- -
- 100%
- +
Моей маме
Когда-нибудь потом, далеко отсюда, там, где ничего нет – только бесконечность и рай, мы с тобой, сидя на облаке, с каким же кайфом вспомним все любови, увлечения, страдания. Да, да… Вот только скуку себе не простим и трусость – за все, что не сбылось.
Alma Redemptoris Mater, quae pervia caeli porta manes, et stella maris, succurre cadenti, surgere qui curat, populo: tu quae genuisti, natura mirante, tuum sanctum Genitorem, Virgo prius ac posterius, Gab– rielis ab ore, sumens illud Ave, peccato– rum miserere…
Благочестивая молитва католиков латинского обряда«Любовь к ближнему, – проговорил сэр Реджинальд, – не котируется на бирже современных отношений».
Владимир Набоков. «Отчаяние»Entrance
– Давай сюда все свои деньги, чертова сука!
Она отшатнулась. Ноги сразу отказали, и Ольга Сергеевна села прямо на тротуар. Было два часа ночи, и при скудном уличном освещении громила казался троллем из сказки: темная бесформенная гора плоти, облаченная в спортивную толстовку «Красный дьявол» с капюшоном. В руке громила держал телескопический кистень, один удар которого запросто пробивает капот грузовика.
– Ты что, оглохла? Не понимаешь по-английски, албанская задница? Деньги, или я пробью твою пустую тыкву!
Вечер с самого начала «не задался», несмотря на то что это был вечер пятницы, а значит, ее время. По пятницам Ольга Сергеевна ходила в «Кафе де Пари» на Ковентри-стрит. Почему она выбрала это место? Да потому что самые рафинированные молодые самцы из Сити собирались по пятницам именно здесь. Англичан всегда тянуло к Франции, и наоборот – это уже генетическое. Здесь, в клубе, Ольга Сергеевна снимала паренька не старше двадцати пяти – двадцати семи лет и отправлялась с ним в какой-нибудь отель, номер в котором она бронировала накануне. Наутро они прощались, паренек получал неожиданную прибавку к месячной зарплате и давал слово молодого джентльмена, что «не узнает» Ольгу Сергеевну при следующей встрече. Однако даже джентльмены нарушают слово, особенно после шести-семи порций «Дикой индейки». «Индейка» была родом из Америки, но именно ее заказывали чаще всего. Вот уж воистину – пророка нет в отечестве своем, впрочем, как и в Англии нет бурбона из Кентукки. Пить «Индейку» в клубе с парижским душком здесь, в самом сердце Сохо, рядом с площадью Пикадилли – это ли не долгожданный триумф космополитизма?! Это ли не истинный отрыв от набивших оскомину традиций, которые теперь соблюдают одни чудаки, да и то лишь где-нибудь в Шотландии?
Тот веснушчатый парень – она сразу узнала его – стал вести себя отвратительно с момента ее появления в клубе. Парня звали Ральф, он работал клерком в одном из бесчисленных банков в Сити. В кафе он был с компанией; на коленях у него сидела красотка в супермодной блузке с интригующим вырезом на груди. Бюст у девицы был что надо, и показывала она его ровно настолько, чтобы это было интересно и волнительно для окружающих. Ольга Сергеевна хотела пройти мимо, не подавая виду, как она обычно и поступала, встречаясь с прежними партнерами, но не тут-то было. Банковский служка сильно набрался после трудовой недели. Увидев Ольгу Сергеевну, он издал губами шлепающий звук и громко произнес:
– Это моя русская мамочка. У нее всегда так хлюпает между ног.
Его грудастая подружка рассмеялась первой и, в свою очередь, отпустила что-то весьма обидное в адрес Ольги Сергеевны. Затем это сделалось основным развлечением всей компании Ральфа в тот вечер. Каждый считал своим долгом высказать все, что он думает о «русской мамочке», что называется, «без купюр». Поначалу она делала вид, что ничего не слышит, но один из офисных мальчиков сел за барную стойку рядом с ней и громко обратился к бармену:
– Эй, Юджин, дружище, хочешь заработать пару сотен фунтов? Да? Тогда напои эту старую шлюху и трахни ее так, чтобы она хрипела, как гребаная пробитая волынка. Ральф нехило поднял, когда сделал именно так.
