Паром

Первую ночь провели в сарае при постоялом дворе. Вторую — под навесом, где сквозь крышу капало прямо на край одеяла. На третий день дождь прекратился, ветер подсушил дорогу, и кобыла пошла легче.

Поломка случилась на ровном месте. Сначала сзади раздался короткий стук. Потом телегу повело в сторону. Иоганн натянул вожжи и спрыгнул. Левое заднее колесо наполовину сошло с оси; деревянная чека раскололась и лежала в грязи двумя щепками.

— Не трогать телегу! — сказал он, когда Карл подошёл к колесу. — Сначала подпереть.

Фридрих и Карл принесли камни с края поля. Иоганн приподнял ось рычагом, сыновья подложили опору. Анна увела младших к канаве и достала хлеб.

Адольф развернул свёрток с инструментами. Иоганн выбрал из придорожной изгороди обломок буковой жерди и начал вырубать новую чеку.

— Так расколется, — сказал Адольф.

— Не расколется.

— Волокно вдоль удара.

— Я вижу волокно.

Адольф присел рядом и провёл ногтем по светлой древесине.

— Если повернуть вот так, край будет держать.

— А широкий конец не войдёт.

— Его снять отсюда.

Иоганн продолжил тесать. Адольф молча наблюдал. Чека получалась ровной, но у узкого конца прошла тонкая трещина.

Иоганн остановился.

— Дай другой кусок.

Адольф протянул обломок. Отец повернул его так, как он показывал, и стал снимать дерево короткими движениями. Адольф держал заготовку на камне. Несколько раз они мешали друг другу: сын слишком рано поворачивал деревяшку, отец сердился, что пальцы близко к лезвию. Потом приспособились.

Готовую чеку забили обухом. Иоганн толкнул колесо, потянул обратно, проверил ось. Держалось.

— Поедет? — спросил Карл.

— До первого города.

— А потом?

— Потом сделаем ещё одну. Эту оставим как образец.

Он протянул Адольфу топорик. Тот вытер лезвие травой и завернул инструмент.

Иоганн уже запрягал кобылу, когда Адольф спросил:

— А первая бы раскололась?

— Мы этого не узнаем.

Больше отец ничего не добавил. Адольф забрался на телегу и всю дорогу до ночлега несколько раз оглядывался на колесо.

Дни слились в одно движение. Утром укладывали постели и затягивали ремни. Днём шли рядом с телегой, чтобы облегчить лошади подъёмы. Вечером искали воду и сухое место. Чужие деревни отличались друг от друга крышами, вывесками на постоялых дворах и тем, как долго хозяин разглядывал нагруженную телегу, прежде чем назвать цену.

Потом в воздухе появился непривычный запах — соль, рыба, смола и мокрое дерево. Над крышами закричали чайки. Карл услышал их первым и побежал вперёд.

Любек открылся сразу шумом. У пристаней гремели цепи, скрипели вороты, грузчики перекликались на разных концах склада. Между повозками сновали матросы. Кто-то катил бочки, кто-то нёс на плече свёрнутый парус. Чайки падали к воде и взлетали, ругаясь человеческими голосами.

Дети остановились у края пристани. Перед ними лежало море — серое, тяжёлое, почти одного цвета с небом. Вильгельм долго смотрел вдаль.

— А где другой берег?

— Отсюда не видно, — сказал Карл с уверенностью человека, который уже всё понял.

— Почему?

— Далеко.

Вильгельм присел, зачерпнул ладонью воду и лизнул мокрый палец. Тут же сморщился.

— Она испорченная.

— Солёная, — сказал Генрих.

— Вся?

Карл рассмеялся.

— Нет, середина сладкая.

Вильгельм посмотрел на него с подозрением, потом на воду, словно собирался проверить. Анна, стоявшая рядом, неожиданно засмеялась. Не улыбнулась, а именно рассмеялась — громко и коротко. Дети повернулись к ней. Она прикрыла рот рукой, но остановиться сразу не смогла.

— Что? — спросил Карл.

— Ничего. Не давай ему искать середину.

Иоганн услышал её смех сквозь портовый грохот и оглянулся. Уже много недель Анна разговаривала только о деньгах, еде, ночлеге и детях. Теперь она стояла у чужого моря, ветер бил ей платьем по ногам, и на несколько мгновений лицо стало прежним.

