Умереть на сцене

– Скорее, это кто-то из более ближнего круга, – качнул головой шеф. – Из театра.

– Как это – из театра? – опешил Рестаев. – Да вы что? Да мы же… это ведь, как семья, как родственники близкие…

– Вот и я о том же, – скучным голосом подтвердил Баринов. – В семье ведь всякое случается. Кстати, никого из родных своих вы, как я понял, не подозреваете. Нет, я не говорю, что это кто-то из них, – перебил он собравшегося было возмутиться режиссера. – Но учитывать такую возможность надо. Так что подумайте, пожалуйста.

– Я отказываюсь даже обсуждать возможность того, что кто-то из близких мне людей может быть причастен к этому… к этой гадости!

– Хорошо, не будем это обсуждать, – мирно согласился шеф. – А театр? У вас ведь и труппа не маленькая, и технический персонал. Возможно, вы кого-то обидели? Так бывает, случайно, ничего плохого не желая, и даже сами этого не заметили. А человек затаил зло. Я никого не обвиняю, просто прошу подумать, вспомнить, может, кто-то ведет себя неестественно… Когда это началось, неделю назад? Вы говорили, что было шесть звонков.

– Нет, недели две уже прошло с первого звонка. Он не каждый день звонил, когда через день, когда через два… Но я не верю, не могу поверить, что это может быть кто-то из театра!

– Так я и не утверждаю ничего такого. Просто подумайте, может, чье-то поведение изменилось в последние две недели?

– В каком смысле изменилось? Как именно?

– Рита, объясни, – попросил шеф.

Все правильно, психологический ликбез – это тоже моя обязанность.

– Если человек, который достает вас звонками, работает в театре, он, соответственно, видит вас практически каждый день. А поскольку его методы иначе чем мелким пакостничеством назвать нельзя…

Рестаев, который до этого мгновения слушал меня очень внимательно, быстро закивал:

– Вот-вот, именно так, мелкое, гнусное пакостничество!

Я мило улыбнулась ему и продолжила:

– А это говорит о невысоком интеллектуальном уровне…

– Абсолютно! Я бы даже сказал, что ни о каком интеллектуальном уровне речи вообще не идет! За отсутствием интеллекта!

– Соответственно, человек, получающий удовольствие от подобного рода низкопробных шуток…

– Именно низкопробных, очень точное определение!

– Такой человек не сможет сдержать своих чувств. Не явно, не ярко, но все же… Он ведь ощущает себя победителем, значит, невольно будет смотреть на вас как минимум с чувством превосходства. Знаете, такая легкая усмешка на губах, презрительный прищур, чуть приподнятая бровь… вы понимаете, что я имею в виду?

– Да-да-да. – Брови самого Андрея Борисовича забавно зашевелились. – Интересная мысль. Пожалуй… – Он на мгновение задумался, потом тряхнул головой: – Я вас понял. Так сразу я сказать не могу, надо будет присмотреться. Но мысль интересная. Хотя я все равно не верю… у нас чудесный коллектив, это же театр!

– Тем не менее… скажите, а звонят вам в какое-то определенное время?

– Да, после двух. Утром у меня репетиция, вечером спектакль, а в середине дня я дома, отдыхаю. Но не точно в одно и то же время. Иногда телефон звонит около трех, иногда ближе к четырем часам… Вчера без пятнадцати три было.

– Понятно. – Шеф посмотрел на часы. – Что ж, я думаю, что отыскать вашего хулигана будет не особенно сложно. А в дальнейшем планы у вас какие? Будете в суд подавать?

– В суд? А разве можно? В смысле, за вот такое телефонное хамство можно и в суд?

– Можно, почему нет. Конечно, это не уголовное преступление, но административный штраф и некоторая сумма за моральный ущерб вполне реальны. От адвоката, конечно, зависит. Есть у вас к кому обратиться?

– Да, конечно. Среди адвокатов, тоже, знаете ли, театралы встречаются. Я посоветуюсь, спасибо за идею. Действительно, не физиономию же ему бить, этому хулигану. Суд – это самое разумное, вы правы!

– Тогда давайте поступим так: прежде всего, выясним, с какого телефона вам звонят. – Шеф повернул голову в сторону открытой двери и, не повышая голоса, позвал: – Нина!

– Да, сейчас, одну минуту, – откликнулась Ниночка.