Бармен, ничуть не смущаясь, ответил ему:
– А кто тогда будет стоять за стойкой и наливать тебе? Скажи ей, пусть лезет ко мне сюда, прямо под стойку, и сделает «экспресс». Знаешь, что такое «экспресс», приятель? Это вот так, – и бармен, засунув в рот большой палец, стал быстро двигать рукой вперед-назад и при этом неприлично подмигивать Ольге Сергеевне.
Конечно, нужно было уйти. Давно. Тогда получилось бы обойтись без этого чудовищного унижения. Она никогда – Господи! – никогда и представить себе не могла, что кто-нибудь сможет вот так, совершенно безнаказанно, прилюдно извозить ее в дерьме. Сама Ольга Сергеевна не то чтобы обожала, но время от времени не пренебрегала возможностью, как она это называла, «поставить быдло на место». Там, в своей недавней, но теперь такой невозвратно далекой московской жизни, когда она была почти всесильной банкиршей, финансовой громадиной, акулой, масштабы влияния которой отдельные льстецы вполне небезосновательно называли чуть ли не государственными, – это все осталось там. Там она протягивала руку для поцелуя генералам и министрам, там в ее приемной томились всякие «мелкие сошки» с состоянием в миллионы долларов и она выбирала, с кем из них пойти на ужин, а кому отказать через секретаря – мальчика, чем-то похожего на этого подонка Ральфа. Ей такие мальчики нравились – это был «ее тип». Только вот там они перед ней стелились и она давила их – о, с каким наслаждением она давила их каблучками, как клопов, как тараканов! А здесь… Нет, здесь все не так. Здесь до нее не было никому решительно никакого дела, и все ее миллионы, которых до сих пор оставалось столько, что трать хоть по одному в день – хватит лет на пять, все ее несметное богатство здесь было лишь грудой денег. На них можно было жить, и даже весьма громко, с тупым купчиковым шиком (чего осторожная, как все банкирши, Ольга Сергеевна не любила и даже фыркала, когда какой-нибудь кучерявый строитель в пьяном угаре вечеринки посылал в задницу всех, у кого нет хотя бы миллиарда), но власти – власти они ей не давали никакой. Не ждали в приемной генералы и министры, да и приемной-то никакой не было. Деньги, ее деньги, любезно сопроводившие ее в вечную лондонскую ссылку, не приносили своей хозяйке былого наслаждения.
Когда она шла, почти бежала к выходу, то весь клуб, казалось, провожал ее гоготом и улюлюканьем. Пошлые и откровенно грязные шуточки сыпались со всех сторон, и, оказавшись наконец на улице, Ольга Сергеевна почувствовала себя оплеванной. Пережить такое унижение было почти невозможно, и она не нашла ничего лучше, чем напиться тут же, неподалеку, в крошечном безымянном баре, каких полно в Сохо. В кабачке ей стало дурно от спертого воздуха, и она совершила очередную ошибку: вместо того чтобы взять такси и поехать домой, Ольга Сергеевна решила прогуляться. Она долго шла по Пикадилли, не заметила, как попала в парк Сент-Джеймс, и очнулась только тогда, когда прямо навстречу ей вышел этот огромный, каменный «Красный дьявол».
– У меня почти триста фунтов наличными и кредитки, – пролепетала Ольга Сергеевна жалобно, – и еще драгоценности. Вот, – она принялась, ломая пальцы, стаскивать одно за другим кольца. Протянула их вместе с кошельком громиле. Тот взял только деньги. Кредитки и драгоценности швырнул ей обратно.
– Мобильник есть?!
Схватил телефон и разбил его об асфальт.
– Сиди тихо, албанская задница.
Ольга Сергеевна послушно залепетала:
– Я никому ничего не скажу. Не волнуйтесь, пожалуйста.
Он усмехнулся:
– Что-то для албанки ты больно вежлива.
– Я русская, – зачем-то сказала Ольга Сергеевна.
– А-а-а. Продала атомную бомбу и приехала сюда? Вас здесь много таких. Русские, мать вашу! Ты небось крутая, да? У тебя счет в «Ллойде»[1] и дом больше, чем у Мадонны, да? А я, англичанин, по твоей милости должен жить на помойке?! Думала откупиться от меня?!
– Нет, что вы, – прошептала Ольга Сергеевна и вдруг, почувствовав, что сейчас случится ужасное, взвизгнула:
– Помогите!
«Красный дьявол» взмахнул своим кистенем, и Ольга Сергеевна стала медленно заваливаться на правый бок. Ее нашли спустя несколько часов первые любители утреннего бега.