Судно, на котором им предстояло плыть, стояло у дальнего причала. Вблизи оно оказалось меньше, чем представлял Иоганн, и больше, чем хотелось Анне. Чёрный корпус был залатан в нескольких местах, между досками блестела смола. Высоко над палубой поскрипывали снасти.

У трапа проверяли имена и поклажу. Телегу должны были отправить отдельно вместе с частью груза. Иоганн трижды переспросил, когда получит её обратно, и каждый раз слышал ответ, который понимал не до конца. Наконец нашёлся матрос, говоривший по-немецки, и объяснил всё медленнее.

Анна остановилась перед трапом.

— Страшно? — спросил Иоганн.

— Да.

— Мне тоже.

Она посмотрела на него, словно проверяя, не шутит ли. Потом поднялась первой, держа Вильгельма за руку.

Первые часы дети не отходили от борта. Смотрели, как причал медленно отдаляется, как люди на нём становятся меньше, как город скрывается за поворотом берега. Карл следил за матросами. Генрих считал суда. Вильгельм снова спрашивал, когда вода станет сладкой.

К вечеру веселье кончилось. Пол под ногами не стоял на месте, запахи мокрой одежды, рыбы и человеческого тела смешались в тесном пассажирском помещении. Анна сидела у стены, закрыв глаза. Фридрих лежал на скамье и на любой вопрос отвечал, что с ним всё хорошо, хотя лицо у него стало серым.

Карла море не испугало. На второй день он уже знал, где можно стоять, не мешая матросам, и выучил названия нескольких снастей. Боцман сначала отгонял его, потом разрешил подать бухту каната. Карл вернулся к семье мокрый и счастливый.

— Ещё немного, и он наймётся на судно, — сказала Анна.

— Пусть сначала научится не путаться под ногами дома, — ответил Иоганн.

Погода менялась постепенно. Ветер стал резче. Море потемнело, длинная волна укоротилась и начала бить в борт. Матросы чаще проверяли крепления, люки закрыли раньше обычного. Пассажиров велели не выходить наверх.

Ночью судно накренилось так, что незакреплённая кружка пролетела через помещение и ударилась о стену. Кто-то закричал. Потом корпус выпрямился, на мгновение всё замерло — и новый удар бросил людей в другую сторону.

У дальней переборки сорвался ремень, удерживавший поклажу. Сначала с места съехал небольшой сундук. Он ударил в скамью, развернулся и потащил за собой два мешка. За ними качнулся большой окованный ящик.

— В сторону! — крикнул Иоганн.

Карл схватил Вильгельма и отбросил его к матери. Сундук прошёл там, где мальчик сидел секунду назад, и прижал к стене ногу незнакомого мужчины. Тот закричал.

Иоганн с Фридрихом упёрлись в большой ящик плечами. Адольф полез к сорванному ремню. Палуба снова ушла из-под ног; ящик навалился на них всем весом. Иоганн почувствовал, как край вдавился в грудь.

— Карл! Верёвку!

Карл перебрался через мешки, ухватил конец каната и бросил отцу. Адольф продел его за стойку, но узел не затягивался: мокрая верёвка скользила в пальцах.

— Ещё круг! — крикнул Фридрих.

Судно легло на другой борт. Теперь ящик отступил от них, и все трое едва не упали. Иоганн успел обвести канат вокруг скобы. Карл потянул конец, Адольф затянул узел. Подоспевший матрос добавил второй ремень и что-то сердито закричал владельцу поклажи.

Раненого мужчину освободили. Нога была ушиблена, но кость, кажется, осталась цела. Его жена плакала, ругала хозяина сундука и одновременно благодарила Шмидтов.

Анна сидела у стены, прижав к себе Генриха и Вильгельма. Карл вернулся к ней, но после следующего удара снова поднялся, чтобы проверить узел.

— Сядь! — сказала она так, что он подчинился.

Иоганн опустился рядом. Руки дрожали от напряжения. Анна схватила его за запястье.

— Всё хорошо, — сказал он.

Очередная волна ударила в борт. Где-то наверху тяжело грохнуло. Анна посмотрела на мужа.

— Не отпускай.

— Не отпущу.

