирали десерты в креманках! Потому что у них не было личной формы, и они сохранялись только благодаря стеклянным стенкам. И вообще они были всем чужды, в них не было муки и яиц, только сливки, желатин, ягоды и сахар.

День заканчивался, и на блюде оставалось несколько не проданных пирожных, и пара кусков торта. Фройляйн закрывала дверь, переворачивала табличку стороной, на которой было написано "Geschlossen", и начинала мыть прилавок, перестилать скатерти, уносить на кухню посуду. В самом конце она доставала блюда с непроданными пирожными. Сама она пирожные никогда не ела. Фройляйн любила кофе и черный шоколад. Она была очень стройна и нежна, и пахла ванилью и вишнями, это очень нравилось молодому человеку, который ждал её каждый вечер после закрытия кондитерской, чтобы проводить домой или пригласить в кино. Вот он, молодой человек, влюбленный во фройляйн и её ванильно-вишневый аромат, как раз предпочитал кофе с шварцвальдским тортом, и если тот оставался не до конца проданным, фройляйн приносила своему кавалеру ломтик в коробке с лентой.

Наконец блюда с оставшимися пирожными уносили за дверь кухни, и никто никогда больше не видел их. Утром всё начиналось снова – вносили блюда со свежими пирожными и тортами, досыпали печенье в корзину, переворачивали табличку на двери, входила позавтракать круассаном немолодая фрау...

Ты видел когда-нибудь состарившееся пирожное? Пожилое пирожное, прожившее целую жизнь? Обучающее уму-разуму молодые только что испеченные пирожные? Я – нет. И поэтому два вопроса мучают меня, мой дорогой.

Первый – почему они, каждый раз свежие, только что явившиеся в витрину, начинают говорить об одном и том же? Почему их споры друг с другом, и претензии друг к другу, и презрение – всегда одинаковы? Буше чопорны и осуждают кондитерскую откровенность корзиночек, корзиночки фыркают про ханжество буше, и оба сорта старательно третируют простоватые эклеры? Почему круассаны гордятся одной и той же историей про немолодую фрау? Почему все считают штрудель традиционным малоинтересным десертом? Почему торты так зависимы от размера? Почему? Неужели всё дело в том, что они все сделаны почти из одного и того же – муки, яиц, сахара, масла, с небольшим добавлением ягод и ванили?

И второй - прчему немолодая фрау ге любит еруассаны с начинкой?

Глава 2

Упасть и не разбиться

Сказка для Кристины

Радости было слишком много, душистой, тяжелой, огромной, такой огромной, что равновесие нарушилось, и она не удержалась и упала вниз...

Собственно, мой дорогой, само её существование было счастливой случайностью. Все произошло потому, что стеклодув был молод и влюблен. То есть – он уже был отличным мастером, ведь стеклодувом был и его отец, и его дед, и прадед. И он сам приходил в мастерскую с детства, болтался среди всех и тянул из остатков стекла смешные фигурки зверюшек. А сейчас и он уже был мастером и ему доверяли настоящую большую работу. Но он был молод и влюблен, и сегодня в полдень к нему в мастерскую пришла девушка. Стеклодув был красив, он знал это, и стоял, расправив плечи, играл мышцами (совершенно не нужно, но так хотелось!), вертел трубку, дул, расправляя текучий бесформенный ком горячего стекла. Получалась ваза, он заворачивал узкое горло винтом, гнул застывающее стекло, раскачивал в воздухе, стараясь выглядеть значительным и серьезным, и вот короткий удар по трубке и готовая ваза остается лежать на боку на железном столе. Девушка смеялась и хлопала в ладоши. А потом попросила - "А можно попробовать?" И он, конечно же, разрешил, сунул трубку в печь, чтобы расплавить остывший остаток, и попросил девушку убрать волосы, потому что вокруг огонь. И сам начал собирать их с её плеч. Она подняла руки, широкие рукава платья скользнули вниз, стала заплетать косу. Он зачем-то пытался помочь, их руки сталкивались, и его пальцы запутались в её волосах, и она снова смеялась. А потом он встал за её спиной, пристраивал ладони: "Возьми вот тут, а этой вот сюда, и надо вот так поворачивать, слышишь? Надо сюда дуть и вот так поворачивать!". "У меня не хватит дыхания" – она повернулась к нему, её глаза и губы были так близко. "Когда не сможешь, просто закрой глаза и отпусти, я закончу за тебя, хорошо?" – и он крепче прижал её узкой спиной к своей груди, к гулко стучащему сердцу, прислоняясь щекой к щеке. Она кивнула, вдохнула, он потянул трубку из огня, раскручивая в воздухе яркий огненный шар. Девушка потянулась губами и попыталась подуть, трубка издала хрюкающий звук, и девушка пошатнулась, выпуская трубку из рук и сгибаясь от смеха пополам. Но молодой стеклодув прижал смешливую девушку к себе крепче и сказал: "Попробуй ещё раз, остывает!".