Почти сразу зажужжал принтер, скрипнул отодвигаемый стул, и процокали каблучки. Ниночка вошла в кабинет и положила на стол Баринова лист бумаги с двумя короткими столбиками цифр: дата и номер телефона. Даты были разные, а номер телефона один и тот же.

– Это не сотовый, – голос у Нины почему-то звучал виновато, – это номер стационарного рабочего телефона главного режиссера драмтеатра.

– Что? – Рестаев схватил листок, всмотрелся, потряс головой, словно в недоумении, снял очки и снова поднес список к глазам, потом вернул очки на место и растерянно всплеснул руками: – Но как же?! Это же невозможно! Понимаете, этого просто не может быть! – Он растерянно смял листок в руках. – Этот телефон стоит в моем кабинете. То есть что же получается? Я ухожу домой, а кто-то заходит в мой кабинет и с моего телефона звонит мне… не знаю… не представляю… это уже какой-то запредельный цинизм!

Я, честно говоря, смотрела на режиссера с некоторым удивлением. Такая наивность у взрослого человека показалась мне странной и неестественной.

– А кто имеет возможность зайти в кабинет в ваше отсутствие?

– Да никто не может, зачем кому-то заходить, когда меня нет?

– Но ключ от кабинета у кого-нибудь есть, кроме вас?

– Ключ? Зачем ключ, я кабинет не запираю.

– В каком смысле «не запираете»? Что, даже на ночь?

– А зачем запирать? Это же театр, посторонние у нас не ходят, за этим вахтер следит… Вот на вахте, там все ключи есть, и от моего кабинета тоже.

– Минуточку, кажется, я не совсем понял, – опешил Баринов. – То есть к вам в кабинет в ваше отсутствие может войти любой сотрудник театра? От артиста до театрального сантехника?

– Да зачем артисту заходить, если меня там нет? И тем более сантехнику? С сантехниками я вообще никак не пересекаюсь, с ними все вопросы начальник хозяйственной части решает.

Мы с Гошкой переглянулись, а Александр Сергеевич покачал головой:

– Понятно. Доверие к коллективу, конечно, дело хорошее, но в данном случае… Смотрите, как неприятно получается: или в театр, с завидной регулярностью, проникает некто посторонний…

– Это невозможно! – горячо заверил Рестаев. – У нас на вахте работают исключительно добросовестные люди! Они комара постороннего не пропустят.

Я бы не удержалась и поинтересовалась, имеются ли в театре собственные, местные комары, и как именно на вахте их отличают от комаров посторонних, но шеф человек старой закалки, на мелочи отвлекаться не привык.

– Заходит в ваш кабинет…

– Совершенно невозможно!

– Или, воспользовавшись вашим отсутствием, в кабинет заходит кто-то из сотрудников…

– Абсолютно невозможно!

– И осуществляет хулиганский звонок посредством вашего же телефона, – изящно закруглил шеф.

Я ждала очередного протестующего выкрика, но режиссер почему-то промолчал.

– Если вы передумали и не хотите, чтобы мы продолжили искать этого телефонного хулигана, мы не настаиваем, воля ваша. Мы уважаем ваши чувства и даже не потребуем денег за уже проделанную работу. – Шеф указал на бумагу, которую режиссер все еще нервно сжимал в руке.

– Но он же… он же не перестанет звонить? Как вы считаете?

– Не знаю. Есть, конечно, шанс, что эта забава ему уже надоела или надоест в самое ближайшее время.

– Это возможно, вы правы… Но тогда… Получается, что я так и не узнаю, кто этот негодяй? Мне ведь с этими людьми работать, и что? До конца жизни буду сомневаться в каждом? – Он встал, прошелся по кабинету, потом резко обернулся к Баринову: – А вы действительно так можете? Телефон поставить на прослушку, так это, кажется, называется?

– Можем, но зачем? Номер телефона, с которого звонят, мы уже определили, голос вы все равно узнать не можете… Если на то пошло, логичнее поставить камеру в вашем кабинете, а потом просмотреть запись.

– Ну конечно же! Конечно, это же самое простое решение! Камеру в кабинет, и уже завтра я буду знать… это же не сложно? У вас ведь есть камера? А когда вы сможете ее поставить?

– Да хоть сейчас. Гоша?