Картина первая
Шестидневный мир
Бриллиантовый квартал
Отчего человек становится преступником? Вернее, так: ради чего он им становится? Проваливается из тихого, спокойного обывательского мирка в мрачный тартар, откуда уже никогда не будет возврата. Ответ один: хочется всего и сразу. Причем не только хочется, но кажется, что желание это вполне справедливо и, что самое главное, обязательно сбудется! Дело выгорит, и, всех обхитрив, будет баловень судьбы сидеть где-нибудь в плетеном кресле посреди стриженого изумрудного газона, закинув руки за голову, и любоваться небом, синим до одури и совсем не в крупную, из стальных прутьев сваренную клетку. И, вопреки закону преступления и наказания, так бывает: и плетеное кресло, и газон, и чистое небо… И плевать на мораль, ее выдумали одутловатые трусы, импотенты и сексуальные извращенцы.
Господь Бог устал от мира, который сотворил за шесть дней. Быть может, он слишком поторопился? Все-таки шесть дней на все про все – это слишком мало. Невозможно учесть все, так сказать, нюансы, вот и происходит в шестидневном мире всякая несправедливость: войны, богатые грабят бедных, делая их еще беднее, а сами становятся еще богаче. Между бедными и богатыми вакуум космоса, и Господу Богу до этого нет никакого дела. Когда он творил этот несовершенный мир, он и сам был молод и страдал юношеским максимализмом. Казалось, что предвидел все, а теперь он с неохотой признается сам себе, что все же очень поторопился. Поспешил настолько, что теперь ничего не может сделать, и сыновей, которые согласны будут взойти на голгофский крест, у него больше нет.
* * *Я почти не спал в ту ночь, и вместе со мной не спал Манхэттен. Регистрироваться в отеле означало лишний раз наследить, обозначить свое присутствие в Нью-Йорке, а значит, подарить тем, кого может заинтересовать маршрут моих передвижений по Штатам, неубиваемый козырной туз. Этим тузом меня, в случае чего, и прихлопнут.
К счастью, в этой стране еще принимают к оплате наличные и кредитку можно убрать подальше, тем более что хозяйка квартирки рада тридцати баксам, которые я плачу за право переночевать на диване в одной из комнатушек ее двухкомнатной, one-bedroom flat. Рада до такой степени, что даже кормит меня русским борщом и пирожками. Единственное, что немного раздражает меня, помимо постоянного, не прекращающегося и по ночам шума, – это набожность хозяйки, возведенная в степень фарисейства. Каждое утро, когда после бессонной ночи, освежив себя душем, я сажусь за стол и с ужасом смотрю на количество приготовленной для меня еды, она встает за моей спиной и начинает читать молитвы. Первая молитва «еврейская», она читает ее по-русски. Вторая «буддийская» и звучит также по-русски, и, наконец, третья – старый добрый «Отче наш» на старославянском. Каждый раз, когда я слышу эту молитву, я невольно думаю – отчего ее читают на языке, которого нет? Ведь в ней такие нужные и мудрые слова, а смысл их приглушен старой, окаменелой лексикой. А еще говорят, что самые большие традиционалисты – это англичане. Куда им до нас?
Я просыпаюсь в ее квартирке в третий раз. Каждый раз утром я не знаю, что приготовил мне новый день, и поэтому каждый раз, перед тем как покинуть свою берлогу в многоквартирном «социальном»[2] доме на Девяносто первой Вест, я прощаюсь с медведицей-хозяйкой. Предыдущие два дня прошли впустую, я так и не достал то, ради чего с такими предосторожностями прибыл в Нью-Йорк. От бессонницы у меня обострились все ощущения и чувства и даже открылся третий глаз. Именно с его помощью, с последней надеждой выспаться кутаясь в утреннюю полудрему, я увидел, что сегодня мне повезет.
– Алевтина, я, как обычно, прощаюсь с вами. Отчего-то именно сегодня я уверен, что вечером уже не вернусь.
Ей за шестьдесят. Круглая румяная тетка, добрая и простодушная. Мне жаль ее: ее жизнь почти прошла, и была она тяжела и безрадостна. Алевтина рассказала мне свою биографию в тонких подробностях, и я не перебивал ее. Просто не хватило духу. С такими людьми сталкиваешься нечасто, они несут в себе искру наивного и доброго божества. Такими Он хотел бы видеть каждого из нас, но…
– Жаль. Вы были интересным собеседником. Куда собираетесь сегодня?
