Очерки по истории казачества

© Колупаев Д. В., 2025

© Оформление. ООО «Издательско-Торговый Дом „Скифия“», 2025

Введение

Российское казачество как уникальное явление российского исторического процесса

Пути развития человеческой истории очень запутаны и малопредсказуемы. Различные народы в калейдоскопе исторического развития возникают, развиваются и исчезают. В ходе процесса создания и развития цивилизации, в рамках влияния, взаимодействия, а часто и просто столкновения различных этнических групп возникают своеобразные исторические явления межэтнического взаимодействия. Эти группы являются то переходными формами исторического процесса, то временными социальными формированиями. Такие исторические явления принято называть субэтносами, реликтовыми этносами, народностями, протоплеменными объединениями. Среди многочисленных примеров многообразного исторического действия человеческой цивилизации особое место занимают казаки как самостоятельный продукт развития российской цивилизации.

Начав свой путь с образования (по Л. Н. Гумилеву) особой консорции (группы людей, объединенных, часто эфемерно, одной исторической судьбой на короткое время), казаки-инородцы могли со временем превратиться в конвиксию (группу особей с однохарактерным бытом и семейными связями, низший таксон этнической иерархии), а в последующем стать одним из отрядов русского казачества. Могли стать, но могли и не стать. Здесь все зависело от совокупности обстоятельств, трудно поддающихся ретроспективному учету.

Историками всех направлений признается в той или иной плоскости, что казачество как исторический феномен является особым отрядом русского этноса. Русский этнос, как и всякий другой, является сложной органической динамически развивающейся системой, обладающей неповторимой структурой, включающей в себя в качестве компонентов и элементов различные субэтнические формирования, между которыми существует тесная взаимосвязь, субординированность и координированность в пространстве и времени. Необходимо подчеркнуть, что все эти субэтнические образования абсолютно равноценны и различаются только функциями в системе единого социального организма, но при этом имеют свой образ жизни, культурно-бытовые особенности, менталитет. Эти моменты являются не дезинтегрирующими тенденциями, а служат элементами укрепления, неповторимости и многовариантности развития социальной системы. В этом контексте российское казачество является тем субэтническим элементом, который сочетает в себе социальные, этнические и ментальные характеристики. С нашей точки зрения российское казачество является субэтносом русского народа, на долю которого в нашей истории выпали почетные, но в высшей степени сложные функции пионеров колонизации и пограничных стражей. Расселившись по границам государства, российское казачество стало своего рода «озоновым» слоем российской цивилизации, воспринимая социокультурный опыт сопредельных народов и сохраняя одновременно славяно-христианский культурноисторический тип.

История российского казачества, несмотря на достаточно обширную литературу, в целом еще не написана. Препятствием к этому служит как до конца не ясное с точки зрения исторической парадигмы определение казачества, так и направленность при изучении феномена казачества. Предпочтение отдается описанию военных действий казачества на всем почти тысячелетнем периоде его существования. Вместе с тем, особенность саморазвития казачьего социума как особой субстанции исторического процесса еще недостаточно изучена.

К началу XX века казачество прочно заняло свое социальное место в сложной иерархической системе сословий и социальных групп Российской империи. Выполняя военные обязанности как кавалерийские, в основном, войска, казаки несли охранную службу в сложной системе имперского управления. В период своего раннего исторического развития в XVI–XVIII вв. казачество часто выступало как главная бунтарская сила против регулярной политики имперского Российского государства. Но специфика внешней политики России – длинная протяженность степной границы, противостояние с кочевыми народами Евразии, и просто великолепные боевые качества казачьих войск привели к тому, что к XIX веку казачьи формы социальной жизни законсервировались на землях исторического существования казачества, при поощрении этого процесса имперскими структурами управления. В начале XX века, когда наступил кризис управляемости Российской империи и режим самодержавия вступил в политическое противостояние с различными общественными группами России, казачество оказалось одной из немногих социальных страт Российского государства, которые были верны правящему режиму.

Консервация социального уклада казачества способствовала выработке своеобразных форм самосознания казаков. Помимо социального самосознания и особой ментальности, казакам свойственна была такая форма экономической жизни, которая позволяла, сохраняя известные общинные принципы при его ведении, давать возможность казачьим станичникам развивать свое хозяйство в рамках усиливающейся рыночной тенденции общероссийской экономики.

