Москва - Питер, мы обязательно встретимся

Москва – Питер, мы обязательно встретимся.

1.

Я терпеливо вглядывался в свое отражение в зеркале. Длинная борода превращала меня в старика, а ведь мне было всего сорок лет. И зачем я отрастил ее? Я не собирался в священослужители. Ответ был прост – мне было лень бриться, честно сказать, иногда даже было лень почистить зубы или вообще встать с дивана. Не важно было, как я выглядел, никто не смотрел на меня взглядом полным любви и обожания, никто вообще не смотрел на меня кроме курьера, каждый день приносящего мне пиццу. Борода страшно чесалась и зудела, но мои руки все равно не торопились брать ножницы вплоть до сегодняшнего дня. Сегодня Настя должна была позвонить мне по скайпу.

Живая душа, единственная живая душа, которой я почему-то был интерен. В самом деле, я был неинтересен и сам себе, каждый день я проживал в надежде, что он скорее закончится и, возможно, завтрашнее утро принесет мне что - то новое, но нет. Каждый мой день повторял предудущий каскадом из серых, занудных и однообразных дней. Я забыл, когда в последний раз выходил из дома. Кажется, три дня назад я вышел на террасу, чтобы отогнать зловредную овчарку, что постоянно наровит залезть в дыру в моем заборе и не закрывает свою чертову пасть, пока в конец не охрипнет. Я едва ступил на террасу и меня охватило странное чувство, я не хотел идти дальше, я хотел вернуться в свою обитель, страх перед внешним миром сковывал меня. Так что я просто кинул в псину тапок и вернулся в дом. Я не попал, и махнатая зараза еще долго лаяла, бегая по моему двору. Я включил телевизор погромче, чтобы заглушить лай. Это не помогало, и я просто терпел, лень было выйти и отогнать ее, лень было заделать дыру в заборе, что бесспорно решило бы проблему раз и навсегда.

Все свои дни я проводил либо перед телевизором, смотря все сезоны в запой отечественных сериалов ( почему нет, если мне не нужно вставать на работу) либо сидел в одноклассниках. Я пытался найти своего сослуживца Валеру, перелопатил уже тонну страниц, но все безуспешно, у этого гада была очень распространенная фамилия. Я наблюдал, как живет моя бывшая жена. Я понимал, что это ненормально, но не мог отказать себе в этом удовольствии. Только по фото я мог наблюдать, как растет мой сын. В прошлом месяце он пошел в первый класс, смотря его фото, я как будто бы был вместе с ним, по крайней мере такие эмоции я испытал, и у меня в мыслях это я держал его за руку, а не этот повеса – ее новый муж. Еще я любил просто смотреть на других людей, у которых была жизнь – как они путешесвуют, как целуются, как задувают свечи на торте у дочки, на молодых людей – парней и девушек, у которых все еще впереди, которые не просрали свою жизнь, как я.

Одной из таких была Настя. Я случайно забрел на ее профиль, забрел и не смог отказать себе в удовольсвии как следует попялиться. Это была молодая, рыжеволосая девушка двадцати двух лет, ее волосы были цвета червонного золота, натуральные – поскольку на носу имелись вкрапления веснушек – такие пышные и волнообразные, нос был вздернутый, придавал ей нотку ребячества, а глаза голубые – бездонные. Я смотрел ее фотографии несколько часов, начал еще с детских альбоов, и с каждым фото я все больше восхищался ей. На каждом фото она улыбалась, ее яркие голубые глаза светились полнотой жизни, у нее было все, что было недоступно мне. Когда времени было болше двух часов ночи, я решил свернуть свои ночные разглядывания женских фото и пойти спать, случайно поставив Настиной фото оценку в два балла.

Проснувшись на следующий день, ( я просыпался именно днем, я доводил себя до изнемажения ночью, чтобы подольше поспать, так день становился короче и безвозвратно приближалось мгновение моей скорой смерти) я как всегда побродил по дому, заглянув в комнаты на втором этаже, в очередной раз смахнул с себя желание пребраться там и пошел бездумно пялится в окно. Мне нравилась тишина и спокойствие, время как будто бы останавливалось, и на мгновение я даже почувствовал некоторую радость. А там в далеке – речка, красивая, прозрачная, холодная. Вот бы хоть раз сходить туда и просто попялиться на водную гладь. Я отдернул себя. Сколько ты уже не выходишь из дома? – Спроосил я сам себя. Четыре? Нет. В следующем месяце будет пять лет. Подумать только.

