Очерки по истории казачества

1. Предмет, метод и задачи изучения истории казачества

С конца 80-х гг. XX в. как в академических кругах, так и на политической арене России все чаще стал звучать несколько подзабытый термин «казаки». Прежде, даже если это слово и произносилось, то оно по большей части ассоциировалось с фольклорными ансамблями, песнями из культового кинофильма середины века, в лучшем случае, с героями «Тихого Дона». Но, так или иначе, все это считалось «преданиями старины глубокой», вроде былинного цикла про Илью Муромца и Владимира Красное Солнышко.

И вот, в то самое время, когда казачья проблематика была уже почти окончательно отдана на откуп историкам, фольклористам и ценителям художественной самодеятельности, началось возрождение казачества. Общественное мнение разделилось. Большинство обывателей увидело в энтузиастах «первой волны» организаторов театрализованных представлений, святочных ряженых и только недоуменно пожимало плечами: «Какие еще могут быть казаки в век электроники и космических полетов?» Другие (их было меньшинство) полагали, что возрождение казачества есть одно из необходимых условий возрождения России, точно так же, как и возрождение старообрядчества, традиций и обычаев социально-экономической и культурной жизни российских регионов.

Наступал час дать ответ на этот вызов времени, поэтому проблемы казачьей истории из области академических дискуссий переместились в повседневную жизнь, а исторические факты из аргументов в защиту той или иной концепции превратились в предмет ожесточенных политических споров. Во всей остроте встал вопрос об этнической сущности и социальной принадлежности казачества. Из многочисленных точек зрения сформировалось, по крайней мере, три направления.

Сторонники первого направления, продолжая традиции дореволюционных «государственников» и разделяя взгляды большинства советских исследователей, усматривают в казачестве военно-служилое сословие. Из этой теоретической посылки возможны два вывода. Вывод первый: сословия упразднены самим ходом истории, следовательно, стремление возродить казачество обосновано не более чем желание регенерации боярства, посадских или гулящих людей. Эта позиция в свое время привела к большевистской политике «расказачивания» и сегодня вряд ли найдет последовательных сторонников. Вывод второй: поскольку казаки были людьми служилыми, то есть смысл использовать их для усиления правоохранительных органов и вообще силовых структур. На этом базируется идея «реестрового казачества», хотя в самой России отродясь никаких «реестровых» казаков не было.

Сторонниками второго направления являются по большей части сами казаки, имеющие отношение к научной и краеведческой деятельности. В этой среде довольно широко распространена концепция о казаках как об особом восточнославянском народе, наряду с русскими, украинцами, белорусами. В крайнем варианте этой доктрины казаки вообще рассматриваются как «народность, образовавшаяся в начале новой эры, как результат генетических связей между туранскими племенами скифского народа кос-сака (или ка-сака) и приазовских славян меотокайсаров с некоторой примесью асов-аланов или танаитов (донцов)». Однако, столь ответственная «теорема» требует, по крайней мере, дополнительных доказательств. Компромиссная точка зрения, как бы примиряющая эти два направления, представлена в работах Н. А. Таболиной, считающей, что казаки «парадоксально сочетают в себе и этнические, и социальные характеристики, но не являются моноэтничными».

Третьего направления придерживалось большинство дореволюционных исследователей казачьего быта. Его сторонники есть и среди современных казаковедов. Они полагают, что казаки – органическая составная часть русского народа, обладающая, безусловно, заметными специфическими чертами (военизированный быт, например). Но ведь и поморы отличаются от жителей Поволжья, и русские в Петербурге не во всем похожи на русских старожилов Сибири.

