Избранная проза. Рассказы, эссе, заметки.

Небо

(вступление в повесть «Оставшаяся жизнь»)

– Смотри, Маш, какое небо! Разве голубое?

– Не-ет, пожалуй… Седоватое какое-то…

– Белёсое. Оно ведь у нас всё лето белёсое. Только в мае сине-синее.

– Да что ты! А откуда ты знаешь?

– Сам открыл! Путём неустанных многолетних наблюдений.

– Ну, болтун! Я серьёзно… Я вот не знала. Не замечала.

– А я уж сколько лет удивляюсь. В мае – синь, а летом – только по ночам. Но уже тёмная синь. Почему так, как ты думаешь?

– Не знаю, Вась. Наверно, весной воздух чище, иначе белый цвет на отдельные разные цвета расщепляется…

– Да ну тебя, отличница! Тоже мне объяснила… Я, Маш, об этом думал и так решил. Весной, в мае, у берёз листва нежная, яркозелёная. И вот представь: смотришь в лесу снизу вверх на вершины берёз. Они солнечно-зелёные… Ну, как, скажи, такая зелень может смотреться на белёсом? Никак. Только на сине-синем. В этом вся разгадка!

– Романтик ты у меня! А я думала, ты серьёзно…

– А я серьёзно.

Гос-поди! Как давно это было-то! Задолго до внуков, ещё до детей. Надо же, какие эпизоды память держит! Да как цепко!

3 сентября 2008

Счастье

Света сосредоточена. Ведёт машину. Пусть не час пик, но движение густое.

Сижу рядом, гляжу на неё. Да-а, время всё-таки берёт своё…

– Слухом земля полнится, – говорю. – Слышал и я, Светлана Валентиновна, будто недавно замуж вышли. От души поздравляю!

Света вспыхивает улыбкой, на секундочку поворачивается ко мне. Улыбка – её всегдашнее выражение лица. Такой она человек. Всегда ко всем повёрнута улыбкой. Независимо от своих личных радостей и горестей.

– Спасибо! Спасибо. Я прямо сама удивляюсь, какая я счастливая!

– А он-то кто? Как хоть зовут?

– Он – Олег. Я сначала и сама не знала, кто он. Просто как-то сразу почувствовала, что это мой человек. Мне с ним сразу было так хорошо!

И тут – не то застеснялась, не то спохватилась:

– Вы же знаете, я с первым мужем разошлась, когда ещё молодая была. Потом были варианты, но каждый раз что-нибудь да не то. А тут ни обсуждать, ни за и против взвешивать не хочется. Ну, точно мой человек, понимаете?

– Понимаю, конечно. Так бывает.

– Да! Он из Мирного. С космодрома. И так получилось, что у меня ребёнок весной институт закончит, а ему 45 – со службы надо уходить. Он полковник, у них так положено. Решили уехать с Севера, хватит. Поселимся в Ярославле.

– Надо же! Совсем новая жизнь, получается… С чистого листа.

– Да, точно! С чистого. Даже не представляем ещё и где жить будем, и где работать.

«Господи! – подумалось. – А ведь я такое помню! Но в двадцать с небольшим, не в 45».

– Характеры у нас совсем разные. Он такой спокойный и уравновешенный. Неторопливый. А я, Вы же знаете, очень активная. Всё время надо что-то делать и делать… – Даже руки от руля оторвала, показала, как ни на минуту сложить их не может. – Это очень хорошо, что он спокойный: будет мою бурную активность сдерживать.

«Ой ли!» – весело подумалось мне. Но виду не показал, только покивал и помычал в знак поддержки.

– А главное для меня, что я не одна. Так я устала быть одна и одна… Тяжело это. А теперь, надеюсь, что всё будет хорошо. Мы даже в церковь ходили, просили у Бога, чтобы долгого счастья дал.

Я почувствовал: надо что-то сказать. Нельзя промолчать при такой откровенности.