Опять этот злостный, раздражающий лай, мне хотелось и самому начать лаять во все горло, только бы перегавкать это существо и заставить его заткнуться! Я, как обычно, сел за компьютер и вошел в одноклассники, там меня ждало письмо от Насти. Я остолбенел. Это та самая девушка, фото которой я смотрел пол ночи. Чего она хочет? Дрожащими пальцами я открыл письмо, в нем был вопрос: “Почему ты поставил мне два?”

Я быстро закрыл письмо, выключил комьютер и принялся безсмысленно, как обычно, слоняться по дому, даже забрался на чердак, подышал многолетней пылью, потом заставил себя спуститься вниз. Я включил телевизор, по нтв шел одиннадцатый сезон моего любимого сериала. Это было то, что надо. Я пытался отвлечься. Эта девушка. Когда я открыл то письмо, дрожь пробежала по моему телу, мышцы напряглясь, а мозг стал думать только о ней. Вот уж странные чувства, такое я чувствовал только к жене – бывшей жене – десять лет назад. А сейчас? Я даже не знаю эту девушку. Почему меня трясет?

Просмотрев все, что шло по нтв, доведя себя до полусонного состояния, я все –таки открыл одноклассники и ответил ей, что я поставил двойку случайно.

Если день нормальных людей за городом начинался с криков петуха, то мой начинался в гавканья зловредной собаки. И все было бесполезно, сколько раз я вызывал плотника починить забор и залить основание бетоном, эта сволочь умело делала подкоп. И я не мог понять, почему она стремилась забежать именно в мой двор? И где, черт подери, ее хозяин? Я был уверен, что общение с Настей ограничилось теми двумя репликами, я обьяснил ей, что нажал двойку случано, и этого было достаточно. Но я опять получил от нее письмо: “Давай познакомимя. Расскажи о себе”

Я проглотил быстро образовавшейся комок в горле. Рассказать о себе? Я даже выдавил из себя смешок. Я одинокий затворник сорока лет, живущий в доме, из которого не выходил уже пять лет, разведен и брошен, с пролежнями от постоянного валяния и просмотра телевизора, с длинной неухоженной бородой, с больной печенью, безцельно проживающий эту жизнь в ожидании кончины. Тебе понравится такой, а, Настя? Возможно, ты просто ошиблась, когда писала мне это письмо. Я не стал отвечать.

Но Настя была настойчивой, наверное, было что - то во мне, что заинтерисовало ее. Может, я еще не до конца потерян? Она прислала знак вопроса. Я ответил вопросом на вопрос и спросил, почему она решила вдруг пообщаться со мной. Она сказала, что у меня добрые глаза.

Слова за словом, запятая за запятой, без орфографических ошибок, мы стали общаться с ней по несколько часов каждый день. Те недолгие секунды пока она не отвечала, казались мне вечностью, я ждал ее сообщения, как верный пес, о боже, нет, только не про собак, увольте. Четыре дня в неделю она работала в салоне до познего вечера, она была парихмахершей, или как сейчас принято говорить, стилистом. Я ждал ее возвращения, на листок бумаги я набрасывал примерные темы для разговора и вопросы, которые хочу задать. И вот вчера, она захотела поболтать по скайпу. Я не хотел, чтобы она видела меня, на моей страничке в однокласниках фото, где я еще молод и хорош собой, с искрой жизни в глазах. А сейчас я что? Просто угасающий старик, которому только пятый десяток. Я согласился, согласился, потому что дико хотел увидеть ее, увидеть, как она скидывает свои шелковые, рыжие локоны за плечи, когда они мешают ей, как наклоняет голову, слушая меня, как моргает, хлопает длинными ресницами и морщит нос, как трогает мочку уха. Ради этого я даже сбрил свою многолетнюю, запутанную бороду. И вот день пришел.