Русский этнос, как и всякий другой, есть сложная органическая динамически развивающаяся система, обладающая определенной структурой, включающей в себя в качестве компонентов и элементов субэтносы, конвиксии и консорции (если использовать терминологию Л. Н. Гумилева), между которыми существует тесная взаимосвязь, субординированность и координированность функций. Необходимо особо подчеркнуть, что все эти субэтнические формирования абсолютно равноценны, как равноценны различные части одного и того же организма, а при ликвидации одного из компонентов возникает угроза распада системы в целом. Разумеется, между ними существуют различия, что не может не налагать своего отпечатка на образ жизни, культурно-бытовые традиции, менталитет и проч., но все это – различия внутри системы. Они служат только ее укреплению и формированию неповторимого качества (интегративных свойств). Конечно, в реальной жизни не все можно однозначно промаркировать и разложить по полкам. Расселившись на 1/6 части суши (включая страны СНГ), русскоязычное население причудливо сочетает в себе черты этноса и суперэтноса. В этой связи заслуживает внимания замечание о том, что самоназвание только нашего народа есть имя прилагательное (русские), тогда как прочие (французы, немцы) обозначаются именами существительными. Отсюда следует, что понятие русские весьма многозначно с этнической точки зрения. Есть русские поморы, русские уральцы, сибиряки и т. д. Если когда-нибудь будет доказан суперэтнический статус «русских», то входящие в него образования могут претендовать на статус этносов, но до тех пор, пока этого не сделано, корректнее будет исходить из концепции существования именно «русского этноса», тем более что граница между этносом и суперэтносом весьма подвижна, зыбка и совсем не напоминает Великую китайскую стену.

С этой точки зрения российское казачество, безусловно, является субэтносом русского народа, на долю которого в нашей истории выпали почетные, но и в высшей степени сложные функции пионеров колонизации и пограничных стражей. Расселившись по границам государства, казачество стало своего рода «озоновым слоем» российской цивилизации, воспринимая социокультурный опыт сопредельных народов и сохраняя одновременно славяно-христианский культурно-исторический тип. Отсюда амбивалентность казачьего самосознания, о чем свидетельствуют, например, материалы сборника, увидевшего свет в 1928 г.

В публикации представлены ответы на вопросы анкеты о прошлом, настоящем и будущем казачества, разосланные эмигрантским организациям по предложению войсковых атаманов и правления Казачьего союза. Всего поступило около 90 ответов, в том числе от казаков и их организаций – 57.

Только в 11 ответах (из них в трех – с большими оговорками) проводится мысль о казаках как особом народе. Но и в этом случае лишь три человека не только не связывали казачьи судьбы с Россией, но прямо противопоставляли казаков русским. В 46 случаях респонденты считали себя русскими казаками, а будущее казачества видели в Российском государстве с широкой областной автономией. Наиболее характерным в этой связи представляется решение объединенной казачьей станицы Дона, Кубани и Терека (Филадельфия, США): «Мы будем казаками и будем русскими. Это не программа, не догма, но строение нашей души (курсив авт.), источник помыслов, ощущений и деятельности».

Этот ответ дорогого стоит, ибо в нем – проявление казачьего самосознания. Надо ли в таком случае «плыть против течения», доказывая, что казаки – не то «сословие», не то «народ», коль скоро сами они считали себя субэтносом русского народа, хотя и не употребляли такого термина. В конце концов, именно самоидентификация является системообразующим элементом этнического формирования, при всей важности географического, экономического, культурно-языкового и прочих факторов, на базе которых эта самоидентификация и формируется.

В силу сказанного объектом нашего внимания будет являться население российского фронтира, а его предметом российское казачество XV – первой половины XIX вв., понимаемое как субэтнос русского народа. Нижняя временная грань связана с началом формирования именно русского казачества и первыми упоминаниями о нем в письменных источниках. Однако, учитывая недостаточную информированность казачьей (да, и, не только казачьей) аудитории относительно генезиса казаков, авторы сочли необходимым высказаться и по проблемам их предыстории. Верхняя граница обусловлена «Великими реформами» 60–70-х гг. XIX в., оказавшими существенное влияние на все стороны жизни и быта казаков.