– Да, – сказал я Свете. – Правильно, что попросили, обозначили заветное. Известили, чего ждёте, на что надеетесь. У Бога счастья много, ему счастья не жалко. Только взяли бы, а он даст…

– Правда? Даст?

– Конечно, даст. Сколько сами возьмёте.

– Ой, хорошо бы!

6 февраля 2014. Архангельск

Ерохин

Ерохин решил стать царём. Другого выхода он просто не видел.

Время и обстановка в стране не позволяли тянуть и рассусоливать. Требовалось действовать. Уже назавтра во время перекура Ерохин поймал подходящий момент и перевёл обычный общий трёп в нужное русло:

– Вы извините меня, мужики, но вот слушаю я вас и удивляюсь.

Мужики, человек пять-шесть, выжидательно примолкли и сосредоточились. Ерохина уважали.

– Вот все мы, и я тоже, уж который год твердим: «В стране бардак! В стране беспредел!» А кого убеждаем? И Путин с Медведевым примерно то же говорят. Не клеймить бардак и беспредел надо, а прекращать.

– Это ты верно, Захарыч! – поддержал Ерохина Зворыкин, старый его друг. – Только как прекращать? Выкладывай, если знаешь.

– Надо, чтобы в России царь был. – Ерохин был человек конкретный и определённый. На прямой вопрос – прямой исчерпывающий ответ.

Мужики такого ответа не ожидали, а потому недопоняли.

– Как это – царь? – спрашивают.

Ерохина покоробила непонятливость, но сдержался и терпеливо объяснил:

– А вот так – царь. Как обычно. Берёт на себя всю ответственность и управляет, чтобы во всём порядок был. Строго и справедливо. Тогда бардаку конец. И беспределу.

– Хм, – поразились мужики чёткости ответа.

Но это ещё не означало их полного понимания и поддержки, а означало: «Ну, допустим…»

Помолчали. После пары затяжек молодой Иванов спросил:

– Это у тебя, дядя Миша, царь получается… гарант конституции, что ли?

– Во! – поощрил парня Ерохин. – Именно! Только не на словах, а на деле. Главное – в каждом конкретном случае справедливость обеспечить.

Про гаранта мужики в большинстве не поняли. А насчёт справедливости в каждом конкретном случае – одобрили:

– Точно! Надо в каждом случае конкретно вешать за яйца тех, кто напортачил.

Ерохин был доволен. Разговор шёл заинтересованно.

Но пора было кончать перекур, браться за работу.

В тот же день, перекуривая, обсудили и другой важный вопрос: а где такого царя взять, чтобы и строгий, и справедливый.

– Сначала все они хорошие. А потом – к богатым передом, а к простым людям – задом.

– Дак они временные, сменные. А царь – фигура постоянная. Ему неудобно будет сказать: «А-а-а… Это было в лихие 90-е». Не наша, дескать, вина. Спрашивай с предыдущего…

– Смотря какой этот царь. Вон Николай был. К нему рабочие с просьбами и предложениями шли. А он близко не подпустил, казаков науськал и солдат послал. Многих убили и ранили. Мне дед рассказывал.

– Ну, это давным-давно было. Когда Сталин царствовал, полнарода ни за что извели. Зато войну выиграли.

– Чо, мужики, старое поминать! Надо думать, может ли сейчас в России быть подходящий царь?

– Не может.

– Это почему?

– А ты глянь на этих тараканов – на депутатов и министров. Ни один правды не говорит. Видать, и не знают.

– Ну, среди этих-то и искать не надо. Жульё на жулье.

– А где тогда искать? Среди нас, что ли?

– А почему не среди нас? – вступил в разговор Ерохин. – Я бы, например, взялся быть царём.

Все смолкли и уставились на Михайлу Захарыча. Смеётся, небось?…

Нет, Ерохин не смеялся, не шутил. Серьёзно спросил:

– А чем я вам не подхожу, дорогие товарищи?