XIX век стал этапом больших качественных и количественных изменений в исторической судьбе российского казачества. Его социальная роль в жизни как регионов своего расселения, так и в целом в России стала меняться. Если в середине XVIII столетия российские казаки всё еще являлись в значительной степени зависимой от властей Российской империи социальной группой – в выдаче жалованья, в обеспечении припасами, а подчас и продовольствием, в системе материального поощрения, в рамках выполнения различных земских повинностей, то к концу XIX столетия казачество становится достаточно независимой в социально-экономическом плане категорией населения. При этом следует отметить двойственность позиции в этом процессе государственных структур царской России. Начиная с 1861 года имперские бюрократические ведомства в целом комплексе своих реформ – положение о Сибирском казачьем войске от 1861 года, положение об Общественном управлении в казачьих войсках от 1870 года, исправленном и дополненном в 1890 году – всячески стремились к переводу войсковых служб казачьих войск России на – выражаясь современным языком – самоокупаемость. Правительства различных монархов России, правящих в ней во второй половине XIX века, стремились к тому, чтобы казачество в целом, оставаясь особой социальной группой в среде современного ему российского общества, сохраняло как свою своеобразность военизированной опоры для царского режима, так и перестала быть для последнего определенной финансовой обузой. Император Александр II изложил содержание этой программы следующим образом: «Я желаю, чтобы казачьи войска, оказавшие столько незабвенных услуг Отечеству, сохранили и на будущее свое воинское предназначение… Но вместе с тем желаю, чтобы в устройстве казачьих войск военное их назначение было сколь возможно согласовано с выгодами гражданского быта и хозяйственного благоустройства»[1].

Можно сказать, что это пожелание всероссийского самодержца российские казаки выполнили. На всем протяжении XIX столетия виден медленный, но неуклонный рост экономического благосостояния российского казачества. Станичники быстро перенимали у крестьян все навыки земледелия и к концу столетия во многих областях перегнали своих учителей, к немалой досаде последних. Здесь следует отметить, что этот процесс был не только связан с объективной реальностью экономического развития всей страны, но и поощрялся войсковыми структурами казачьих войск России. Также важен такой факт социально-экономической жизни в рамках казачьего социума, как движение, начиная с 1860 гг., в так называемые пореформенные годы, на казачьи земли иногородних. Связано это было не только со льготами, какие были возможны при предпринимательстве на казачьих землях, но и с общей моральной атмосферой в станицах казачества. Казаки достаточно благосклонно относились ко всем видам предпринимательства, а казачья община не только не препятствовала появлению в их среде богатых станичников или живущих рядом с ними состоятельных иногородних, но и всячески приветствовали рост благосостояния в их поселениях. При этом, конечно, не забывалась выгода станиц от этого рода деятельности. Экономическая самостоятельность всего комплекса казачьего станичного хозяйства обеспечивалось станичными земельными наделами и станичными капиталами. Субъекты казачьего хозяйствования находились практически на полной самоокупаемости, что в немалой степени объясняет успехи казачьей формы землепользования. Казачья община всегда помогала тем казакам, у которых были трудности в сфере хозяйственной деятельности, и в этом сходство казачьей общины с крестьянской. Коренное же отличие заключается в том, что казаки были достаточно самостоятельны в сфере своей производственной деятельности, передел земли в казачьих общинах проходил раз в 19 лет, и касался не результатов хозяйственной деятельности той или иной семьи, а количества в ней лиц мужского пола, что служило критерием при наделении землей. Общероссийское Положение об управлении станиц 1891 года вообще отменило какие-либо ограничения для станичных казачьих общин в распределении земли между своими членами. Система же реализации сельскохозяйственной продукции российскими казаками через разветвленную сеть ярмарок, хлебных войсковых магазинов, сети магазинов, принадлежавших торговому казачьему обществу, можно назвать предтечей кооперативного движения. Здесь следует отметить, что, например, Сибирское казачество явно выделялось среди других казачьих войск Сибири своей экономической предприимчивостью и начавшей к 1905 году обозначаться социальной самостоятельностью. В других регионах Сибири, например на Амуре, казачья колонизация отличалась строгой регламентацией и воинской дисциплиной, что, по мнению современных отечественных историков, отрицательно сказывалось на экономической эффективности[2].

Можно сказать, что казачья община, возникшая в историческом разрезе времени как коллектив воинов-профессионалов для совместного противостояния военным условиям, а применительно к Сибири – и природным, в течение длительного времени трансформировалось в устойчивую социальную страту. Не утратив своего первичного назначения как боевого содружества и поощряемая в этом государством, казачья община превратилась в крепкую соседско-семейную корпорацию, целью которой было как можно более полное хозяйственное и социальное благосостояние своих членов. Эта казачья корпорация не была лишена социальных недостатков, но в целом позволяла своему социуму в непростых социальных условиях царской России развиваться и даже иметь тенденцию к определенной трансформации и модернизации в нарождающихся в стране рыночных отношениях. Как отмечают современные исследователи, территория «казачьего фронтира» на русской окраине, помимо военных действий и организации управления, включала конструктивные аспекты российской колонизации – «…рождение новой социальной идентичности, этнических отношений, новых ландшафтов, регионального хозяйства и материальной культуры»[3].