Важнейшим методологическим ориентиром в изложении материала являются цивилизационный подход и теория этногенеза Л. Н. Гумилева, позволяющие увидеть зависимость этнических образований от природно-климатических, географических и конфессиональных факторов, дающие возможность раскрыть историческое движение с точки зрения имманентных процессов развития.

С позиций формационного (марксистского) подхода выявить внутренние тенденции развития и специфику казачества весьма трудно, если вообще возможно.

Исторический материализм имеет дело преимущественно с социальной структурой общества (классы, сословия, социальные группы), сам национальный вопрос считается производным от классового. Поэтому в казаках видели либо военно-служилое сословие, либо особый отряд крестьян («вооруженные крестьяне»).

С точки зрения цивилизационного подхода казачество можно рассматривать в широком и узком смысле. На стыке цивилизаций, в зонах так называемого Фронтира (или в контактных зонах), почти неизбежно появление объединений людей по типу казачьего войска, или, вернее сказать, само оно копировало такой тип объединения. Организация по принципу «народ-войско» («орда») давала возможность не только совершать набеги и отражать нападения недругов, но и способствовала хозяйственному освоению территории, сохранению традиций, обычаев, веры. Поэтому нетрудно во всемирной истории найти аналогии казакам (с поправками на время, место и обстоятельства). Сюда можно отнести федератов поздней Римской империи, охранявших ее границы на известных условиях, балканских граничар и даже (с еще большими поправками) рейнджеров северо-американского Фронтира, готовых не только осваивать землю, но и охранять ее с оружием в руках. Не составит большого труда отыскать параллели и в фемном строе Византии, где стратиоты были одновременно и воинами, и земледельцами. И уж совсем очевидным представляется влияние организации кочевых племен на формирование казачьих войсковых структур.

В узком смысле слова «казачество» есть исключительно восточнославянское явление, сложившееся в особых исторических условиях XV–XVI вв. Здесь не должно вводить в заблуждение сходство в наименовании племен, проживавших в Причерноморье и на Северном Кавказе в разные исторические эпохи («касоги» – «казяги» – «казаки» и т. п.). Византийские авторы восточных славян нередко именовали тавроскифами, хотя ни о каких скифах уже не было помину, а французы и сегодня называют немцев аллеманами (Zes Allemands), несмотря на то что это самоназвание только одного из германских племен, имеющее к тому же лишь косвенное отношение к этногенезу сегодняшних немцев. Как отмечает Л. Н. Гумилев, новый этнос нередко забывает сменить этноним, бытовавший до его появления на оккупированной им территории.

Известно, что наряду с казаками-русскими были казаки-калмыки, казаки-башкиры и казаки-осетины, казаки-татары и казаки-армяне, казаки-буряты и якуты. Это естественно. Сходные природно-климатические, социально-экономические и т. п. условия порождают сходные явления. Обособленные группы аборигенного населения, вступая в интенсивные контакты с русскими казаками, могли также называть себя этим именем. Со своей стороны, российские власти, не умея придумать ничего лучшего для обозначения иррегулярных войск из нерусских народов, давали и им наименование казачьих. Не следует выпускать из виду и тот факт, что переход части инородцев в казаки был одним из каналов их добровольной ассимиляции с русскими. Если еще учесть численное соотношение русских и нерусских групп в казачестве, то окажется, что нередко декларируемая полиэтничность казаков существует более в воображении исследователей, чем на самом деле.

Начав свой путь с образования (по Л. Н. Гумилеву) особой консорции (группы людей, объединенных, часто эфемерно, одной исторической судьбой на короткое время), казаки-«инородцы» могли со временем превратиться в конвиксию (группу особей с однохарактерным бытом и семейными связями, низший таксон этнической иерархии), а в последующем стать одним из отрядов русского казачества. Могли стать, но могли и не стать. Здесь все зависело от совокупности обстоятельств, трудно поддающихся ретроспективному учету.