Мужики засмущались:

– Да нет, Захарыч, мы тебя уважаем. Но чтобы царём!? Не принято вроде из простых-то.

– Образование же надо иметь…

– Да сгубят же они тебя, заговор устроят.

– А что, ты и вправду хочешь царём?

Ерохин был вынужден объяснять по порядку:

– Во-первых, образование – не факт. У Петра какое было образование? Учился на плотника в Голландии. Так? А Сталин? У него вообще никакого образования. Это во-первых. Во-вторых, насчёт «из простых». Непростых уж сто лет как под корень вывели. Или они за бугор ушли и там дар русской речи потеряли. У нас теперь все одинаковые. Так что каждый царём может быть.

– Ну, не скажи, – возразил друг Зворыкин. – Пьющего в цари не надо.

– Ага. И холуя не надо.

– И выжигу…

– Стоп, ребята! – остановил всех Ерохин. – Если найдётся среди вас или вообще более подходящий, – я за место не держусь. Берись и царствуй! Только профессионально, не шаляй-валяй. С ответственностью!

– Правильно, дядя Миша! Давай, берись! А коллектив поможет.

– Ты, Захарыч, когда царём будешь, нас не забудь, – подал голос Михеев.

– Не бойсь, – буркнул Ерохин. – Тебя и захочешь – не забудешь. И собутыльника твоего тоже.

– Гы-гы-гы, – заржали мужики. – Держись, Михеев! Царь Захарыч – это тебе не мастер. Ему твои особые услуги не нужны.

Назвался царём – тяни лямку.

Перво-наперво, надо собраться с мыслями и уяснить, что делать и с чего начинать.

Ерохин, конечно, давно мозговал над этими вопросами. И сам по себе, и со знакомыми. Телепередачу по серьёзному вопросу, бывало, посмотрит и места себе не находит. Вроде бы активно галдели, дельные мысли иногда выкрикивали, а общей картины не создавалось, корень дела забалтывался. Никакого результата в итоге. Из знакомых такие передачи мало кто смотрел, но вопрос по существу обсуждать пробовали. Тоже без особого результата.

В выходной Ерохин пригласил Зворыкиных в гости.

– Посоветоваться с тобой, Николай, хочу, – предупредил друга.

Зворыкины пришли, как всегда, весёлые, с гостинцами. Даша любила печь и обычно приносила пироги: то с грибами, то с капустой. На этот раз пирог был с рыбой.

– Ну, ну, пирог кстати. Я пива заготовил, – ворковал Ерохин.

Посидели за столом, как положено. Потом Тоня с Дашей ушли на кухню обсудить «своё девичье». А Ерохин обратился к другу:

– Ты, Николай, поди думаешь, что я дурью маюсь… С царём-то.

– Да как тебе сказать, Миша? Каждый по-своему с ума сходит. Но тут, я думаю, другое. Душа у тебя за всё болит. И это я уважаю.

– Спасибо, Николай! Я вот о чём с тобой поговорить хотел. Посоветуй, на чём в первую очередь надо сосредоточиться в государстве. Как по-твоему?

– Вопросы ты задаёшь, Миша, уже взаправду царские. Не охватить мне такие объёмы. Давай от того идти, чего трудовой народ хотел бы. Трудящих-то на свете большинство.

– Давай. Вот мы с тобой трудящие. И чего хотим?

– Н-да… Чего хотим?

Давно уже они работали вместе и дружили давно. А вот такой вопрос возник впервые. В чём нуждалась семья Ерохиных и семья Зворыкиных, что заботило ежедённо и ежегодно, это они прекрасно знали. «Чего хотим?» – это не вопросы отдельной семьи в текущий период. Это общий для всех трудяг вопрос и восходит он к устройству жизни. Об устройстве и переустройстве жизни в целом рабочая голова не думает. Во-первых, не привыкла. Во-вторых, через мысль-другую заходит в тупик. В-третьих, – ни к чему. Чего думать, если ничего не изменишь? Даже если и придумаешь?