Я очень плохо спал, волновался, как ребенок перед контрольной, сердце билось, как бешенное. Это будет мое первое общение с живым человеком, кроме курьера и соседки, тем более с таким красивым человеком, как Настя. Я очень долго не мог выбрать хорошее место для связи, моя уставшая рожа смотрелась совсем неподобающе при ярком солнечном свете, но , когда я задергивал шторы, все было еще печальнее, я выглядел, как скелет, надо бы мне начать лучше питаться, да что там, съесть что – то кроме пиццы для начала, и прожить один день без алкоголя. Я двигал стол с компьютером к разным стенам, но все было не так, стены были с обвалившейся краской, ни одна из них не казалась мне добротной, чтобы я посадил на ее фоне себя. Время поджимало, я устал, поставил компьютер на прежнее место, сел, успокоился, налил в бокал коньяк, принял звонок от Насти.

–

Привет, Питер, – поприветствовала меня она.

–

Привет, Москва, – ответил я. От чего - то ей очень нравилось такое приветствие, и я не возражал.

–

Как ты? – спрашивает она.

–

Потихоньку, – сказал я. Меня начинает подтряхивать от волнения, ноги начинают дрожать, но как ж

е хорошо, что она этого не видит. Какая же она красивая. Ее образ меня просто завораживал. И чего я так боюсь и стесняюсь? Ну поговорю я по скайпу с красивой девушкой, это ведь ничего не значит, она в Москве, я в Питере, мы все равно никогда не встретимся.

–

Может, как – нибудь увидимся в живую? – говорит она.

2.

Почти каждую ночь мне снилась моя жена – бывшая жена – Ольга. И хоть я был бесконечно зол на нее за то, что та сделала со мной, сон не был кошмаром, скорее сладостным бредом, из которого я не хотел просыпаться. Сон повторял один момент из нашей семейной жизни, ее самое начало, когда она еще не показала мне насколько она на самом деле испорчена, и я еще был одухотворен, что у меня такая женщина. Она работала риелтором, продавала квартиры старые и новостройки, не хватала звезд с неба, весь семейный бюджет был на мне. Она была никудышным продажником, я даже не знаю, зачем она вообще пошла в ту сферу.

Это была пятнца, мы сидели в уютном ресторане и пили вино. Я был в костюме без галстука, как сейчас помню, рукава немного сдавливали мои бицепсы, не то что сейчас, мои кривые рученки болтались бы в нем. А вот она, она была великолепна! Тонкая, идеальная ножка лежала на другой, она подергивала изящной туфельной без задника, тонкие пальчики с длинными ногтями убирали густые, волнообразные, длинные пряди с лица, в этот приглушенном свете ее лицо казалось мне еще более красивым, голубые глаза казались еще ярче, веснушки добавляли пикантности, на ней было невесомое красное платье, длинное со шлейфом, который она несла в руках.

Ей позванили по работе, нужно было показать одну квартиру. Я просил ее отказаться и продолжить ужин со мной, я знал, что навряд ли сделка закончится успехом, а вот вечер пойдет коту под хвост. Однако она была настроена решительно, она была уверена, что посмотрев квартиру, ее обязательно купят, и тогда мы сможем целый месяц ужинать в этом ресторане. Я не смел ее переубеждать, и мы поехали на обьект. Оказалось, что там еще идет строительсво. При входе на нас неряшливо нацепили каски и отправили дальше во двор. Покупателя еще не было, мы решили подождать наверху. Наши ноги тонули в глине, ее изящные туфельки спачкались в земле и грязи, но она говорила, что все нормально. Я держал ее руку, она теряла равновесие - моя стойкая, упрямая женщина. Квартира быда на десятом этаже и нам пришлось подняться по леснице пешком, было тяжело, ей явно было тяжелее, но она ни разу не подала вида.

Ничего особеного – бетонные стены да и только, мне сложно было представить квартиру, когда я видел еще только ее костяк, но она могла, и этот момент я запомнил навсегда, этот момент снился мне каждую ночь. Она проходила по коридору вдоль этих серых, безжизненных стен, окон еще не было, и в их отверстия врывался ветер, играл с подолом ее платья и ее волосами, она шла вперед и рассказывала мне об этой квартире, доме, строительной компании, я не внимал, я смотрел на нее и наслаждался взглядом на ее чудестный образ. Я был счаслив тогда. Неужели это моя женщина? Неужели она вся моя?