– Может, лучше Рита? Меня в театре могут узнать, Андрей Борисович, как я понял, не хочет афишировать…

– Да-да, совершенно не хочу! Конечно, Георгий Александрович, я вас всегда рад видеть, но ведь надо будет как-то объяснить… А Рита, наверное, сможет прийти ко мне в качестве… ну, например…

– В качестве журналистки, – подсказал шеф. – Рита, что скажешь?

– Самый удобный вариант, – согласилась я и объяснила Рестаеву: – Я внештатный корреспондент газеты «Вечерний бульвар».

– Прекрасно! Только давайте не сегодня, сегодня у нас с Феликсом… Феликс Семенович, директор наш, и мы с ним сегодня с министром культуры встречаемся. Феликс будет деньги клянчить, – Андрей Борисович криво улыбнулся, – а я группа поддержки. Так что давайте договоримся на завтра, приходите часов в десять в театр. Мы сейчас репетируем «Горе от ума», сделаете вид, что хотите взять у меня интервью! Вы ведь сумеете сделать вид, что вам интересно?

– Мне даже вид делать не придется, – заверила я.

– Вот и прекрасно, вот и договорились!

– Тогда сейчас подпишем договор…

Мы с Гошей дисциплинированно поднялись и вышли из кабинета. Договор «наше все» всегда подписывает один на один с клиентом.

– Пять минут, не больше, – предположила я. – Прочтет договор и без лишних вопросов подпишет.

– Две, – возразила Нина. – Там текста одна страничка, и вряд ли он будет так уж внимательно вчитываться. Проглядит и подпишет.

– Тридцать секунд, – сказал свое веское слово Гоша. – А то и меньше. Он вообще не станет читать, подмахнет не глядя. Не может же он оскорбить порядочных людей недоверием.

– Ты действительно считаешь, что… – Я не договорила, потому что дверь кабинета открылась, и вышел Рестаев.

– Всего хорошего, – вежливо поклонился он.

– Всего хорошего, – нестройным хором ответили мы.

– Жду вас завтра утром. – Теперь Рестаев обратился персонально ко мне. – Я предупрежу вахтера.

– Я буду вовремя. – Легкий книксен, который я автоматически сделала, выглядел нелепо: джинсы не та одежда, которая уместна для реверанса, но Рестаеву, похоже, понравилось. Я дождалась, пока дверь за ним закроется, и только тогда обернулась к Гоше: – Странный человек. Он действительно такой?

– Какой – такой?

– Ну, такой… не от мира сего?

– Почему сразу «не от мира сего»? Просто у него свой взгляд на жизнь. – Напарник развернул меня в сторону кабинета шефа и легким шлепком придал «ускорение в заданном направлении».

Я послушно вернулась на мягкий стул справа от Александра Сергеевича. Гоша присел рядом, а Ниночка привычно встала в дверях, привалившись к косяку и постукивая карандашом по корешку блокнота.

Александр Сергеевич окинул нас взглядом и, так же привычно, спросил:

– Что скажете, молодежь?

Известно, что на военном совете первым положено высказываться младшему по званию. В агентстве «Шиповник» эта высокая честь принадлежит мне. Сегодня я начала с того, что повторила заданный Гоше вопрос в более развернутом виде:

– Рестаев действительно такой наивный? Искренне верит, что театр – это не «террариум единомышленников», а братство служителей муз? Что, если хаму сделать замечание, ему станет стыдно? И не читает договор, который подписывает, потому что неловко демонстрировать недоверие? Может, он и сдачу в магазине не пересчитывает?

– Никогда, – подтвердил Гоша. – Впрочем, если сдачу дают монетами, он их просто не берет. Порядочные люди мелочь не собирают.

– И договор он, действительно, подписал не читая, – заметил шеф. – А что тебе не нравится, Рита?

– Не то чтобы не нравится… просто странно. Я таких людей не встречала до сих пор, и у меня получается, что он или святой, или очень хорошо притворяется. А учитывая его профессию… значит, притворяется? Но зачем?

– Он не притворяется, Ритка, – покачал головой Гоша. – Он действительно такой. Поэтому и карьеру не сделал. Его ведь приглашали в свое время в Москву, пару спектаклей в столичных театрах он успел поставить, прежде чем тамошние тираннозавры его благополучно сожрали и косточки выплюнули. А у нас в театре директор его пригрел, сошлись они как-то, директор его оберегает, не пытается его иллюзии разрушить.

– Как же он не сел при таких взглядах? – удивился шеф.