Цивилизационный подход предостерегает исследователей от смешения понятий. Когда говорят, что «казаки сочетают в себе и этнические, и сословные черты, и невозможно механически отрывать одно от другого», то доля истины в этом, конечно, есть. В том смысле, что любой народ обладает экономической, социальной, политической, культурной, конфессиональной и еще Бог знает какой проекцией. Это бесспорно. Но в отношении казаков все это обращается в эклектичную формулу: «С одной стороны вроде бы этнос, с другой – несомненно, сословие». Еще в 1956 г. полковник С. В. Болдырев основательно рассмотрел версию о казачьей сословности и признал ее непригодной для практического руководства. В самом деле, до XVIII в. сословий в России в западноевропейском смысле не было, да и потом, при Петре I и Екатерине II были созданы скорее квазисословия. Казачество же существовало задолго до утверждения сословного строя. Даже с появлением сословий человек мог состоять только в одном из них. Разбогатевший крестьянин записывался в горожане, выходец из духовного звания, перешедший на государственную службу по достижении соответствующего чина (до 1845 г. – коллежского асессора) становился дворянином и т. д. Среди казаков в первой половине XIX в. были и дворяне, и купцы, и священники, но объединяло их не социальное (оно-то как раз и привело к братоубийственной резне в Гражданской войне), а этническое начало. Все они – от атамана в полном генеральском чине и с графским достоинством до простого станичника – вполне ощущали свою принадлежность к казачеству как единому целому. Конечно, С. В. Болдырев в пылу полемики перегнул палку в другую сторону, объявив казаков особым народом, имевшим некогда особое государство, но полковник не всегда может разобраться в тонкостях этнологии, а больше заступиться за казаков оказалось некому.

В современных условиях распада не только СССР, но и СНГ, когда Россия почти возвратилась к границам времени начала царствования Алексея Михайловича, проблема казачества обретает новые аспекты. Дело в том, что рубежи нашего государства сегодня практически совпадают с районами традиционного проживания казачества, а проблема охраны границ приобретает статус федеральной. Поэтому возрождение казачьих поселений может способствовать решению вопроса «прозрачности» границ для людей доброй воли из соседних стран и, одновременно, ее надежной защищенности от террористов, наркотрафика и прочих нежелательных явлений. Дальнейшее освоение Сибири, необходимость охраны ее лесов, вод и недр, международных магистралей и проч, также заставляют подумать о «казачьем вопросе». Речь при этом должна идти не столько о создании отдельных военизированных казачьих формирований (что само по себе не вызывает возражений), сколько о воссоздании приграничного (фронтирного) станичного уклада казачьей жизни. В свою очередь, «историческое, духовное, культурное возрождение казачества, восстановление этнической самобытности казачества, корневой связи с землей, историей, культурой немыслимо без опоры на исторический опыт».

Исходя из вышесказанного, цели и задачи предлагаемого исторического исследования можно сформулировать следующим образом:

Целью исследования является обозрение исторического пути всех основных отрядов русского казачества XV – первой половины XIX в. в их совокупности и взаимосвязи. Это должно способствовать выработке целостного представления о казачестве как субэтносе русского народа, о его эволюции и различных типах сообществ.

Основными задачами данного исследования являются:

– изучение предыстории и ранних страниц истории казачества;

– исследование взаимодействия казаков и Российского государства на протяжении XV – первой половины XIX вв.;

– выявление динамики численности и состава казачества;

– анализ организации управления и самоуправления в казачьих войсках;

– реконструкция «казачьей экономики»;

– исследование особенности жизни и быта.

Конечно же, автор отдает себе отчет в том, что ему не удастся в должной мере осветить все вопросы. Это невозможно как ввиду финансовых трудностей, так и из-за разорванности научных связей.