Я шел за ней, пытался догнать, пытался ускорить шаг, бежал, гнался, но она ускользала. Эти стены превращались в бетонный лабиринт, она проходила то влево, то вправо, я следовал за ее волосами и подолом платья, она смеялась. В один момент, когда она куда-то поворачивала, я бежал туда же, но она вдруг изчезала. Комната была пуста, я шел дальше, искал везде, ее не было. На этом моменте я всегда просыпался в поту, мое сердце колотилось в бешенном ритме. - Это сон, просто сон, – твердил я себе под нос и пытался восстановить дыхание. Я снова засыпал и оказывался в том же лабиринте. Ее не было, ее нигде не было! Но я слышал ее смех где-то в далеке, я бежал на звук, бежал, спотыкался, бежал со всех ног, но звук был уже в другом месте и так до бесконечности. Мне станвилось плохо, страшно, я чувствовал, как меня покидают силы. И в момент наибольшего напряжения я снова резко просыпался. На этот раз мне было намного хуже. Не было варианта снова уснуть, я бы вновь оказался в этом проклятом лабиринте. Я наливал до верху бокал коньяка и выпивал его большими глотками, потом шел к окну и пялился на звезды, напряжение в моих венах постепенно угасало и приходило приятное опьянение, с ним спокойсвие. Я засыпал, мне более ничего не снилось.

Вчера же после разговора по видеосвязи с Настей мне приснился совершенно отличный сон. Там не было моей жены - бывшей жены, не было пугающих лабиринтов и отсутствовал всяческий страх. Мы гуляли по полю из одуванчиков - я и Настя, она держала меня а руку, моя рука плотная, мускулистая, не то, что сейчас, я снова физически здоров. Она в длинном, белом, легком платье до колен, на голове соломенная шляпка, рыжие волосы развивает ветер, солнце красиво падает на ее веснушки на лице, она тоже смеется, но это не звучит зловеще, скорее задорно как-то. Поле из одуванчиков простирается до самого горизонта и мы не видим его конец. Но мы не идем по нему с какой то целью, Мы и не хотим, чтобы оно когда-нибудь заканчивалось, мы просто наслаждаемся этим моментом. Она останавливается, приподнимает свою шляпку и целует меня, так недолго, мельком, и мы снова идем вперед, она называет меня черепахой, говорит, что я иду медленно.

Проснувшись утром после этого сна, я впервые за несколько лет по-настояшему выспался. Я не вскочил с постели в холодном поту среди ночи, я проснулся утром. Кажется, я слышал, как кукарекает соседский петух. Блаженсво.

И что же мне было делать? Девушка, с которой я переписывался два месяца, захотела увидеться в живую. Я не ожидал такого поворота, я думал, что наше общение ограничится переписками, редкими звонками как максимум. Но мы разговаривали каждый день по нескольку часов, и теперь она желает увидеть меня воочаю. Как? Мы не обсуждали как и где, даже в каком городе – в Москве или в Санкт Петербурге. Я с испуга сказал да, решил, что потом придумаю отговорку, почему мы не сможем встретиться и постараюсь растянуть наше невербальное общение как можно дольше, чтобы у меня был хоть какой-то смысл жить дальше. Но проблема была в том, что я дейсвительно хотел с ней встретится, я страстно желал этого в глубине своей одинокой души. Я понимал, что не смогу поехать в Москву, но ведь она могла приехать ко мне. Только вот мне как мужчине следовало бы встретить ее на вокзале и отвести в приличный ресторан. Не мог же я сказать ей, чтобы она прямиком ехала ко мне домой? Господи, да я ведь даже калитку ей не смогу открыть! А что если мне сослаться на то, что я зоболел и не способен ее встретить, и сказать ей это, когда она уже будет в поезде? Отличная идея! Тогда мне не нужно будет выходить из дома, ведь мне нехорошо. Отличный, отличный предлог. Только одна загвоздка – нужно привести дом в приличное состояние. Сейчас сюда страшно приводить гостей, да и с себя стряхнуть пыль не помешает.

Мы договорились, что нам обязательно нужно встретиться, но пока что не обсуждали определенную дату. Мне это было на руку, мне нужно было время. Мы, как обычно, переписывались о том и сем, она спросила меня о родителях. Я рассказал ей о матушке, не хотел упоминать об отце, но пришлось, она настаивала.