– Так он тогда, в Астрахани, почти сел. Просто лихие люди неаккуратно сработали, решили, что ради этого лоха не стоит стараться, а следователь попался неглупый и принципиальный, разобрался. Зато у нас в театре у Рестаева даже права финансовой подписи нет. Директор его не подпускает ни к хозяйственным делам, ни к финансовым. Андрея Борисовича это очень устраивает. Творческий человек должен творить, а презренный металл… этим пусть специально обученные люди занимаются.

На встречу с творческим человеком Андреем Борисовичем Рестаевым я собиралась на следующий день не особо старательно. Образом внештатной журналистки из «Вечернего бульвара» я пользовалась нечасто, тем не менее он был привычен и «обкатан». Джинсы, тонкий свитер, короткие сапожки на удобном низком каблучке, фальшивая сумка «Гуччи» на цепочке через плечо… некоторое время я посомневалась, как поступить с волосами: прикрыть рыжую шевелюру паричком или не стоит? Потом решила, что необходимости сильно менять внешность нет, и ограничилась тем, то собрала волосы в хвост, зачесала челку назад и закрепила невидимками, открыв лоб. Накрасилась аккуратно, без агрессии – высшее образование и хорошее воспитание барышни, которая через час предъявит вахтеру удостоверение корреспондента, не должны вызывать сомнений, а сама барышня – интереса.

Гоша внимательно осмотрел меня, в целом одобрил, поправил пару заколок и дозволил предстать перед шефом. Александр Сергеевич много времени не тратил, кивнул сразу:

– Приемлемо. Значит так: камеру установишь, сразу не уходи, потолкайся там среди народа. Сама разговоров не заводи и на глаза не лезь, но присмотрись, попробуй разобраться, кто чем дышит. Внимания к себе не привлекай и изображать ничего не пытайся, будь естественной, артисты игру моментально чувствуют. Сразу договорись с Рестаевым на завтра, в какое время придешь накопитель в камере менять.

Я почтительно выслушала указания начальства и отправилась на задание. В театр.

Вахтерша сидела за двухтумбовым письменным столом, на столе лежала толстая разлинованная книга учета.

– Добрый день, – вежливо поздоровалась я. – Моя фамилия Рощина, Андрей Борисович должен был вас предупредить…

– Из газеты? – Она посмотрела на меня с любопытством. – Да, он говорил. Паспорт у вас с собой?

– Редакционное удостоверение. – Я предъявила корочки, и женщина, сверив фотографию, кивнула:

– «Вечерний бульвар» – хорошая газета. Я, конечно, постоянно ее не читаю, но когда попадается… Это вы хорошо придумали про наш театр написать. Мы ведь премьеру готовим, «Горе от ума». Очень интересный получается спектакль… Впрочем, что это я разболталась, задерживаю вас! Проходите, по лестнице на второй этаж и до конца коридора, по правой стороне смотрите, там на двери табличка, не ошибетесь. – За моей спиной хлопнула дверь, и вахтерша заулыбалась: – О, Феликс Семенович, здравствуйте!

– Добрый день, Елена Сергеевна, прекрасно выглядите, как всегда!

Я обернулась. Рядом со мной расстегивал пальто представительный мужчина лет пятидесяти, с шикарной шевелюрой «перец с солью».

– Уж вы скажете. – Она слегка зарумянилась и, не вставая со стула, расправила плечи и втянула живот. – А вот, кстати, девушка к Андрею Борисовичу! Корреспондент из газеты, будет про «Горе от ума» писать!

– Прекрасная идея! Давайте я вас провожу. – Мужчина галантно предложил мне опереться на его локоть. – Такое юное очаровательное существо, а уже корреспондент, – окинул он меня одобрительным взглядом. – И в какой же газете вы трудитесь?

– Внештатный корреспондент, – уточнила я. – «Вечерний бульвар».

– Уважаемое издание. Я, как вы уже слышали, Феликс Семенович, директор театра.

– Очень приятно. Рита Рощина.

– И что же вы собираетесь писать, Рита Рощина? Короткую заметочку информационную или большую статью? А может, раз уж до нас добрались, целую серию статей? История, современность, лучшие спектакли прошлых лет, премьеры, интервью с ведущими артистами? У нас в театре много интересного.