Она держала его до утра. Иногда качка слабела и люди начинали задрёмывать. Потом судно снова проваливалось, по стенам шли стоны дерева, дети просыпались. Иоганн следил за канатом на ящике. Каждый раз, когда тот натягивался, Адольф тоже открывал глаза.

К полудню буря ушла. Ветер ещё гудел в снастях, но удары стали реже. На палубу выпускали по несколько человек. Карл поднялся первым, на этот раз без спора взявшись за поручень обеими руками.

Анна вышла позже. Воздух был холодным и чистым. После духоты внизу от него кружилась голова. Вильгельм держал мать за юбку, Генрих щурился от света. У борта матрос выливал за борт ведро грязной воды.

— Всё ещё испорченная, — сказал Вильгельм, посмотрев на море.

Анна улыбнулась, но смеяться сил уже не было.

Через несколько дней на горизонте показался берег. Сначала его приняли за длинное облако. Потом над серой полосой появились тёмные неровности. Люди стали подниматься, звать детей, показывать друг другу одну и ту же точку.

— Россия? — спросил Генрих.

— Берег, — ответил Иоганн.

— Но российский?

— Российский.

Иоганн придерживал Анну под локоть. Она ещё плохо переносила качку и стояла, широко расставив ноги. Позади уже давно не было видно Германии. Впереди лежала земля, которую они знали по письмам и чужим словам. Пока она ничем не отличалась от любого другого берега: тёмная линия деревьев, несколько крыш, дым над водой.

* * *

После высадки снова началась дорога. Телегу нашли не сразу; один мешок оказался мокрым, на сундуке появилась длинная царапина. Иоганн пересчитал инструменты.

Сначала вокруг звучала чужая речь. На постоялых дворах приходилось объясняться жестами, показывать письмо Мюллера, искать человека, который понимал немецкий. Иногда находился такой же переселенец, ехавший в другую колонию, и тогда несколько дней они держались вместе.

Города сменялись дорогами, дороги — ночёвками. В одном дворе им дали чистое сено и горячую похлёбку. В другом хозяин запер колодец и потребовал деньги даже за воду. Несколько раз дождь загонял семью под телегу. Потом земля стала суше, леса отступили, расстояния между селениями выросли.

Дети перестали спрашивать, сколько осталось. Только Вильгельм иногда уточнял:

— Не завтра?

— Не завтра, — отвечал Иоганн.

Через неделю тот же вопрос прозвучал снова.

— Может, завтра, — сказал Иоганн.

Он сам не был уверен. Названия в письме совпадали с теми, что произносили на последнем постоялом дворе, но дорога разветвлялась, указателей не было. К вечеру они увидели первые дворы колонии. Дома стояли дальше друг от друга, чем в их деревне. За ними открывалась ровная земля, ещё бурая после зимы. Ветер шёл над ней без преграды.

Навстречу телеге вышел человек в выцветшей рубахе, высоких сапогах и коротком тёмном кафтане. Лицо его загорело почти до коричневого, борода поседела. Он остановился посреди дороги, прищурился и снял шапку.

Иоганн придержал кобылу.

Несколько мгновений они смотрели друг на друга.

— Мюллер? — спросил Иоганн.

Человек засмеялся.

— Неужели так изменился?

Голос был прежний. Иоганн спрыгнул с телеги. Они обнялись неловко, стукнувшись плечами, отступили и снова разглядывали друг друга.

— Я думал, ты будешь выше, — сказал Мюллер.

— За два года уменьшился?

— Здесь всё кажется ниже. Небо большое.

Эта фраза прозвучала как приготовленная заранее. Мюллер сам это услышал и смутился.

— Анна, — сказал он, подходя к телеге. — Дети... Господи, сколько же вас.

— Столько же, сколько было, когда ты уезжал, — ответила Анна.

— В письмах меньше.

Он пожал руки старшим, перепутал Генриха с Вильгельмом и долго извинялся. Дети молчали. Они столько времени представляли Мюллера, что настоящий человек казался не тем.

— Поедем, — сказал он наконец. — До темноты надо разместиться.

— Далеко? — спросила Анна.

— Нет. Тут рядом.

Мюллер пошёл впереди, придерживая рукой борт телеги, хотя помогать лошади на ровной дороге не требовалось. Он рассказывал, кто живёт в домах, показывал кузницу, колодец и маленькую кирху без колокольни. Иоганн слушал вполуха. Ему хотелось спросить о земле, но прежде надо было накормить детей и уложить их.