Моя матушка была чудесной женщиной, я никогда не называл ее матерью или мамой, матушка и только. Она работала учительницей в нашей сельской школе, очень сильно любила детей и свою работу. За ней было приятно наблюдать, когда она писала планы уроков или проверяла тетрадки, это ее так увлекало. Мой отец работал на заводе, кажется электро-вычислительных приборов, но точно не помню. Матушка всегда любила меня, заботилась, а вот отец должного внимания ко не проявлял. Я как будто бы был назойливой мухой, всегда мешал ему, всегда приходил и просился на ручки не вовремя. То он читал газету, то фильм был больно интересный, то он собирался к другу на пьянку. Иногда он делал попытки поиграть со мной, брал меня на руки, пытался играть, но его хватало на пятнадцать минут, с ребенком пяти лет было неинтересно, с ним нельзя выпить стакан водки, и он не играл в карты, как его друзья. Он брал меня на руки и садил на пол с таким отвращением, даже не смотрел на меня, будто бы я был чем-то гадким и противным, будто бы от меня можно было испачкаться.

Чем старше я становился и чем чаще я просил его внимания, тем чаще он стал уходить из дома. Матушка говорила, что он просто азартный, не может остановится, когда играет в карты, да и пьянсво тоже болезнь. Это ничего, все ровно рано или поздно он вернется домой. Когда он не приходил ночевать дома, она плакала, она не могла проверять тетрадки, глаза были мокрыми от слез. Я старался успокоить ее, но она говорила, что мне ей не помочь и лучше ей побыть одной. Когда я видел матушку плачущей, на мои детские глазки тоже наворачивались слезы. Отец мог не принести зарплату за месяц и проиграть ее в карты. Матушка говорила, что это ничего, так бывает. Их ведь в семье двое, так что месяц мы жили на ее зарплату. Отец стал ночевать дома все реже и реже, и когда мне было пять лет, он объявил, что уходит от нас. У него есть женщина без детей, и он в нее влюблен.

Матушка смиренно приняла это, она не стала скандалить, плакать или просить его не уходить. Она молчала, в душе она надеялась, что он не уйдет. Она смотрела, как он собирает свои вещи, в глаза ее просились слезы, но она их сдерживала, хотела казаться сильной. Она надеялась, что он еще передумает, обнимет ее крепко-крепко, и вот тогда она заплачет. Но он ушел. На последок он посмотрел на матушку, безразлично как-то, как на пустое место на стене, на меня посмотрел и скорчил гримассу, я был ему неприятен. Я не знал, почему.

Матушка всегда ждала его возвращения. Она часто сидела за обеденным столом и наблюдала в окно, прислушивалась, не скрипела ли железная калитка. Когда кто-то стучал или пытался открыть ее, она хватала свою шаль и бежала туда в надежде, что это отец. Но нет - соседи или родственники. Нет.

Когда я стал взрослее, я спрашивал у матушки, почему отец ушел. Она не знала, что ответить, как и на мой вопрос, почему он относился ко мне с таким презрением. Ну что ты, Юрочка, он всегда тебя любил, он просто не мог показать это и хранил внутри, он очень хороший отец и муж. Он... И она плакала.

Матушка помогла мне закончить школу и поступить в университет. Я всегда ей восхищался, она была женщиной волевой. Я всегда был хорошо одет, уроки всегда были выучены, дома всегда было чисто, и было, что поесть. При том, что когда отец ушел, он оставил на ней свои карточные долги, она как-то умудрялась все отдать и причем очень быстро, взяла дополнительные уроки, репетиторство, вечернюю школу, ночью мыла полы. Я любил ее, я знал, что когда буду учиться, буду подрабатывать где-нибудь по вечерам, и обязательно ей все возмещу.

Об отце мы никогда не вспоминали. Но вплоть до восемнадцати лет, пока я не уехал учиться, я видел ее у окна за обеденным столом, прислушивающейся, не скрипит ли калитка. За все время отец не обьявился, не написал ни строчки, не поитерисовался, как его сын. Мы не знали о нем - ни где он, ни как он. Я не мог понять, как же мужчины могут так поступать с детьми, в один день просто захотеть и уйти, и ничего в груди не екает. Может, там и нет ничего, ничего человеческого? Просто подобие. Как можно создать величайший в мире шедевр и отказаться от авторства? Как? Как же?

