#эдиптына. Стамбул
- -
- 100%
- +
Иллюстратор Ольга Волкова
© Лика Конкевич, 2025
© Ольга Волкова, иллюстрации, 2025
ISBN 978-5-0053-1894-7
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
1
Давид грубо швырнул турку в начищенную до блеска раковину. Ручка от нее одиноко ударилась еще раз и покатилась ближе к центру.
– Черт побери, дурацкий день! – выругался и остановился в растерянности.
Это стало неожиданным даже для него. Он не знал, что делать дальше. Сломанная ручка выбила из его логически последовательных мыслей, и в этом замешательстве он услышал за своей спиной:
– Мдааа….. ну ты и псиииих….
Давид повернул голову и увидел спокойное лицо девушки, которая находится совсем рядом и держит перед собой вазочку с сырниками. Они очень вкусно пахнут и возвращают в детство….
– Ее тоже грохнешь? – уставилась прямо в глаза Эрика.
И Давид больше не смог выдерживать ее бесцеремонность.
– Отвали от меня!
Ты не в моем вкусе и мне не до амуров сейчас! – Его бешеный взгляд заставляет девушку остановиться, но уже через секунды по кухне пролетает ее звонкий упрямый голос:
– Очень надо! Клеить? Тебя? Да ты в своем уме? На себя в зеркало посмотри, мужлан и грубиян!
Она схватила кружку с кофе в дрожащую руку и выбежала прочь.
Давид совсем растерялся.
Он не успел ответить – раз.
Турка была сломана – два.
Он остался без кофе – три.
И вовсе по-дурацки себя чувствовал – четыре.
Что делать?
Постоял в этом забытьи мгновение и направился в прихожую. Голова занята перебором мыслей, тело уже склоняется к кроссовкам.
По растерянной дороге он прошел недолго. Почти сразу, за поворотом, наткнулся на лавку с самыми разными принадлежностями для чайных и кофейных церемоний.
Турок там было великое множество. Взгляд распадался на мелкие атомы и уже невозможно было распознать и вспомнить, а что за турка пострадала на утренней кухне сегодня.
Наверное, именно поэтому, он купил две. На всякий случай. Одну оставил взамен сломанной, вторую унес в свой номер.
«Пусть она станет одним из самых странных и нелепых напоминаний о моем одиночестве»…
2
Только новый день не принес новую встречу.
Как и последующий. Давид уехал в горную местность на взятом в аренду джипе, а Эрика бросила в рюкзак блокнот, упаковку новых простых карандашей и поехала на Мраморное море. От места, где она поселилась (Ali Denizci Deliler Kahvehanesi) это было совсем недалеко.
Не пишется.
Даже на море нет вдохновения. Не думается о природе. Не смотрится в воду. Глаза устойчиво показывают мелькающие фигуры людей. Одиноких, в паре. Разных. Но вместе.
Блокнот одиноко лежит на топленомолочном песке.
И тут она слышит женский голос чуть дальше от себя:
«Твое бессознательное отправляет сигнал, чтоб у тебя не было никого. Вот к тебе никто и не подходит. Надо открываться мужчинам. Просто общаться.
Поддерживать разговор о разном, задавать вопросы, самой говорить. Идти в общение…»
«Сходила уже… наобщалась» – зло вылетает из Эрики почти вслух. Она слышит себя. С ее губ слетает уже не только возмущенное облако.
Женский голос продолжает говорить кому-то. Эрика не видит их, но ей уже неприятно. Неприятно кожей.
По спине протекает быстрая река, обкатывая позвоночник ледяной струей. Взгляд теряет фокус, дыхание становится глубоким, звуки волн уводят в нечто…
Нечто глубокое, внутреннее и болезненное. Страшно. Двигаться туда. Но манит.
Эрика встряхивает головой. Ей кажется, что, сбив звон в ушах, она уйдет с морских водных радаров.
Но звуки волн упорно возвращаются.
И возвращают ее в то место, из которого минуту назад она пыталась сбежать.
Кухня… И в руках эта дурацкая вазочка с гостеприимными сырниками.
Она помнила мамину фразу «улыбаемся и машем», потому с гордой улыбкой и невозмутимыми глазами (только близкий мог разглядеть безумный блеск изнутри) прошла мимо этого мужлана.