Остановились возле длинного низкого строения на краю двора. Одна половина служила складом. В другой когда-то жила семья батрака. Дверь висела криво, нижний угол волочился по земле. Под окном лежали сломанная бочка, обруч и куча старых досок.

Мюллер остановился.

— Вот здесь пока.

Анна посмотрела на строение, потом на него.

— Пока — это до завтра?

— Нет. Пока не найдём лучше.

— А то место, о котором ты писал?

— Земля есть. Завтра покажу. С двором не вышло: хозяин передумал сдавать весь дом. Но эта половина сухая. Печь работает. Крыша не течёт.

Мюллер говорил быстро, словно каждое новое достоинство должно было исправить увиденное прежде. Он толкнул дверь. Та упёрлась нижним краем в земляной пол. Пришлось приподнять её за ручку.

В комнате пахло пылью, мышами и старым зерном. У стены стояла печь, возле неё — лавка без одной ножки. На полу валялась солома. Окно было целым, но рама почернела от сырости. За тонкой перегородкой кто-то держал кур; слышалось недовольное кудахтанье.

Анна вошла и остановилась. В руке у неё был узел с бельём. Она медленно оглядела стены, земляной пол, перекошенную дверь. Потом повернулась к Иоганну.

За всю дорогу он видел её больной, испуганной, измученной. Такого выражения не видел ни разу. Будто силы, которыми она удерживала семью от самого дома, кончились именно здесь, в пустой комнате с чужой соломой.

— Анна... — начал Мюллер.

Она подняла руку.

— Печь работает?

— Работает. Я утром проверял.

— Вода где?

— Колодец через двор.

— Метла есть?

Мюллер оглянулся.

— Сейчас принесу.

Он вышел с таким облегчением, будто получил самое лёгкое поручение в жизни.

Иоганн молча откинул холст на телеге. Фридрих и Карл сняли первый сундук. Адольф достал инструменты. Генрих повёл Вильгельма за водой. Анна всё ещё стояла посреди комнаты. Потом положила узел на лавку, подняла с пола обломок доски и стала сгребать солому к двери.

— Подожди метлу, — сказал Иоганн.

— Пока он принесёт, мы уже будем спать на мышах.

Он снял со стены старый мешок и помог собрать мусор. Через несколько минут вернулся Мюллер с метлой, двумя вёдрами и женщиной, которую представил своей женой Эльзой. Эльза принесла хлеб, молоко и горшок ещё тёплой каши. Она обняла Анну, хотя они никогда не встречались, и сразу стала вытирать пол возле печи.

К вечеру помещение изменилось не сильно, но в нём уже можно было находиться. Солому вынесли, печь растопили, перекошенную лавку подперли поленом. На земляной пол постелили два полотнища. Сундуки поставили вдоль стены. Дверь закрывалась только тогда, когда Карл приподнимал её, а Фридрих задвигал деревянную щеколду.

Ели из одной большой миски. Каша была жидкой, хлеб кислым, молоко пахло дымом. Никто не жаловался. Вильгельм заснул, не дожевав корку, Генрих устроился у сундука и положил голову на свёрнутую куртку. Карл ещё пытался расспрашивать Мюллера о колонии, но глаза у него закрывались.

— Утром покажу землю, — сказал Мюллер Иоганну. — Есть два участка. Один ближе к воде, но низкий. Другой дальше, зато суше.

— Дом там можно поставить?

— Можно. Только лес вести издалека.

— А с этим помещением?

Мюллер посмотрел на Анну.

— До лета хозяин разрешил. Может, дольше. Плату возьмёт небольшую.

Анна не подняла головы. Она складывала остатки хлеба в полотенце.

Эльза позвала мужа домой. Они ушли, пообещав прийти утром. Дверь снова пришлось приподнимать. Когда она закрылась, семья осталась одна.

Ветер проходил через щель у порога. За перегородкой возились куры. Печь потрескивала, но тепла ещё не набрала.

— Мама, это наш дом? — сонно спросил Вильгельм.

Анна накрыла его тулупом.

— Сегодня — наш.

— А завтра?

— Завтра посмотрим.