Феликс Семенович говорил с завидным энтузиазмом, а я больше помалкивала, отделываясь невнятными поощрительными звуками. Идея мне в целом понравилась, сама бы с удовольствием о нашем театре почитала, но целый цикл статей… боюсь, это не ко мне. Директор же, по-видимому, посчитал молчание знаком согласия и уже приглашал меня, после беседы с Рестаевым, к себе в кабинет, обещая показать интереснейшие материалы по истории театра.

– Вы же понимаете, чтобы написать по-настоящему хорошую статью, мало только с Андреем Борисовичем поговорить! Надо походить по театру, познакомиться с людьми, у нас прекрасный коллектив – и в творческом плане, и вообще… – Он неопределенно покрутил рукой.

А вот это предложение вполне соответствовало моим задачам – шеф ведь прямо приказал потолкаться среди народа и присмотреться, кто чем дышит. Поэтому я улыбнулась и совершенно искренне поблагодарила:

– Спасибо большое! И за идею спасибо, и за приглашение. Обязательно к вам загляну.

Мы остановились, и Феликс Семенович указал на приоткрытую дверь с ручкой в форме львиной головы с кольцом в зубах:

– Вот мы и пришли. – Он коротко стукнул костяшками пальцев по косяку и завел меня в кабинет. – Андрей, посмотри, кого я тебе привел!

Рестаев, который стоял у окна и смотрел на улицу, быстро обернулся.

– Рита! Здравствуйте! – Он взглянул на часы и слегка улыбнулся. – Вы вовремя. Проходите, присаживайтесь.

– Ну, мавр сделал свое дело, мавр может уходить. Андрей, у тебя ко мне вопросы есть?

– Ничего срочного. После репетиции поговорим.

Я вежливо поблагодарила директора за помощь, он заверил меня, что никакого труда ему это не составило, подмигнул мне и удалился.

– Ох, Рита, вы себе просто не представляете, насколько это все… гадко. – Рестаев прижал ладони к груди. – Я всю ночь заснуть не мог, перебирал, вспоминал каждого. Как посмотрел, что сказал, как улыбнулся, как отвернулся… а это же все не чужие мне люди, и подозревать их, это так тяжело! Может, зря я всю эту охоту устроил? Может, плюнуть?

Он смотрел на меня с трогательной детской надеждой, словно я сейчас скажу какое-то волшебное слово, и исчезнет из его жизни портящий нервы хам, и не нужно будет никого подозревать, и снова вокруг будут только милейшие люди, собратья по благородному театральному искусству!

– Я вас понимаю, Андрей Борисович, – мягко начала я. – Если вы хотите немедленно все прекратить – никаких проблем. И никто никогда не узнает, что у вас вообще было намерение за кем-то следить и что-то выяснять. Но…

Я запнулась, желая получше сформулировать мысль, и Рестаев, все так же нервно потирая руки, продолжил вместо меня:

– Но вопрос останется. И я все равно не буду спать по ночам, перебирая одного за другим всех своих знакомых… Ладно, Рита, я вас понял. Где вы хотите поставить вашу камеру?

Прежде чем ответить, я сбросила куртку и прошлась, осматривая стены кабинета. Странно, я думала, у главного режиссера театра он будет как-то поярче, попраздничнее, что ли, поэффектнее. Ну, вы меня понимаете: афиши, фотографии знаменитых режиссеров и актеров с автографами, дипломы, призы, картины со сценами из спектаклей, макет зрительного зала… не о простом ведь офисе речь, не о скучной конторе какой-нибудь – о театре! А тут обычная комната, довольно просторная и мебелью не перегруженная. Разве что стульев много – вдоль стен выстроилось десятка два. А так, кроме дивана, двойная секция книжного шкафа, массивный письменный стол с удобным офисным креслом и, сбоку от стола, на стене, пара полок с сувенирами. На столе металлическая вазочка с ручками и карандашами, какие-то папки, бумаги и старомодный телефонный аппарат. Тот самый.

Найти для скрытой камеры подходящее место, как правило, непросто, и я этому долго училась. Проблема не в том, что она не должна бросаться в глаза – мы используем аппаратуру настолько миниатюрную, что замаскировать ее легче легкого. Но просчитать максимальный обзор помещения и минимальное количество «слепых зон» – это уже искусство. Впрочем, в этот раз задача упрощалась, под контроль нужно было взять конкретную, весьма ограниченную площадь – письменный стол Рестаева, на котором стоял телефон. Единственное условие – камера должна быть направлена так, чтобы было хорошо видно лицо человека, который к этому телефону подойдет и снимет трубку. Я внимательно осмотрела полку с сувенирами. Что ж, если прикрепить камеру вот здесь, между передними лапами странного вида фарфоровой собаки (мне тоже нравится гжель, но кому, интересно, пришла в голову идея сделать в этой технике фигурку французского бульдога?), то она будет направлена именно так, как нужно.