А в голове звон: «Отвали от меня!» – больно…
и «ты не в моем вкусе!» – еще громче звон…
«не до амуров сейчас!» – прибивает последней фразой.
«Как шлюха! Я вела себя с ним, как шлюха! Он подумал, что я предлагаю себя! Ппц! Ппц! Ппц!» – Эрика готова провалиться сквозь этот песок. – Это Ты не в моем вкусе! Это Ты отвали! Это мне не до амуров!»
Она почти вслух произносит последние слова и в глазах снова эти сырники. В ведре.
Рисунок…
Когда успела?
Аффект снова неожиданно провалил ее внутрь себя.
Эрика выдохнула и оглядела лист. Он совсем пустой, лишь левый нижний угол чернил мусорной корзиной с виновато выглядывающими сырниками.
«Эта дурацкая! Дурацкая! Дурацкая мамина привычка кормить всех, кто рядом! Рррр, ненавижу себя!» – она продолжает штриховать и злиться.
Злости много.
Хватит не на один сломанный грифель. Точилка, подаренная Линдой (привезла из Кельна) нашлась в сумке. Иначе конец новой упаковке фирменных карандашей.
«И этому карандашу на сегодня тоже конец» – подводит итог, довольно посмотрев на картину, потом на карандаш. – Конец тебе, карандаш!»
Сказала и фыркнула.
С листа на нее смотрит ее новый противный знакомый из России. У корзины с сырниками.
Она даже не успела узнать, как его зовут. Задумалась… и подписала Хам.
3
Тело замкнулось внутри.
Эрика злится на себя. И на него. Что оказался рядом именно в тот момент, когда ей важно услышать свой собственный голос. Без примеси чужих советов, зависти и огорчения.
Уезжая из Москвы, она решила, что больше ни один мужчина не сможет сбить ее с толку.
Но ее решение сегодня, в Стамбуле, рассыпалось настойчивым мужским напором и обжигающе холодным, отчасти даже мерзким, взглядом в ее сторону.
Взглядом, презирающим ее, женщину.
Женщину, которая оказалась рядом с тем, кто не готов. Не готов смотреть на женский мир без страха. Или осуждения. Или скопленной годами злости. Может, уже забродившей ненависти.
Эрика пытается вспомнить слова Роберта о том, что реакции людей чаще всего не из-за тебя. Что не ты провокатор. А прошлый опыт самого человека. Но сейчас это не успокаивает.
Он попал в самое больное место ее женского и хрупкого мира, когда посчитал ее навязчивой прилипалой, прыгающей на первого встречного.
От этого разрывает внутри, лишь кокон снаружи упорно сдерживает оборону.
Гнева много и он вулканом низвергается на один лист, другой, третий.
Листы вырываются трясущимися пальцами и сминаются с особой резкостью, свойственной им только в крайних случаях.
Эрика не до конца верит, что это случилось с ней. Здесь, в чужой стране.
В том месте, где она планировала успокоить себя.
***
«Питер, угу, – довольно сворачивая язык тонкой трубочкой в левый верхний угол открытого рта, произносит она, — у вас в Питере все такие – грубияны?»
Сидит перед ноутбуком и смотрит в его страницу в интернете.
Женское любопытство. Расположенный к ней администратор щедро поделился данными нового постояльца.
«Мдааа…. Ну точно ты показал свою сущность… Давид Эдуардович»
С экрана пылает статус нового знакомого:
«посылаю на хер чаще, чем здороваюсь».
Становится легче. Эрика выдыхает и закрывает страницу. Интерес удовлетворен. Злость уходит. А рисунок остается.
«На память» – произносит губами, ставя свою подпись в правом нижнем углу.
«Да куда же я его засунула?» – не на шутку испугалась Эрика, кинувшись на поиски блокнота.
Желание появилось, а рисовать не на чем.
«Когда я его потеряла? Где?»
Решилась выйти в прихожую, чтобы освежить воспоминания, начав путь сначала.
Постояла у входа.
Оглядела reception desk. Нет.
Медленно направилась по коридору к своей двери и тут справа мелькнул свет.
«Точно, кухня!» – Метнулась туда.