Она старательно выдохнула, раскаленный шар вздулся изнутри, юноша вертел трубку, она пыталась делать то же, но её руки не успевали за ним, их пальцы сталкивались, "Ещё раз!" - произнес он, но она опустила ресницы, и он отодвинул её лицо, толкнувшись щекой, и перехватил губами, выдохнул, отнял её руки от трубки, остался один, сосредоточенный, даже суровый. Трубка упирается в край стола и горячая пустотелая капля провисает вниз, вытягивается, изгибается, он откусывает железными щипцами и снова приставляет обратной стороной к горячему стеклу, сует в огонь, опять раскаляя, раскрывает горло вазы, и всё вертит застывающий сосуд, обминает и выравнивает, вытягивает и разгибает железом прозрачные лепестки.

Маленькая Вазочка для цветов, прозрачная, с пятью развернутыми от горлышка лепестками, сама похожая на цветок. Девушка унесла её с собой, и поставила на верхнюю полку буфета, за стекло.

Впрочем, грех было жаловаться - пыль вытирали регулярно, часто водружали на стол в гостиной, когда надо было поставить в воду маленький букет цветов, например, незабудки или фиалки. Вазочка очень любила цветы, и ощущать внутри воду ей нравилось, поэтому она старалась изо всех сил, и сохраняла цветы свежими как можно дольше. А девушка носила за собой весь день маленькую Вазочку с фиалками – за чаем она ставила на стол, вечером, когда вышивала или читала, Вазочка стояла на круглом столике в гостиной, в потом она уносила её в спальню и ставила на туалетный столик. Цветы приносил юноша-стеклодув, или девушка возвращалась домой со свидания с букетом. Вазочке нравилась девушка, её пушистые темно-медные волосы, нравилось слышать её смех, и чувствовать тонкие пальцы на стеклянном боку. И юноша ей нравился, она же помнила, что именно ему обязана пятью загнутыми лепестками на горлышке.

Однажды он принес большой букет завернутый в бумагу, это были белые розы, и конечно их поставили в Большую Фарфоровую Вазу. Розы пахли, девушка улыбалась, юноша-стеклодув тоже все время улыбался, и Вазочка точно видела сверху из буфета, что они целовались. Ночью розы светились в темноте, совершенно точно, мой дорогой, они светились!

А следующим вечером девушка сидела около круглого столика и почему-то отрывала от роз лепестки. Вазочку это очень испугало, ведь она любили цветы. И ещё у девушки по щекам маленькими каплями текла вода. Вазочка знала, что люди как цветы, тоже пьют воду, только не снаружи, а внутрь, из высоких прозрачные стаканов, ровных, без горлышка, с гравировкой на поверхности. Но сейчас она подумала, что люди, наверное, ещё и как вазы, потому что они вливают внутрь себя воду, а потом вот так выливают – каплями по лицу.

И за окном стало как-то всегда пасмурно, вода текла по стеклам, каплями, как слезы. Букеты перестали появляться в доме, и Вазочка скучала, все скучали, тяжелая, тёмная, как несвежая вода из-под цветов, тоска разлилась в гостиной. Однажды за окном начало падать белое, как оборванные лепестки, и потом надолго установилось ровное холодное свечение, как от роз ночью. На оконных стеклах появились узоры, тонкие, словно гравированные резцом, как на стаканах с нижней полки буфета, утром, когда солнце вставало, они загорались золотым, а к вечеру темнели, и снова наливались ярким серебром на черном фоне, когда в гостиной зажигали лампу. Но утро было теперь такое короткое, а вечера такие длинные. Девушка тоже побледнела, как будто из-за этого холодного зимнего света, волосы её потускнели, и она стала гладко их причесывать, и никогда не улыбалась.