Процессы саморазвития российского казачества, его превращения из «класса в себе» в «класс для себя» неразрывно связан с ростом экономических показателей казачьего хозяйства. Увеличение посевов зерновых, подъем урожайности в сочетании с развитием скотоводства и животноводства, а также с продолжением развития такого традиционного для казаков промысла, как рыболовство – все это вызвало постепенную тенденцию к улучшению зажиточного уровня казачьего населения. При этом следует отметить, что полностью аккумулировать свои возросшие материальные возможности казаки не могли. На них по-прежнему лежали обязанности «собираться в службу своим коштом». Значительное количество денежных средств казачества уходило на покупку коней, их снаряжение, на приобретение обмундирования, амуниции и холодного оружия. Поэтому казачья зажиточность, служившая предметом определенной зависти соседних крестьянских поселений, была все же, весьма относительной. Связана она была с тем, что казачья община была более рационально устроена и организована по сравнению с крестьянской. Ее задачи были более конкретны – подготовка к службе, поддержание казачьих станичных хозяйств на определенном уровне и, по возможности, способствование к дальнейшему саморазвитию.

Самосознание российских казаков, росшее по мере их благосостояния, а также стимулировавшееся развитием в их станицах системы образования, к концу XIX века стало четко выделяться как система приоритетов субэтноса. Казаки резко выделяли себя из различных сословий и социальных групп России. В казачьей среде четко прослеживался процесс социального противостояния по принципам свой – чужой, мы – они. Этот процесс усилился с появлением в казачьих поселениях иногородних, которые туда устремлялись из-за лучших условий обеспечения хозяйственной деятельности. Станичные власти обычно селили иногородних отдельной «слободой», на окраине станицы. Невойсковым сословием иногородних стали называть в официальных документах только с 1872 года.

Российское казачество не раз демонстрировало в своей социальной практике качество субэтноса, определяя свое самосознание на почве этничности. Связано это было с тем, что в формировании казачьего социума большую роль играли нерусские народности. В составе казаков постоянно присутствовали татары, башкиры, другие тюркские народности, осетины, калмыки. Будучи в массе своей православными, казаки достаточно терпимо относились к существованию в своих рядах лиц других конфессий. Внутри казачьего социума шло четкое разделение, как то: казаки по корню, казаки по службе, казаки приписные. В станицах имелись архивы, по которым прослеживалась родословная казаков, и только через два или три поколения новоприбывший казак считался не «пришлым», а «свояком». Современные российские историки выделяют следующие критерии казачьей самоидентификации: «Происхождение (потомки казаков); произвольная самоидентификация (самосознание, самооценка, мнение о себе); особенности хозяйственного уклада, быта, поведения; членство в организациях казаков (войска, союзы, землячества, общества)»[4]. К обстоятельствам формирования социального феномена казачества отечественные исследователи также относят следующие факторы: «1) Природно-климатические условия; 2) Лесостепная зона проживания в бассейне большой реки; з) Столкновения и взаимодействие различных народов; 4) Смешанная этничность; 5) Преобладание пассионарного генотипа; 6) Господствующий активный тип социального поведения среди населения; 7) Общинная социальная организация; 8) Объединение жителей края в соседские общины и проживание по их законам; 9) Воздействие геополитических интересов; ю) Расположение казачьей общности в регионе столкновения политических амбиций соседних государств; 11) Участие в первичной колонизации земель; 12) Освоение казаками ранее неизведанных территорий; 13) Конфессиональная терпимость; 14) Доброжелательное отношение к иной вере, личностное восприятие бога, недоверчивость к официальной церкви; 15) Объединение культурных влияний различных народов; 16) Перманентно усиливающаяся сословность. Выполнение военно-служилых обязанностей для сохранения традиционных привилегий»[5]. Все вышеперечисленные факторы в комплексе способствовали формированию казачества как особого субэтноса, вросшегося в монолит российского государства и ставшего составной частью русского народа.