Я отчего-то растерялся и честно ответил:
– В Бриллиантовый квартал.
– О! Там так прекрасно! Хотите что-то купить?
Я чуть было не рассмеялся, представив себе ее лицо после того, как она услышит честный ответ на свой бесхитростно-бабий вопрос: видимо, нервы натянуты до предела рояльной струной. Сдержался, неопределенно пожал плечами:
– Так… Может быть. Там столько всего блестящего, что я никак не могу поверить, что все это может быть настоящим.
Она важно и с затаенной в глазах благодарностью (дал ей еще один шанс быть нужной) кивнула:
– Там все настоящее. Это Америка, здесь не продают стекляшки, выдавая их за бриллианты. Здесь бриллиантами никого не удивишь, их тут очень много.
Внезапно она сделалась грустной. Я невольно поразился тому, какая скорбь появилась вдруг на ее лице:
– А у меня, – продолжала Алевтина, – всего одно колечко. Хотите, я вам его покажу?
Я вежливо кивнул.
– Вот, – она протягивала мне кольцо из медного, чуть потемневшего «русского» золота с вдавленным в центр крупным – никак не меньше двух карат – камнем удивительной чистоты.
– Вы привезли его с собой в эмиграцию? – я вертел вещицу в руках, не в силах оторваться от чудесного камня.
– Да. А почему вы спрашиваете? Как вы догадались?
– Ну, догадаться-то несложно. Только наш горе-ювелир может буквально вбить бриллиант в оправу, вместо того чтобы поместить его сверху, подчеркнув тем самым его красоту. Камень чудесный, я не вижу в нем никаких дефектов, он прекрасен даже в таком плененном состоянии.
Она всплеснула руками:
– Да вы, я вижу, специалист!
– Да какое там… Просто любой мужчина хоть раз в жизни дарил бриллианты, а я еще и подготовился к покупке такого рода, изучил, так сказать, теорию. Просто к продавцам подобных безделушек я не питаю особенного доверия, вот и пришлось изучить шкалу чистоты камней, виды огранки… Так, ничего особенного, но я по крайней мере знаю, что такое бельгийская огранка первой чистоты. Красивый у вас камешек, нечего сказать. Только мне кажется, что так никто больше не гранит. Он у вас старый, по всей видимости?
– Да, наверное, – она как-то стушевалась, словно раздумывая, продолжать ли этот разговор, но потом все-таки решилась и тихо сказала:
– Я нашла этот камень.
– Вот как? Интересно. Не расскажете подробнее?
– В Риге. Я там жила когда-то и нашла сережку с бриллиантом прямо на тротуаре. Отдала одному ювелиру, попросила сделать колечко, и вот…
Я вернул ей кольцо, покачал головой:
– Кто-то, наверное, очень переживал из-за этой сережки. Все-таки это большая потеря…
Алевтина с трудом надела кольцо на мизинец толщиной с вареную сосиску:
– Когда-то оно свободно налезало на средний палец. Я и сама иногда думаю, что не нужно мне было брать эту сережку. Подняла с земли чужое горе.
Меня начинал утомлять этот разговор, и я демонстративно поглядел на часы:
– Мне пора. Всего вам доброго.
– До свидания. Удачи вам.
– Спасибо, мне не повредит.
Я уже стоял в лифте, ждал, пока закроется автоматическая дверь кабины, а она все не закрывалась. Хозяйка квартирки стояла на пороге и из вежливости не уходила, и приходилось обмениваться с ней вот такими никудышными коротенькими репликами. Она сказала еще что-то в том же роде, я стандартно ответил. Наконец лифт, словно опомнившись, захлопнулся и быстро пошел вниз. Я прислонился спиной к его стенке и закрыл глаза. Только бы получилось…
* * *На Сорок седьмой – муравейник. Толпы ортодоксальных евреев в своих забавных одеждах и шляпах с озабоченным видом снуют в разные стороны. Один из них, молодой, стоит на тротуаре с пачкой каких-то прокламаций. Протягивает мне одну со словами:
– Вы еврей?
Качаю головой. Нет, не еврей я. Русский. Не берут евреев в мое ведомство, не доверяют им почему-то. Зато знаю многих странных, на мой взгляд, людей, которые, не имея к евреям никакого отношения, почему-то настойчиво пытаются всем доказать, что они-то как раз самые что ни на есть «чистые» евреи. Зачем? Евреем теперь быть модно. Все российские олигархи – евреи, ну или почти все. Да и вообще евреи успешный народ: не пьют и всегда при деньгах. Молодцы, одним словом.