Зворыкин с Ерохиным сосредоточенно помолчали.

– Знаешь, Миша, когда царём станешь, у народа спросишь. Народ не соврёт, выложит, чего он хочет.

– Ой, Николай, не смеши, ей-богу. Что, ты наш народ не знаешь, что ли? Он только задним умом крепок. Вот возьми хоть недавнее время, лет пятнадцать или двадцать назад. Какую хрень несли о настоящем хозяине и эффективном частнике! И народ всему верил и всё, как Попка-дурак, повторял. А теперь, когда частник всё в прах обратил и народом помыкает, теперь народ государственную собственность залюбил. А приди какой-нибудь иностранец и начни хотя бы мало-мальский порядок наводить, народ скажет: «Даёшь хозяина-иностранца!»

– А что?! Уж лучше честный иностранец, чем наши отечественные уголовники!

– Да я не об этом! Чтобы народные мысли выслушать и правильно понять, надо наперёд суть дела выявить и фильтр в себе развить, чтобы муть и дурь отбрасывать. Муть и дурь ведь и общенародными могут быть. Так или нет?

– Ну… в основном так.

Опять замолчали.

– Не с того конца мы, Николай, видно, думать начали, – сказал, наконец, Ерохин и налил в бокалы пивка. – Давай что-нибудь более обозримое обсудим, более привычное.

– Согласен. Начнём с привычного. Вот у нас в цехе как, по-твоему, должен выглядеть порядок?

– Ну, это понятно. Прежде всего надо работу дельно организовать. Чтобы каждый знал, что и как делать, за что и перед кем отвечать. И чтобы хорошая работа на виду была и ценилась, а посредственная на одну доску с хорошей не ставилась.

– А плохая? Про неё забыл.

– Не забыл. Плохая вообще не нужна. За плохую работу увольнять надо.

– Ух ты! А как же с подтягиванием отстающих, перевоспитанием отдельных несознательных?

– Да иди ты! Я тебе серьёзно говорю. Шансы сделаться хорошим работником у человека всегда должны быть. Но силы к этому должен прикладывать сам человек. И к товарищам за опытом и помощью обращаться. Но нянькаться с лодырем и пьяницей зачем же? Только нервы зря тратить. Помнишь, как мы всей бригадой тянули Костенку? Всё ждали, когда исправится. А он, гад, над нами, по сути дела, изгалялся!

– Ну, ладно, ладно, не горячись. Значит, труд организовать. А ещё?

– А ещё при хорошей работе хороший заработок. Чтобы не через силу, не через кровь из носу, а при нормальной работе заработок обеспечивал достаток. Что такое достаток, знаешь?

– Нет. По жизни не знаю. Но догадываюсь. Ну, как тебе объяснить? Это чтобы не надо было всей семье жаться и экономить, если задумал нужную вещь купить, в отпуск съездить… А молодым – чтобы жильё хотя бы годам к тридцати на свои купить.

– Ну, примерно. Согласен. А какую часть от достатка обеспечивает нынешняя зарплата?

– Так сразу не скажу… Наверное, всё же меньшую. Особенно если без подработок.

Таким вот способом подобрали друзья в тот выходной ещё три-четыре вопроса, решение которых дало бы порядок в цехе и на всём заводе.

До мировых и общероссийских проблем в тот раз не дошли.

Ерохин приобретал известность. К нему подходили с предложениями и вопросами. Он теперь был вроде магнита для мыслей.

Мысли у рабочих кружили обычно вокруг повседневных нужд. Вокруг кредитов, например. Вокруг квартплаты. И вокруг всего сугубо производственного. Государственно рабочий человек в массе своей не мыслил.

Но бывали приятные исключения.