Система семейно-брачных отношений в казачестве была относительно замкнутой. Однако браки казаки предпочитали заключать внутри своей социальной группы. При этом показательна система социальной и национальной дифференциации внутри казачьего социума. Например, имеющиеся в среде сибирского казачества национальные и религиозные прослойки – татары, мордва, выходцы из Украины, поверстанные в казаки киргизы, сохраняли свою бытовую и отчасти религиозную особенность. Однако все члены этих сообществ считали себя казаками и не желали относить свою принадлежность к другим социальным слоям империи. Вообще наличие и рост собственного самосознания, собственная модель социального поведения российского казачества вызывали определенное раздражение не только у исторических соседей казаков – крестьян и кочевых народов, но в конце XIX столетия и у представителей чиновничьих ведомств Российской империи. В частности, участившиеся в 1890 гг. споры из-за земельных наделов в 10-верстной полосе между сибирскими казаками и киргизами (как тогда называли и кочевые общности казахов), при поддержке последних официальными властями, показывают, что казачья самодостаточность и самосознание было не по нутру многим представителям официальных властей. Складывалась при этом парадоксальная ситуация, когда казачий социум саморазвивается, сохраняет свои традиции, прежде всего боевые, переходит на самообеспечение и фактически не стоит государственной казне никаких средств и при этом вызывает раздражение у самих властей. Здесь явно прослеживается истоки тех противоречий, которые привели Россию к социальным катаклизмам начала XX века. Объективные задачи развития страны в целом и отдельных ее регионов и социумов входили в противоречие с ежедневной бюрократической практикой, с системой принятия решений, просто с субъективным восприятием чиновничества своей роли в российском государстве. Наличие какой-либо, хотя бы половинчатой в своей самостоятельности, социальной структуры вызывало отторжение в восприятии этого со стороны российского чиновника. При этом следует отметить, что система идеологических принципов, на которых строилось самосознание казачества вообще, представляло собой причудливый синтез таких понятий, как то: «воля», «вера», «государева служба», «казаки от казаков ведутся», «вольное казачество».

Последнее понятие в системе казачьего мировоззрения получило следующее определение: «Вольный казак – демократ прирожденный, но не демократ в смысле европейском, а в чисто русском смысле; у него вера в царя вне всякого вопроса, следовательно, вольный казак есть “царский демократ”. Казак, понимающий долг и дисциплину военную, гражданскую и семейную, не может быть анархистом; казак, обладающий собственностью личной и общественной, не может быть коммунистом… Основы казачества: Бог, Царь, семья, казацкая община, самоуправление, полная гласность общественных дел и честная служба государству»[6]. Здесь в сжатом виде видна вся система социальных ценностей казачества. Монархизм казаков представлял собой один из традиционных вариантов русского народного монархизма. Казаки, считая себя прямыми социальными партнерами монархии, исходя из исторических традиций договора между донскими казаками и Иваном Грозным в 1570 году, весьма скептически относились к бюрократическим надстройкам империи. Отсюда традиционный и постоянный конфликт, неважно по какому поводу, между казаками и имперским чиновничеством. Суть этого конфликта проявляется, например, в истории сибирского казачества. Этот процесс ярко показывают обстоятельства земельных споров между Сибирским казачьим войском и имперскими бюрократическими ведомствами. Сибирские казаки, следуя исторической традиции, обратились за арбитражем к царям (Александру III и Николаю II) и получили от последних поддержку. Соглашаясь или противодействуя тем или иным распоряжениям властей императорской России, казачьи общества осознавали себя не просто верноподданными российской короны, но и полноправными участниками политического процесса, претендующими на известное социальное партнерство в отношениях с царской властью.

В конце XIX века в российском казачестве полностью сложился весь комплекс идентификационных критериев казачьего социума. В нем сочетались элементы как традиционного, так и модернизирующего общества. К первым относились приоритеты воинской службы как отличительной черты казачьего бытия, его жизненной философии, всего смысла жизни казака. Своеобразное противопоставление мирного образа жизни, характерного для большинства населения России, и военного, характерного для казака, накладывало неоспоримый стимул для самосознания казачества. Это военизированное самосознание доминировало в социальном мировоззрении казачества. К традиционным ценностям также относилась система православной веры, которая цементировала вокруг себя все ценностно-смысловые приоритеты духовной жизни казачества. Однако для различных казачьих войск, например для сибирского казачества было характерно собственное смысловое понятие православия, что выразилось в устойчивой традиции в среде сибирских казаков старообрядчества, терпимого отношения к нему со стороны всего сибирского казачьего сообщества и манкирования постоянными циркулярами со стороны официальных властей, направленными на искоренение в казачьей среде «ереси».