Из всего веселого еврейского многообразия меня интересовал один-единственный ничем не примечательный человек с грустным лицом. Мы были знакомы, и помимо этого знакомства у меня про запас была половинка пароля, так что ошибиться было невозможно. Вся загвоздка в том, что третий день я не мог найти Семена на его обычном месте, и сказать условную фразу было некому. Пройдя через Центральный парк от Девяносто первой, я вышел через главные ворота, по Бродвею дошел до Тайм-сквер и уже с нее свернул на Сорок седьмую. За три дня я выучил этот маршрут и запомнил его «маячки»: вот алкогольный магазинчик, а это подземный гараж, далее бюджетный отель с запыленной вывеской «Кровать и завтрак», ресторан «Японика» и, наконец, угол Шестой и Сорок седьмой Вест. Именно он мне и нужен.
В витрине, где тысячи бриллиантовых звезд брызгали лучами сквозь пуленепробиваемое стекло и освещали лица прохожих, отбрасывая на них оттенок мечты, я увидел знакомый профиль человека, который разглядывал что-то, смотря поверх очков. Темя его покрывала черная велюровая кипа, укрепленная с помощью какой-то хитрой штуки, в просторечье именуемой «невидимка». Такие невидимки еще носят девочки-школьницы, а вот очки Семен Кистенбаум носил «для понта». Зрение у него было отменным, даже ювелирная профессия так и не смогла заставить его глаза хоть немного ослепнуть. Семен всегда глядел поверх очков, он говорил, что так у него получается взгляд профессора математики или врача с большой практикой. Отчего-то он стеснялся своего ремесла.
– Бог мне судья, – говаривал Семен на забавном одесском диалекте, – но в моем деле лучше быть немножечко не тем, кем я есть на самом деле.
И даже эта короткая фраза была не менее двулична, чем сам Кистенбаум. Иногда я начинал думать, сколько же на самом деле масок хранит он в своем шкафу жизненного опыта и смекалки, и всегда сбивался, дойдя до второго десятка. Пусть я и научился просчитывать его лучше остальных, все равно рояль в кустах присутствовал постоянно.
Мы договаривались встретиться в понедельник, а сегодня уже среда. Среда была резервным днем, и если бы сегодня я не увидел среди всех сокровищ витрины магазина самого главного сокровища – головы Кистенбаума, то пришлось бы возвращаться в Москву. При этом раскладе Москва для меня означала все самое плохое, что может произойти с человеком, который не оправдал надежд высшего руководства страны. Тот, кто знает столько, сколько знаю я, обычно исчезает в могиле с чужим именем на надгробной плите, и это еще в лучшем случае. Как вариант – паровозная топка имени товарища Сергея Лазо. Кто-то мне божился, что она существует на самом деле.
Конечно, он ждал меня и нервничал. К чести Семена скажу, что нервозность у него выражалась лишь тем, что очки сползли несколько ниже, чем обычно, на самый кончик длинного носа, и Кистенбаум, перестав играть в близорукость, цепко рассматривал мир вокруг себя. И все же я увидел его раньше, чем он меня.
Семен сидел за прилавком и препирался с каким-то скандальным канадцем. В том, что это именно канадец, да еще и франкоговорящий, особых сомнений не возникало: чистый английский с фирменным квебекским «грассе». Кто однажды услышал, при условии отсутствия слона, отдавившего ухо, тот запомнит навсегда. В моей жизни всего хватало, но вот слон так ни разу и не встретился. Канадец подозрений не вызывал, но влезать в их с Семеном беседу явно не стоило. Пришлось отираться возле прилавков с драгоценной мишурой…
Вы бывали в ювелирном магазине? Да? Тогда конкретизирую вопрос: вы бывали в американском ювелирном магазине? Тоже да? Хм… Ну, хорошо. Тогда совсем горячо: вы бывали в магазине на Сорок седьмой в Нью-Йорке? Нет? Тогда вы ничего и не видели. Даже груды полуфальшивого золота Турции и алмазные россыпи Аравии в сравнении с изобилием Бриллиантового квартала – не более чем груда тусклых побрякушек с прошлогодней рождественской елки. Здесь собрано все самое лучшее, и именно здесь, где в воздухе витает бриллиантовый дым, становится окончательно ясно, что все золото и все счастье осело тут, обнажив илистое дно Европы и превратив ее в обнищавшие задворки этого единственного хозяина мира – Соединенных Штатов. Девяносто процентов добываемых в мире бриллиантов лучшего качества находят своих арендаторов как раз в США. Именно арендаторов, а не владельцев, ибо бриллиант живет собственной жизнью, и когда ему хочется перемен, то он сам в состоянии распорядиться своей участью. Иногда это заканчивается смертью арендатора, и чем камешек чище и крупнее, тем меньше он задерживается в одних руках. Да и можно ли всерьез произносить «владелец бриллианта такого-то», если жизнь человеческая – несколько десятков лет, а жизнь камня исчисляется с самого рождения шестидневного мира? Бриллианты – прозрачные слезы Бога, которыми он оросил Землю в седьмой день, когда понял, что исправить уже ничего не получится.