Владимир Антонов, классный слесарь, передал Ерохину целое сочинение, страниц на восемь. Он, оказывается, учился в Рабочем университете, и там им задавали серьёзные темы для размышлений. Антонов дельно, с примерами, выявлял, что управленцы на заводе никудышные, да и не только на заводе. Подразумевалось, что и в стране. Из-за плохого управления, получалось у Владимира Валентиновича, половина добра портится и труд наполовину напрасный.

Из «советов царю» чаще всего были советы «наказывать, кого следует и как следует». Получалось, что наказывать – первое царское дело. Ерохин не соглашался:

– Если в наказания основную власть вложить, то ничего улучшить не сможем. Хорошее надо заводить – это главное. Порядок на привычке к хорошему стоит, а не на наказаниях. Карать тоже придётся, но ты сперва о хорошем порадей.

Интересовались, как с политикой и с политиками будет. Больно уж они заврались и оборзели.

– Политикой заниматься не будем, – разъяснял Ерохин. – Ни к чему она трудовому народу.

– А как же тогда?

– Что – как же?

– Ну, как обсуждать, как решать…

– А с людьми советоваться.

– Так разве по каждому вопросу людей соберёшь? Работать же тоже надо!

– А зачем по каждому вопросу? Законы по крупным вопросам должны быть. И устойчивые. У них вон Дума по тыще законов за год принимает. Считай, законов по пять в день. Мельтешенье, а не законы. Возьми Трудовой кодекс. Он у них всегда устаревший. Только вникнешь, а уже то не действует, другое переменилось. Поправки без конца! И все не в нашу пользу!

Целая история произошла с вопросом о зарплатах управляющим. Говорили, что у них зарплаты по миллиону и больше. Рабочих давно задевала и язвила эта несправедливость. И общее мнение давно сложилось: с несправедливостью этой надо кончать.

– Видал, что получается? – разъяснял Ерохин. – Как нам зарплату прибавить, так средств, видите ли, нет. Производительность труда, мол, низкая. А кто за эту производительность отвечать должен, если она не растёт? Рабочий, что ли? Нет, тот, кто организует работу. Вот и скости им заработки, добавь рабочим.

Вроде бы понятно. Однако Вася Криворучко преподнёс сенсацию.

– Я у сестры спрашивал, она в бухгалтерии работает. Цифры принесла. Мы с ней подсчитывали. Сколько выйдет, если начальникам, включая всех ИТР, зарплату до средней понизить, а разницу рабочим на зарплату отдать.

– Ну?

– Сиськи мну! По тысяче сто два рэ на брата.

– Тоже деньги.

– Так это в год. А в месяц, считай, по 91 рэ с мелочью.

– Не может быть!

– Не веришь – сам считай, – обиделся Вася.

– Так что же, мужики, получается? Нам справедливо платят, что ли? Явно же несправедливо! Наши из четвёртого цеха в Канаду ездили. Там квалифицированный сборщик менее 30 долларов в час не получает. А работа с нашей сравнимая.

– И другой факт возьмите в расчёт, – подхватил Зворыкин. – Чтобы нашу с вами продукцию в магазине купить, три года назад надо было пять месячных зарплат, а сейчас и шести не хватит.

Стали вместе считать. Убедились: прав Николай Юрьевич. Ничего себе справедливость! Работа та же, техника и технология – те же, а доля рабочего заработка в цене продукции падает! Ну, хотя бы неизменной была!

Много больших открытий сделали мужики. Со стороны ежели поглядеть, похожи они были на малолетних детей, когда те впервые обсматривают и обтрогивают окружающий мир. И брала оторопь: неужели так отупляют работа и телевизор? Неужто так засасывает леность мысли, несамостоятельность мысли?

Мастер Сергей Петрович подошёл как-то к Ерохину и сказал:

– Михаил! Мне цеховое начальство дало поручение внимательнее и строже следить за твоей работой. У них сигналы, что ты народ мутишь.