Я установила камеру, отрегулировала наклон, потом, не сводя глаз с крохотной черной пуговки, прошлась от двери до стола и даже положила руку на трубку телефона. Да, все нормально.

Андрей Борисович все это время скромно сидел на диване, с интересом наблюдая за моими действиями, но с разговорами, указаниями и предложениями не лез. Просто идеальный клиент.

– Готово! – отряхнула я руки, не потому, что это требовалось, – здешняя уборщица трудилась на совесть, и пыли на полке не было. Скорее это был жест, означающий, что работа завершена. – Теперь будем ждать. Здесь датчик движения, так что работать она будет в экономичном режиме. Но если этот человек сегодня не позвонит, то завтра утром я подъеду, поменяю карту памяти.

– Хорошо, я понял, спасибо, – торопливо закивал Андрей Борисович. И смущенно добавил: – А скажите, Рита, может быть, можно сделать так, чтобы вы и сегодня… в смысле, как-то мне одному… как-то неприятно. Не могли бы вы…

– Подежурить вместе с вами у телефона? – Я не стала дожидаться, пока он сумеет сформулировать свою просьбу. – Если начальство позволит, почему нет? Хотите, чтобы я позвонила Александру Сергеевичу?

– Да, пожалуйста, – смущенно попросил он. – А если вы останетесь на репетицию, мы потом уже вместе, и ко мне…

Вообще-то в этот момент я должна была намекнуть, что сидеть с нервным клиентом у телефона – это услуга, не прописанная в договоре и, следовательно, неоплачиваемая, а мое время, извините, денег стоит. Но говорить этому наивно-милому человеку, что к счету, который ему предъявят по окончании работы, будет приплюсована некоторая сумма, было неловко. Да ладно, бог с ними, с деньгами! В конце концов, я ведь могу просто сходить к нему в гости в обеденный перерыв! И если так случайно совпадет, что именно в это время позвонит интересующий нас хам… эх, а ведь некоторые называют меня меркантильной особой!

Я связалась с офисом, доложила Баринову о том, что камера установлена и готова к работе, после чего сменила деловой тон на просительный:

– Александр Сергеевич, а можно я задержусь немного в театре? – Мало ли что шеф уже дал мне на этот счет конкретные указания, Рестаев-то этого не знает. – Репетицию посмотрю, может, с людьми поговорю? Мне же еще заметку в газету писать – надо поднабрать материал.

– Рестаев сам предложил или просить пришлось? – поинтересовался Александр Сергеевич.

– Андрей Борисович был так любезен… – неопределенно ответила я. Упомянутый Андрей Борисович деликатно отошел, сел за стол и стал старательно делать вид, что углубился в изучение каких-то бумаг, совершенно не обращая внимания на мои переговоры с шефом. У моего телефона звук выставлен на минимум, и голос Баринова он слышать не мог, но меня-то он слышал прекрасно! Поэтому я подбирала слова осторожно – клиенту незачем знать, о чем мы говорим. Впрочем, Баринов меня прекрасно понял и одобрительно хмыкнул. После чего уточнил:

– Когда вернешься?

– Э-э-э… Андрей Борисович пригласил меня пообедать…

Рестаев поднял голову, уставился на меня округлившимися от удивления глазами, потом сообразил, в чем дело, и быстро закивал.

– Понятно. – Теперь вместо одобрения в голосе шефа звучало явное неудовольствие. – Покараулите вместе этого телефонного террориста, а если он позвонит, еще и камеру сразу вместе снимать вернетесь. Ох, Рощина, что же ты у нас такая любительница бесплатно работать?

Что тут можно ответить? Особенно если рядом находится человек, которого нежелательно посвящать в суть проходящих переговоров. Я издала неопределенное, но очень-очень виноватое мычание. А шеф продолжил:

– Ты, как я понимаю, человека уже обнадежила?

Я коротко угукнула.

– Ладно, можешь действовать. Но Гошу я попрошу прочитать тебе пару лекций на тему умения правильно выстраивать взаимоотношения с клиентом и насчет негативного влияния бесплатных услуг на имидж.