Ах, если бы сейчас загореться, раскалиться, засветиться, как вынутая из печи, думала Вазочка. Или засиять, как от солнца летом, в полдень, когда луч проходит сквозь воду и падает мерцающим пятном на скатерть. Ей казалось, что это тяжёлое темное время длится вечно. Она даже и не сразу заметила, что день удлиняется, что морозные узоры исчезли со стекла, и снова побежали капельками дожди. Она так устала от тоски и безделья, мой дорогой, что словно бы умерла.

Но была уже весна, и за вымытым окном трепетали нежно-зеленые ветви, когда вдруг хлопнула вдалеке дверь, и возглас, и смех, и девушка влетела в комнату, с охапкой белых пушистых цветов, и волосы ее снова вились и летели, и улыбка сияла, и горели глаза, и она кружилась, прижимая к себе огромный букет пионов, а молодой стеклодув, стоял в дверях, прислонившись плечом к косяку, и тоже улыбался, правда немного смущенно. Пионы, конечно же, были со скрипом всунуты в Большую Фарфоровую Вазу. Только один цветок сломался, от радостных объятий. И тогда Вазочку достали с полки. Её снова достали с полки! И поставили в неё цветок! Огромный, пушистый, душистый, совершенно необыкновенный цветок! А саму Вазочку девушка сунула, напевая, на подоконник, и убежала, кажется, готовить чай.

Это было счастье, мой дорогой, самое настоящее счастье. Не смейся, ты себе представить не можешь, как она была рада. Радости было слишком много, душистой, тяжелой, огромной, такой огромной, что равновесие нарушилось и она не удержалась и упала вниз...

То есть – она почти упала. Опрокинулась навзничь, к самому краю подоконника, внизу были страшные каменные плитки – темно-вишневые неправильные восьмиугольники и маленькие синие квадраты между ними. И Вазочка подумала с ужасом – если я не удержусь на краю и на эти страшные плитки упадет мой чудесный, душистый, такой нежный, хрупкий... Она уже видела, как он встряхивает лепестками и рассыпается на части. Вниз тянулась тонкая струйка воды, разбиваясь у самого пола на капли и растекаясь лужицей. "Удержись, не выскальзывай, не уходи от меня, мой прекрасный цветок", - просила Вазочка, прижавшись изгибом горлышка к краю, уперевшись выгнутым лепестком, изо всех сил сохраняя призрачное равновесие.

Крепкие пальцы ухватили её и снова поставили вертикально. "Смотри, наша вазочка – она упала и не разбилась!" – воскликнула девушка и переставила Вазочку на стол.

Светило солнце, вода была прозрачна, смеялась девушка, над чайной чашкой плыл пар, летела по ветру легкая занавеска на окне, возможно где-то осторожно ходила кошка. Рядом стоял большой букет в Большой Фарфоровой Вазе, но Вазочка считала, что в ней ее единственный пион был всё же красивее, потому что он был – Единственный.

Глава 3

Третья чашка, которая стала Первой, но хотела бы стать Единственной.

Сказка для Александра

Она не очень помнила себя первое время своего существования. Не то что бы совсем не помнила, но очень смутно. Она стала ощущать себя в пространстве, точнее даже – первые к себе прикосновения она почувствовала, когда её отлили в форме, а потом на гончарном круге поправляли струной. Потом она помнит жар и тьму, и странные звуки внутри и вне себя, словно слабое похрустывание, и пощёлкивание, и позвякивание. И дальше довольно долго что-то смутное, монотонное, в ряду других таких же, как она. А потом её взяла в руки женщина. Чашка к тому времени уже была высушена воздухом и закалена огнем, и утоплена в ужасающе непрозрачной глазури, и снова спасена из неё, и опять обожжена огнем, и теперь она была тонкая, полупрозрачная, звенящая. И вот женщина взяла её в руки, повернула бочком, и нарисовала кистью хризантему, чёрную с серым, и узкий серебряный ободок по краю. Вот с этого момента чашка вполне стала себя ощущать.