Но тут же остановилась, как вкопанная. За столом, прямо по центру, сидит он, «хам». В его правой руке дымящаяся кофейным ароматом кружка, а левой он тремя пальцами поддерживает стол. Вернее, не стол, а то, что на нем. Блокнот.
Она уже ненавидела тот день, когда они встретились.
Давид глянул на нее, не поднимая головы. Получилось исподлобья. Смущенный взгляд с параллельным:
– Ну ты, это… прости меня, если что… Художница.
– Эрика! Меня зовут Эрика! – ехидно и зло вырвала из себя она, отчеканивая каждую букву своим звонким голосом. Подлетела к столу, – тебя учили не трогать чужие вещи?
– Да. Учили. И гостеприимству учили тоже. Бабушка. Она была очень доброжелательной хозяйкой…. Как ты. Извини, Эрика…
4
«Знаешь, мне пришлось выбирать между армией и тюрьмой.
А, еще сильнее, мне хотелось сбежать от всего, что творилось тогда в моей жизни.
Я был разочарован в любви. Устал сталкиваться с непониманием родителей.
И вот, спустя полгода службы, я задолжал «старикам» блок сигарет «Прима». Но мама приехала и привезла три пачки. Ты не представляешь, как же я боялся встречи со «стариками» после ее отъезда.
Они уже предупредили меня, что ночью повесят на ремне.
И я реализовал свой план: на ночном дежурстве в кочегарке взял здоровую клюку (печь топила всю часть), сунул ее в огонь и она моментально стала красной. Тогда уже себе на руку, и кожа сразу волдырями.
Так, рискуя своей жизнью, я оказался в госпитале.
Там меня приметила женщина, которая служила на проходной. Стала пирожками кормить и со старшей дочкой сталкивать.
И так закрутилось, что я у них жить остался после службы. Она меня в областное ГАИ устроила. Я там проработал полгода и понял: любви нет, а там уже крестики купили, чтобы нас венчать.
И я сбежал от них…»
На дворе уже была глубокая ночь, а свет на кухне продолжал сигналить о том, что кому-то в этих окнах не спится.
И снаружи можно было лишь догадываться о том, хорошо кому-то за этим окнами под этим светом, или плохо…
5
– Эрика, как ты это делаешь?
– Что?
– Ну вот ты начинаешь что-то рассказывать, делиться, вспоминать, при этом в тебе говорит все твое тело. Каждый его сантиметр передает настроение. Твое лицо, взгляд меняется. Улыбка, скорость, радость, ненависть, все! Интонации. Как ты это делаешь?
– Оно само, – пожимает плечами довольная Эрика, – я не понимаю сути вопроса. Мне кажется, что это естественно. У всех так. Нет?
– Нет. У меня не так. Я знаю, что должен чувствовать. Знаю, что должен показать лицом. Руками. Ногами. Но. Чтобы вот так все вместе само собой двигалось, шевелилось и жило – никогда не испытывал.
Взгляд Давида уходит в сторону. Взгляд, наполненный разлукой. В нем много грусти.
Если всматриваться дальше, можно увидеть едва заметную дорожку от его глаз до угла комнаты.
Они сидят в кинотеатре.
– Ты сдержанный, Давид! У тебя ниже головы ничего не существует, как будто. Мне кажется…
– Согласен, – кивает головой и приближается к Эрике, – а как у тебя идет, колись.
– Нууу… вот я думаю. Потом мысль опускается через шею, вниз. Потом к сердцу. Там сразу пульсирует, стучит. И растекается по рукам. Отдает в ноги. В низ живота. Когда как.
Если страшно, то цепенеют ноги. Я, как испуганный суслик, замираю. Двинуться не могу. Когда злюсь, машу руками и из груди вырывается жар. Когда раздражаюсь, в голове стучит монотонно и гадко.
Когда люблю…
– В матку? – пытается опередить Давид, но Эрика злится.
– В член! Это у тебя так. Или в большую голову вдарит, или в маленькую. У меня – иначе!
– А как? Не злись. Я не хотел тебя перебивать и обижать. Вырвалось. Ты очень интересно рассказываешь.
– А некогда продолжать. Фильм начинается. Смотрим.
– Эх, – расстроился Давид, но добавил, – мы обязательно продолжим этот разговор. Обязательно!