– Ну, раз поручили – давай следи!

– Чо ты взъедаешься? Я тебе плохое когда-нибудь делал?

– Нет.

– Ну, вот и послушай! Начальству на тебя персонально глубоко наплевать. Значит, им наводка дана.

– Да пошли они все! Не старые времена.

– Старые времена мы с тобой ещё застали. Помнишь, из ПТУ пришли? У кого тогда работе учились?

– У Владимира Васильевича, царство ему небесное.

– Царствие-то небесное… А что с ним было, может, помнишь?

Ерохин хмуро молчал.

– То-то, – подытожил мастер. – Был умница и трудяга, а оказался сумасшедшим. И сгинул. Времена, Михаил, изменились, да в основном не для нашего брата. И мой тебе совет: не высовывайся!

После этого предупреждения Ерохин не испугался, а обозлился. Мать их так, в самом деле! В его сердце вошла не обида, а ощущение линии фронта. Его пугают, его пытаются унизить, сломать. «Не высовывайся!» Гады!

А тут ещё пригласили его в кабинет начальника цеха. Начальника самого не было, а встретил его приятный мужчина, ничем, впрочем, во внешности не примечательный.

– Здравствуйте, Михаил Захарович! Спасибо, что нашли время. Мне поручено побеседовать с вами. Узнать, может быть, помощь какая нужна.

– А Вы, извиняюсь, кто будете? – не растерялся Ерохин.

– Я работаю в Федеральной службе безопасности, в местном управлении. Зовут меня Денис Александрович, будем знакомы! О Вас я много слышал. Хорошо говорят о Вас люди.

Ерохин ничему не верил. Молчал. Ждал.

– Хорошо, когда люди активно к жизни относятся, актуальные вопросы между собой обсуждают. Согласны со мной?

– Согласен, конечно.

– Вот и хорошо! Я рад, что мы находим общий язык. Наша служба сейчас ориентирована быть ближе к людям. Интересно бы узнать, о чём люди говорят, какие вопросы их беспокоят.

– Самые разные. Вы бы у людей сами спросили!

– Ой, Михаил Захарович! Сколько Вам люди рассказывают, столько нам не расскажут. Да и потом важно, чтобы слова подкреплялись делами. У нас есть кое-какие возможности и на администрацию повлиять, и на местные власти. В смысле правильного отношения и в материальном смысле. Так что рассматривайте нас как свой ресурс.

Ерохин молчал.

– Главное, Михаил Захарович, то, в чём все заинтересованы – чтобы без экстремизма обошлось.

– А это что такое? – прикинулся Ерохин.

– А это чтобы ситуацию не дестабилизировать и крайностей не допустить. Чтобы установившийся порядок не разрушить.

– Не, люди, наоборот, за порядок.

– Вот и отлично! Вы меня поняли. Я Вам желаю успехов. И обращайтесь, пожалуйста. Чем можем – поможем. Мы с Вами ещё не раз встретимся.

На том разговор и закончился. Ерохин о разговоре рассказал Зворыкину и ещё двоим-троим.

– Присматривайте за мной, мужики. А не то, гляди, завербуют.

Товарищи озабоченно помотали головами.

Осенью было собрание в цехе. Выбирали профорга. Прежний уволился.

– Кого председателем профкома изберём, товарищи? – спросил ведший собрание. – Выдвигайте кандидатуры!

– Ерохина в председатели! – послышалось сразу несколько голосов.

– Ерохина неплохо бы, – поддержал ведущий. – Да он в профсоюзе не состоит.

– Ну, и что с того?

– Устав так не позволяет.

– Э-э! Да ты ящик не смотришь! Теперь новый фасон – устав под случай верстать. Вон Путин не член «Единой России», а тем не менее её председатель.

– Вместо члена – Председатель! Гы-гы-гы! – принялся было острить Михеев.

Остроту проигнорировали как несвоевременную и не к месту.