В первый же месяц учебы в университете я устроился официантом в вечернюю смену. С матушкой я созванивался каждый день, жил в общежитии, на всем экономил, чтобы отвести деньги ей. Она была славной женщиной, слишком уж доброй, мягкой, поддатливой. Не брала мои деньги, тайком запихивала их мне в сумку или в карман. Я усвоил урок, на следующий месяц я привез ей два пакета с продуктами. Она не смогла отказаться. Мы всю жизнь на всем экономили, я купил ей все, на что она смотрела и не могла позволить купить. Мы впервые в жизни выпили вина. Она отнекивалась пить с родным сыном, но мне было восемнадцать, уже было можно. Никогда еще я не видел свою матушку такой расслабленной, спокойной, счастливой. Это был наш последний вечер, проведенный вместе. Ей было пятьдесят пять. Она умерла, когда я был на учебе. Инфаркт. Сердце было слишком слабое, слишком много в нем было доброты и тепла.

3.

Следующим устром я с охотой открыл глаза. Обычно я лежал до последнего, чем позже мой день начинался, тем было лучше, тем скорее он шел к концу. Иногда мне вообще не хотелось вставать и я проводил в постеле половину дня. Каждый из дней тянулся, как пожеванная жвачка, бесконечно и нудно, не было даже надежды, что завтра сулит мне что - то новое. Но теперь, когда у меня появилась Настя, я с нетерпением открывал глаза и тянулся к телефону, чтобы прочитать ее – доброе утро. Как будто бы в темноте моей мрачной души загорелся огонек. И вот оно - ее доброе утро, заряд бодрости на целый день.

Обычно жизнь была настолько мне не мила, что вместо завтрака я пил стакан коньяка или водки. И вот тогда жизнь начинала казаться мне медом, не было жены, которая меня бросила, не было моего сына, чьи важные моменты жизни я упускал, и моего горького одиночества тоже не было. Я просто стоял у окна и пялился на улицу, на проходящих мимо людей – детей, пожилых, парочек, тех у кого была жизнь, тех, кто мог без труда выйти на улицу. Я же был затворником. Вторую половину дня я проводил за компьютером, просматривая профили живущих людей, подливая себя алкоголя в граненный стакан, мечтая, что это я, а не они, хожу по белому песку у моря, и на рыбалке с большой рыбой в руках, и в школе, держу сына за руку там тоже. Я подливал и подливал себе алкоголя, чтобы иллюзия меня не отпусказала, чтобы не дай бог не осознать, что вот он я – старик за старым комьютером, развалюха, мечтающий о тихой смерти. Если бы в дом ворвались грабители с пистолетом, я бы без раздумья подставил лоб к дулу и принял кончину.

В то утро я как обычно выпил стакан конька, не чем не закусив, терпкое тепло обожгло пищевод и прокотилось по всему телу. – Хорошо! – буркнул под нос я сам себе. Настя молчала, она всегда писала мне в метро по дороге на работу, а на работе я не отвлекал ее своей пустой писаниной. Я хотел было пойти в свое излюбленное место, постоять у окна и поглазеть, но отчего - то мне захотелось побродить по дому. Дом был довольно большой, кухней я не пользовался, в две спальни наверху я не заходил уже года два, да и не собирался, слой пыли наверно там был огромный. Внизу была моя кузня, я называл ее мастерская, так звучало солиднее, раньше это была оранжерея, моя жена – бывшая жена хотела выращивать там розы, но дело не дошло даже до посадки семян. Я превратил ее в мастерскую, она отлично вмещала все мои инструменты и там была печь – горн для обжигания железа. Я смотрел на нее - холодная, безликая, она так скучала по языкам огня, разинула свою пасть и словно бы просила меня выковать что – нибудью. Все мои инструменты – кувалда, молоток, бородки – все они были покрыты слоем пыли, на наковальне остался кусок железа, который я так и оставил недоделанным, время в той комнате как будто бы застыло. Мне отчего - то жутко захотелось взять в руки инструмент. Зачем? Старик уже наверное не на что не способен. Поднимешь сейчас молот своими слабыми рученками? Нет, ты можешь поднимать только стакан с ядом.

Картины из прошлого проносились в моей голове – я еще молодой и полный сил работаю кувалдой, мне так это нравится, железо слушается меня, принимает причудливые формы, все мои заказчики довольны и изумляются моей тонкой работой, молва обо мне идет через весь Санкт – Петербург. Деньги, у меня наконец то достаточно денег. И кажется теперь Ольга – моя жена наконец будет довольна, но нет. Все не так.

Я вытянул себя из пучины этих мыслей, мне становилось грустно при мыслях об Ольге, и все в этом доме все еще напоминало о ней, каждая недокрашенная золотом стена, каждая незамазанная трещинка, я оставил все на своих местах.