6
– Чего такая агрессивная? Хочешь меня? Давай потрахаемся!
– Иди в жопу, Давидка.
– Да шучу я, мегера. Обожаю тебя такую бешеную и агрессивную. Мне кажется, в сексе ты порвешь любого мужика. Повезет кому-то. Точно.
– Я твоего мнения не спрашивала! – еще сильнее злится, но остается мягкой и заинтересованной в диалоге. Ей нравится это возбуждение и то, что сейчас происходит между ними.
Ей нравится Давид, именно такой. Хотя, в этом она вряд ли когда-нибудь так открыто ему признается.
Давид чувствует это и довольно продолжает:
– А я и не нуждаюсь в разрешении, женщина! – смотрит прямо в глаза и улыбается, – потанцуем?
– Сдурел? Где? Здесь? – напрягается, выпрямляет спину, как телескопическая удочка.
– Да. Здесь. Со мной. – Он не ждет ее согласия. Достает из кармана телефон и ставит мелодию на свой вкус, на ходу подхватывая остолбеневшую Эрику.
– Улица! Дурак! На нас все пялятся!
– Пусть. Завтра проснемся звездной парой турецкого интернета. Смотри на меня, доверься и забудь обо всех. Есть только ты и я. Дыши… – прижимая к себе, начинает движение Давид.
У Эрики кружится голова. Она готова вырываться и бить, кричать, сопротивляться, но не может.
Погружение в мужское тело расслабляет и отпускает контроль. В руках Давида хорошо и, «действительно, будь что будет, хорошо же сейчас»…
– Мне нравится двигаться с тобой. Ты чувствительная женщина, Эрика, – шепчет Давид.
– Молчи, дерзкий хам.
– Аха, я сама нежность, милая, о чем ты. Тебе нравится, да? А признаться не можешь. Вот и весь ответ, – улыбается Давид, начиная дышать тяжелее – давно не танцевал. Сигареты. Трудно…
– Д..да… молчи. Пожалуйста, Давид… Мне без твоих нежностей сложно, – делится Эрика, но продолжает движения.
– А ты не усложняй. Это просто танец. Не более того.
– Ддда… просто танец. Не более….того..
– Но, если что-то упрется в тебя….
– Дурак! – заискрила сиреной Эрика, тут же пытаясь вырваться.
– Да шучу я, шучу! Вредина, – смеется Давид, – честно, я за всю жизнь столько не обнимался, сколько с тобой. И это так круто!
7
– А, можно….я…? – опускает виноватый взгляд в пол, дальше, в сторону, Эрика.
– Что? – смело и в упор, сильнее расправляя плечи, спрашивает Давид.
Нависает длительная пауза. Он не выдерживает и рвет тишину:
– Ну что? Давай, говори уже, – скрещивает руки на груди, предвкушая интересное. Затем убирает их, – вот-вот… вот оно… этот твой взгляд… все, Эрика, обожаю, когда ты такая. Женщина выходит из тебя!
– Нууу, это… – начинает запинаться, пытаясь пальцами показать, но выходит нескладно и затянуто. Давид возбуждается в этом нетерпении, но продолжает держаться.
– Эрикаааа, ну давай. Говори. Что ты хочешь?
– А… можно.. я лягу тебе на грудь спиной, сможешь обнять меня и подержать? – ей стыдно так сильно, что она уже ненавидит себя за этот неловкий момент между ними.
Но на последних звуках ее сообщения Давид схватывает ее за руку, не оставляя выбора.
Она падает в его руки, которые тут же обнимают ее.
Она пытается прислушаться к своим ощущениям и ей становится страшно. Страшно, что руки Давида автоматически обнимают ее. Эрика на это не рассчитывала.
«Дура, какая же я дура со своей инициативой…» – пытается разболтать себя в чувстве вины, но спине становится горячо, руки смелеют и решаются прикоснуться к его запястьям. Держат. Руки Давида очень мягкие и теплые. Как сдобная булка из пекарни.
– Давид, а ты ведь только строишь из себя недоступного и холодного эгоиста. А на самом деле ты теплый и мягкий…
– Да, – соглашается Давид, – зато ты с виду доброжелательная, а вблизи колючка. Тебя отогревать и отогревать… Вся дрожишь. Замерзла?
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.