– Ну, что ж! Раз народ такого мнения… – продолжил ведущий. – Голосуем за Ерохина! Он у нас в цари нацелился. Надо ему с чего-то практического начинать.

Июль 2010. Салтыковка.

Урок

Мы с Лёвой были тогда ещё молодыми. Ещё не знали, что мы шестидесятники. Начинали с азов научную стезю.

Нам, несомненно, повезло с шефом, с руководителем нашего сектора в институте. Обширно образованный человек, фронтовик-доброволец, с репутацией вольнодумца. Было, у кого поучиться и около кого воспитываться.

Один урок воспитания я хорошо запомнил.

Наш Яков Абрамович Кронрод (за глаза между собой – ЯК), при всём нашем к нему расположении и тяготении, казался нам всё же не без определённых странностей.

Хорошо зная французский и немецкий, он без помех слушал мировое радио, в спецхране регулярно читал «Монд». Отлично знал литературу по специальности да и всех серьёзных специалистов в нашей научной области. Чтобы беседовать с ним, надо было подкапливать мыслительный материал. ЯК не признавал таких понятий, как молодой учёный, начинающий автор. Скидок не делал, и если молодой в беседе недотягивал до должного уровня, беседы прекращались на неопределённый срок.

Сейчас я понимаю, что нас это гнало вперёд и вперёд. Но тогда казалось, что есть в этом некий снобизм. Тем более, что когда ты представлял ЯКу, например, жизненный факт, он не вдруг-то верил в достоверность факта. «Ну, не знаю, не знаю… – сомневался он. – Что-то я, знаете ли, о подобном не читал».

Как-то мы с Лёвой, разговаривая между собой о ЯКе и его малых странностях, порешили, что ЯК наш не видит или не хочет видеть кое-чего, что под самым носом.

– Спорим, – сказал я, – что он понятия не имеет, кто такой Лев Яшин?

– Ну, Борик, это уж ты хватил! Ты ещё скажи, что он про Ленина не слыхивал!

Посмеялись. Но мне захотелось проверить.

Случай представился. Заканчивалась деловая беседа. ЯК, Лёва и я уже отошли от тона аргументов и контраргументов, уже продвинулись в главном и понимали, что полезно продвинулись. Но не хотелось ещё покидать уютное пространство взаимопонимания, и разговор пошёл сам по себе, расслаиваясь, дробясь, касаясь даже житейских мелочей…

– Яков Абрамович! – рискнул я. – Позвольте спросить, как Вы относитесь к Яшину?

– К Яшину? – ЯК с поощрительным интересом поглядел на меня. – Очень ценю. Хотя читал не много. У него есть превосходные стихи. Он из Вологды, если не ошибаюсь…

Я, помню, обалдел. Пробовал переглянуться с Лёвой. Но у того глаза на лбу и рот сам собой открылся.

– Я имел в виду Льва Яшина…

– А это, простите, кто?

– А это лучший в мире вратарь. Футболист.

– А-а-а… Нет. Увы! О футболисте Яшине мне ничего неизвестно.

Бог ты мой, как он тогда это сказал! До сих пор не забыть.

Его тогдашнее «Увы!» было не из тех, которые означают «к сожалению, извините, не готов вам серьёзно помочь…». Смысл ЯКова «увы!» был совсем-совсем иным: «С этим – не ко мне. Этого я не знаю и знать не буду».

Зацепило моё сознание вот что. ЯК как человек живёт вместе со всеми, но явно отдельно от всех. От очень многих, по крайней мере. Не допускает до себя того, что считает шумом, помехами, ерундой. Всех эти шум и ерунда атакуют, лезут в глаза, в уши, в сознание, заставляют обращать на себя внимание, реагировать, отодвигают на задние планы главное. А ЯК, выходило, выстроил какие-то заслоны, фильтры, защиты от навязчивой ерунды, гама, суеты.