2. Историография

Будучи активно действующей силой на геополитическом пространстве Восточной Европы, казачество достаточно рано попало в поле зрения «книжников». Впервые казаки упомянуты в русских летописях под 1444 г. Правда, в казачьей среде широко распространено мнение о том, что еще в 1380 г., накануне (по другой версии – после) Куликовской битвы донцы преподнесли великому князю Дмитрию Ивановичу икону-хоругвь Донской Богородицы, а гребенцы – образ Богородицы Гребенской. Это, конечно, легенда, за которой стоят, безусловно, какие-то неизвестные нам исторические факты, но которая до сих пор не нашла своего документального подтверждения. Как отмечали авторы «Исторических очерков» в начале XX в., источник этого предания «совершенно не выяснен». В последующем летописи также время от времени упоминают о казаках, а в XVI в. о них уже знают и иностранцы. Не сговариваясь между собой, монах Матвей Меховский и имперский посол С. Гербер штейн писали в первой четверти XVI в. о горах Кавказа, где живут пятигорские черкесы, исповедующие христианство и говорящие на славянском языке. Некоторые данные о казаках в связи с событиями смутного времени начала XVII в. привел И. Масса. Он, в частности, указал на их разноплеменное происхождение «из Московии, Татарии, Турции, Польши, Литвы, Корелии и Неметчины», но все-таки заметил, что «по большей части они московиты и говорят по-московски», хотя в общении между собой употребляют и особый язык, называемый «отверница» (условный или тайный искусственный язык). Видимо, он может считаться родоначальником концепции «беглого» происхождения казачества. «Этот народ, – писал он, – по большей части бежавшие от своих господ холопы, плуты и воры, и различные бездельники». Впрочем, он же заметил и зачатки государственного порядка, подчеркнув, что они «соблюдают между собой справедливость и добрый порядок, сами избирают себе начальников, коим беспрекословно повинуются и называют их атаманами».

Однако собственно научное изучение истории казачества начинается в XVIII в. Происхождением казаков интересовался «отец русской истории» В. Н. Татищев, выводя казачьих предков из Египта. Их потомки в XIV в. «в княжестве Курском, под властью татар, собравши множество сброда, слободы населили и воровством промышляли». Отсюда они были переселены неким «татарским губернатором» на Днепр, а впоследствии перебрались с кн. Вишневецким на Дон и построили Черкасский городок. Такое упрощенное понимание процесса формирования казачества можно объяснить недостаточной разработанностью Источниковой базы. Чем ближе к своим временам, тем замечания В. Н. Татищева становились точнее.

Большое внимание сибирским служилым людям (в том числе и казакам) уделял «отец сибирской истории» Г. Ф. Миллер, а его «История Сибири» с точки зрения обилия фактического материала и сегодня активно используется исследователями. Он интересовался происхождением служилых людей, отыскивая донские корни яицких и сибирских казаков. Материалы, собранные во время Второй камчатской экспедиции Г. Ф. Миллером, активно использовались И. Э. Фишером, автором «Сибирской истории». И. Э. Фишер, вероятно, одним из первых высказал мысль о том, что термин «казак» является не просто этнонимом. Это – символ определенного образа жизни.

Значительный по объему фактический материал и интересные наблюдения о казачьей жизни Урала и Сибири оставили нам ученые путешественники XVIII в. И. Г. Гмелин, С. П. Крашенинников, И. П. Фальк, П. С. Паллас (побывавший почти во всех областях с традиционно казачьим населением), И. И. Лепехин. Процесс строительства крепостей оренбургской пограничной линии и нашел свое отражение в работах участника событий и выдающегося краеведа П. И. Рычкова. Первого из казаков члена-корреспондента Академии наук интересовала, не только современность, но и история Яицкого войска и Оренбургского края, начиная от появления казаков в этом регионе до описания их хозяйственных занятий и служебных обязанностей. В своей работе он опирался как на личный опыт, так и на архивный материал, записывал воспоминания и предания старожилов.

Автором первого обстоятельного труда, посвященного непосредственно донским и терским казакам, являлся генерал А. И. Ригельман. Его сочинение, хотя и вышло в свет в середине 40-х гг. XIX в., было написано в 1778 г. Донских казаков он считал потомками славянского населения древней Алании, а в гребенских, семейных и моздокских казаках видел потомков переселенцев с Дона. Свой вклад в изучение казачьей проблематики внес и М. М. Щербатов, полагавший, что казаки – суть потомки уцелевших половцев.