* * *Канадец фыркнул в последний раз и извлек из бумажника кредитку. Семен немедленно вцепился в нее мертвой хваткой, и видно было, что у канадца не осталось ни единого шанса для шага назад. Кистенбаум с нечеловеческой быстротой «прокатал» канадскую карточку и с улыбкой протянул ее владельцу. Тот со вздохом подписал чек.
– Поздравляю! – Кистенбаум, весь поглощенный сделкой, сиял, словно бриллиантовый перстень в четыре карата. – Вы вложили деньги наилучшим образом.
С одесскими прибаутками, забавно звучащими по-английски, Семен отпустил канадца восвояси и, проводив его долгим взглядом сквозь витрину, с видимым напряжением повернулся ко мне. Я как раз успел занять место возле прилавка, и мы встретились буквально нос к носу.
– С-слушаю вас.
Семен столь явно пытался придать голосу бодрости, что я не выдержал и широко улыбнулся. Семен несмело ухмыльнулся в ответ.
– Меня интересует пятнадцатидюймовая бриллиантовая нить и что-нибудь, что можно на нее подвесить, подходящего размера. Есть у вас такая вещь?
Семен с пониманием кивнул и ответил:
– Это не самый дешевый товар. Он только для серьезного покупателя.
– Я как раз такой. Серьезный.
– Тогда прошу вас пройти со мной в офис. Я храню подобные вещи там.
В офисе, когда он закрыл дверь на три оборота ключа, мы обменялись крепким рукопожатием, хотя я с удовольствием обнял бы его. Я был рад его видеть – при всей своей неоднозначности Семен был славным человеком. Честным, насколько вообще может быть честным ювелир, отсидевший за скупку краденого в России и сумевший (не без моей помощи) перебросить через океан «кое-что», что позволило ему без особенных хлопот открыть дело здесь, на Бриллиантовом острове. Он был обязан мне, именно поэтому я его сейчас использовал.
– Рад видеть тебя, Пашка. Сколько лет, а зим и того больше!
– И я рад видеть тебя, Сэмэн. Ты молодцом. Седины только прибавилось, но это тебя не портит.
– Ай, Паша. Как можно испортить то, что и так испорчено с момента перевязки пупка? Когда моя аидише мама носила меня, то часто лежала на правом боку. Оттого и голова у меня похожа на фасоль.
– Не прибедняйся. Голова такая оттого, что у тебя две макушки. Значит, ты не просто умный еврей, ибо нет евреев глупых – это доказано историей, а вдвойне умный еврей.
– Эх, Павлик… Твои слова да Богу в уши…
Я достал пачку «Лаки Страйк», Семен поморщился:
– Это многих доконало. Я думал, что ты завязал.
– Семен, завязывают с другим. А курить я и не пытался бросить. Я люблю курить. Но если ты против, то я потерплю.
Семен вздохнул:
– Тогда и мне давай одну. С какой стати я просто так стану дышать твоим дымом?
Я протянул ему сигарету, мы посмотрели друг на друга и от души рассмеялись.
Некоторое время сосредоточенно курили, разглядывая каждый свое. Я осматривал его «офис» – небольшую каморку с четырьмя шкафами и письменным столом, видавшим виды, Семен украдкой посматривал на меня и еле слышно вздыхал. Я понимал, что Кистенбаум ждет моего вопроса, сам не вылезает:
– Павлик, ты будешь кофе?
– Конечно. Черный, половина ложки сахару и щепотка корицы, если есть.
Семен всплеснул руками:
– Ты в порядочной еврейской лавочке. Здесь всегда есть корица!