В семейно-бытовом плане российские казаки продолжали традиции уважительного отношения к старшим и старикам. В обществе действовала неписаная традиция, гласившая: «Старший сказал – закон».

Вместе с тем, именно казачий социум в своей повседневной практике показывал, что в России во второй половине XIX века имелись социальные структуры, которые могли органично вписаться в процесс догоняющей модернизации, без излишних социальных трагедий. Хозяйственный комплекс российских казаков представлял собой идеальный вариант переходного хозяйства. Подобный тип хозяйствования европейские экономисты того времени определяли следующим образом: «Произошло разделение потребительского и производительного хозяйства… Общая потребность удовлетворяется при содействии других хозяйств… Разные хозяйства производят одно для другого; это совершается большей частью в рамках старых общинных форм»[7]. Такой вид хозяйства характерен для большинства станичных хозяйственных комплексов различных войсковых хозяйственных комплексов российского казачества.

Как характерную черту, выделяющую казаков из других социальных групп царской России, следует отметить то обстоятельство, что большая часть казачьих войск России, имела определенные стартовые преимущества для перехода к рыночным, капиталистическим методам хозяйствования. Они заключались в наличии гибкой системы социального регулирования внутри казачьего социума, в стремлении самого командования различных казачьих войск повысить систему рентабельности казачьих хозяйств. Появившееся в станичных хозяйствах «предпромышленность» давала тот необходимый фундамент, который мог способствовать постепенному переходу на рыночные способы ведения хозяйства, не исключавшие определенных социальных регуляторов через сохранившиеся у казаков общинные системы управления. Эти экономические процессы в казачьих хозяйствах полностью соответствуют тенденциям первоначального развития капитализма, о которых современные европейские историки говорят следующее: «…Предпромышленность, несмотря на свою самобытность, не была сектором с четкими границами… Существовала крестьянская промышленность, работавшая на одну семью или одну деревню… На промышленность для семейного употребления накладывалась индустрия, тоже деревенская, но ориентировавшаяся на рынок»[8]. При развитии такой формы промышленности неизменно возрастала роль казачьих предпринимателей. Они пользовались социальной поддержкой в казачьей среде при практически полном отсутствии чувства зависти, так часто встречавшейся в крестьянской общине. Можно сказать, что тот социальный спрос на предприимчивость, в целом благожелательное отношение к состоятельным казакам внутри казачьего социума, могли дать в дальнейшем тот задел, благодаря которому российские казаки, по мере развития рыночных отношений, смогли бы в будущем стать одним из столпов среднего класса в России. Рыночные отношения буквально врывались в хозяйственную жизнь российского казачества. Появились среди экономически образованных офицеров войсковых хозяйственных правлений казачьих войск идеи о развитии в среде казачества банковского кредита, системы взаимного страхования, и не только от пожаров; распространялись агрокультурные и производственные знания. Можно сказать, что к концу XIX столетия российское казачество стало превращаться в определенную социальную корпорацию со своим укладом жизни, системой ценностей и приоритетов. Эта корпорация не была полностью закрытой. Российские казаки, при всей известной настороженности к иногородним, все же в целом позволяли лицам не казачьего звания и даже представителям другой национальности вести экономическую деятельность в пределах своих поселений. При этом православная вера, исторические традиции военной службе престолу делали казаков наиболее жизнеспособной социальной структурой традиционного российского общества. Именно эти качества казачества сделали его одной из главных ударных сил белого движения во время Гражданской войны, вызвав стремление у ряда деятелей большевиков к физическому уничтожению казачества.

Конкретика социальной и экономической практики российского казачества во второй половине XIX – начале XX вв. позволила казакам выйти практически из положения служилого сословия. Само российское казачество увеличивалось уже за счет внутреннего прироста, хотя практика «верстки» в казаки из других социальных групп империи еще сохранялась, но уже большей частью как традиция. Стремление царских реформаторов сохранить казачьи войска как превосходную боевую единицу и при этом снизить нормы затрат на его содержание нашли свое реальное воплощение в исторической практике. Можно сказать, что реформы в казачьей среде были одними из немногих удачных действий в социальной практике русского царизма после отмены крепостного права. Российские казаки, сохраняя в целом свои традиционные цели быть вооруженной опорой режиму царской России, постепенно саморазвивались в устойчивую социальную страту, которая медленно, но устойчиво эволюционировала к формам капиталистического способа производства с сохранявшейся системой социальных гарантий для членов своего общества. При этом важно отметить, что внутри казачьей среды развивалась особая форма демократии, дававшая всему российскому казачеству в целом право на свое положение как субэтноса русской нации.