Как видим, уже в XVIII в. были выдвинуты многие гипотезы о происхождении казаков, которые не поддаются доказательствам и до настоящего времени. Однако главный итог историографии казачества этого века не в достоверности той или иной концепции, а том, что был собран и частично подвергнут исторической критике богатый фактический материал, ставший фундаментом научного знания.

«Последний летописец» Н. М. Карамзин, подводя итоги состоянию России от нашествия татар до Ивана III, обратил внимание и на появление в этот период казаков. Их предками он считал торков и берендеев, некогда служивших киевским князьям, а потом ушедших от Орды и Литвы на днепровские острова. Со временем, смешавшись с русскими, они, под именем казаков, составили один народ, образовавший воинскую христианскую республику «в южных странах Днепра». Пример украинских казаков подал мысль и другим создать «подобное земское войско». Особое внимание уделил Н. М. Карамзин походу Ермака в Сибирь, сравнивая его с деяниями великих конкистадоров Ф. Писарро и Ф. Кортеса.

Преобладающей формой исследовательских работ по казачьей проблематике в первой половине XIX в. были всевозможные «обозрения», «описания» и «обзоры». В 20-х гг. XIX в., например, было составлено описание Войска Донского, а в 1856 г. вышел в свет «Краткий обзор казачьих иррегулярных войск Российской империи».

Заметный вклад в изучение казачества восточных районов страны внес А. И. Левшин, работу которого использовал в «Истории Пугачева» и высоко ценил А. С. Пушкин. В. Б. Броневский оставил после себя компилятивный труд о донских казаках. П. А. Словцов впервые поднял вопрос о роли сибирских служилых людей в хозяйственном освоении Сибири и служилом землевладении. Обстоятельные очерки о сибирских и уральских казаках дал П. И Небольсин. И. И. Железнов исследовал быт уральских казаков. М. X. Сенютин представил исторические очерки военных действий донских казаков. История уральских казаков стала предметом исследования А. Б. Карпова.

Существенное влияние на последующую историографию оказали работы С.М. Соловьева. Основываясь преимущественно на материалах XVI–XVII вв., в особенности на фактах истории смутного времени, великий историк сделал вывод о казаках как о носителях антигосударственного начала. В условиях колонизации, полагал ученый, некоторые передовые отряды заходили так далеко, что сами становились от соприкосновения «с дикарями» источниками повышенной опасности, хотя иной раз и оказывали помощь государству. Смутное время С. М. Соловьев характеризовал как казачье царство, как борьбу земских людей с казаками. Последним не удалось воспользоваться благоприятными для них условиями, государство восторжествовало, но и казаки не сразу сложили оружие, что и проявилось в восстаниях С. Разина, К. Булавина, Е. Пугачева.

В. О. Ключевский был более осторожен в оценках и предпочитал делать акцент на борьбе Руси со степными кочевниками, но и он не забывал, что «историческим продуктом степи… является казак… мастер все разорить, но не любивший и не умевший ничего построить». После смуты казак стал, по мнению ученого, для Московской Руси ненавистным образом гуляки, «вора». Что ж, великим ученым свойственны и великие заблуждения. Мысль о казаках как носителях антигосударственного начала на все лады повторяла либеральная публицистика конца XIX – начала XX вв. (например, П. Б. Струве, подчеркивавший преемственность «противогосударственного воровства» казачества XVII–XVIII вв. и государственного «отщепенства» российской интеллигенции пореформенной России). Однако, как правильно отмечает современный исследователь С. М. Маркедонов, односторонность выводов великих ученых в оценке казачества проистекала из того, что они интересовались преимущественно событиями XVII в. и утрачивали интерес к казачьей истории после подчинения его имперским структурам. К этому следует добавить также, что на концепции столичных исследователей значительное влияние оказывала недостаточная разработанность проблем локальной казачьей истории.