Наверное для человека все это предшествующее называлось бы сном, полуобмороком, не-жизнью. Но сейчас она чувствовала ловкие пальцы – на ручке, на дне, и на ободке, прикосновения легкой кисти, и как лучи солнца перемещаются при повороте и пронизывают её то в одном, то в другом месте. Ей даже казалось, что возникающий цветок она тоже чувствовала на поверхности себя. Потом её ещё много раз брали руками, переставляли с места на место и, наконец, завернули в шершавую бумагу и засунули в коробку, где она пребывала доволь долго, иногда чувствуя через слои обертки, как её край упирается во что-то такое же твердое и хрупкое, как она. Потом её развернули и выставили в стеклянную витрину, а рядом стояли ещё пять чашек, точно таких же, слегка отличающихся расположением лепестков на нарисованном цветке, сахарница, молочник и пузатый чайник. И потекли долгие дни и ночи, солнце всходило и исчезало, днём в пространстве раздавалась трель колокольчика, это в лавку, где они стояли в витрине, входил покупатель, на него отзывалось более высоким звуком витринное стекло, и ещё более высоким – её соседки. И однажды чашку снова взяли в руки и бесцеремонно вертели, стукнули чем-то по ободку и донышку, вызвав звон, поставили на стол, потом снова завернули в шуршащую бумагу, на этот раз в тонкую и полупрозрачную, и сложили плотно с другими предметами в коробку, и снова повезли.

И вот её достали из кучи стружки и вывернули из бумаги – солнце ударило на просвет в ее полупрозрачный бок с хризантемами. Пальцы её окончательного хозяина были тверды и холодны, чашка испытывала от этого прикосновения одновременно опасность и надежду, она вдруг почувствовала себя полностью –круглой и широкой, очень хрупкой, совсем прозрачной и гладкой, и хризантема цвела на ней, и кажется даже пахла – свежо и горько. У вещей всегда так, мой дорогой – они пусты сами по себе и наполняются душой только когда их берут в руки по-настоящему. Её хозяином теперь был Смерть.

Ты не удивлен, мой дорогой, тем, что Смерть пьёт чай из обычных фарфоровых чашек, пусть и очень красивых? Не думал же ты, что он использует для этого какие-нибудь странные вещи, вроде черепов мелких животных, или что-то вообще невозможное, вроде вихрей тьмы? Нет, самые обычные фарфоровые чашки, правда – очень дорогие. И кухня у него обычная, с плитой и шкафом для посуды. И за дубовой резной дверцей в темноте теперь стояли шесть чашек, сахарница, которой впрочем Смерть почти не пользовался, но неизменно ставил на стол, для порядка, молочник, который он доставал только когда к нему в гости приходила Волшебница, и заварочный чайник. Чаще всего он пил чай в одиночестве, но иногда к нему приходили гости, точнее -– всегда один какой-нибудь гость. Чашки стояли в ряд, и Смерть доставал либо первую, либо первую и вторую. Та чашка, о которой я рассказываю, стояла третьей, и ею никогда не пользовались. Её соседки, когда их возвращали на место, рассказывали в темноте шкафа о хозяине, о чае, о госте. Точнее даже – о чае, и о руках и губах тех, кто к ним прикасался. Чашки ничего больше и не замечают, да им и не важно. Только чай, руки и губы, и все. На другом краю полки стояли стеклянные высокие стаканы и бокалы для вина. Бокалы были очень дорогие и очень важные, они никогда ни с кем, кроме друг друга, не разговаривали, а между собой говорили позвякивающими голосами, но произносили при этом только половины слов, поэтому их было трудно понять. Стаканы собой тоже очень гордились, но были разговорчивы, хотя и высокомерны. Иногда они вступали в перепалку с двумя первыми чашками, по поводу чая и воды, и ругались всегда долго, пока не надоедало. Третья чашка (теперь они так называли себя, по порядку в котором стояли) очень хотела снова выйти на свет и попасть в руки хозяина. Но у неё почти не было шансов.

И вот однажды Смерть взял две чашки, а вернул одну. Третья чашка не знала точно, что произошло там, на кухне, за пределами шкафа, но она стояла ближе всех к дверце и слышала этот страшный звук, звон разбивающегося фарфора, от которого все внутри содрогнулось и шевельнулись лепестки на хризантеме. А потом Вторую поставили в шкаф, вместе с сахарницей и чайником. Сахарница сонно молчала, чайник заявил, что он-то избавлен от такого конца, потому что он самый важный предмет из них всех (где он будет, мой дорогой, когда всех перебьют и он останется один, не в пару остальной посуде? возможно из него станут поливать цветы, если у вообще у Смерти есть живые цветы), Вторая ничего не могла сказать, она только мелко дрожала, стаканы бодро звякали, что это обычный конец для посуды и не надо так расстраиваться, а бокалы для вина прозвенели несколько слогов - "у", "жесто" и "су", но вполне подходящим к обстоятельствам тоном – скорбным.