Иоганн вышел наружу. Ночь была ясная и холодная. Двор лежал в тени, за последними строениями начиналась степь. В темноте она не казалась ни богатой, ни бедной — просто уходила дальше, чем мог видеть глаз. Ветер принёс запах сырой земли и далёкого дыма.

Дверь за спиной заскребла по полу. Анна вышла, придерживая её обеими руками, и прислонилась к стене.

Некоторое время они молчали.

— Жалеешь? — спросил Иоганн.

— Сегодня — да. Завтра посмотрим.

Он кивнул.

Утром Иоганн проснулся от стука. Сначала решил, что кто-то колет дрова во дворе. Потом услышал скрежет двери и поднялся.

Адольф сидел на корточках у порога. Рядом лежал дедовский топорик. Мальчик подтёсывал нижний край двери, снимая короткую сухую стружку.

— Разбудишь всех, — сказал Иоганн.

— Она иначе не закрывается.

Иоганн попробовал приподнять дверь. Верхняя петля тоже разболталась.

— Снизу много не снимай. Перекос сильнее станет.

Он достал из свёртка второй инструмент и опустился рядом с сыном.

Глава третья

Поволжье. Лето 1871 года.

Казённая телега появилась у двора старосты около полудня, когда на дороге обычно встречались только телеги с хлебом да ребятишки, посланные за водой.

Солнце стояло высоко. Над полями дрожал горячий воздух, жёсткая стерня колола ноги сквозь штаны, а пыль въедалась в мокрые от пота воротники. Иоганн с сыновьями работал с рассвета. До обеда оставалось сжать ещё две полосы, и он уже прикидывал, успеют ли сложить снопы до вечерней росы, когда со стороны деревни донёсся крик.

По меже бежал Павел Крюгер. Бежал неловко, придерживая одной рукой шляпу, другой размахивая над головой.

— К старосте! — выкрикнул он ещё издали. — Из уезда приехали!

Карл выпрямился первым. Провёл рукавом по лицу и оставил на щеке тёмную полосу.

— Ну вот. Дождались.

Фридрих воткнул серп в сноп.

— Чего дождались, он сказал?

— Будет там кричать на всю деревню, если знает.

Павел добежал до них, остановился и несколько раз безуспешно попытался вдохнуть.

— Бумагу привезли, — выговорил он наконец. — Староста велел всем хозяевам собраться. Сейчас читать будут.

— Какую бумагу?

Павел пожал плечами. Вид у него был обиженный, словно он добросовестно принёс весть, а от него требовали ещё и понимать её.

Иоганн снял шляпу, вытряхнул из неё соломенную труху и посмотрел на небо. Ни одного облака. Оставлять снопы на поле было безопасно, но всё равно противно: начатая работа должна быть закончена.

— Серпы соберите, — сказал он. — Вернёмся после.

— После чего? — спросил Карл.

Иоганн надел шляпу.

— После бумаги.

На дороге к ним присоединились соседи. Кто-то шёл прямо с поля, кто-то успел забежать домой и сменить мокрую рубаху. Старик Вагнер торопился, опираясь на палку, и сердился на внука, который всё время хватал его под локоть.

У старостина дома уже стояла казённая телега. Лошадь отгоняла хвостом мух. Возница сидел в тени, положив картуз на колено, и с таким равнодушием жевал хлеб, будто привёз не распоряжение, а два мешка соли.

Сам чиновник расположился возле крыльца. Молодой, узкоплечий, в застёгнутом сюртуке, хотя жара давно позволяла простить человеку любую небрежность. Рядом стоял староста с красным от солнца лицом. Он несколько раз пересчитал собравшихся, потом махнул рукой тем, кто продолжал переговариваться.

— Тише. Слушать приехали.

Чиновник достал из папки сложенные листы. Бумага на сгибах была совершенно белой — видно, открывали её впервые. Он расправил лист, прижал угол большим пальцем и начал читать.

Голос у него оказался негромким, но привычным к казённым словам. Он не запинался на длинных названиях учреждений, не выделял важных мест и не смотрел на людей, пока не дошёл до конца абзаца.

Говорилось об изменении положения колонистов. О передаче колоний в обычное губернское управление. О том, что поселяне должны впредь исполнять общие земские и государственные повинности. Прежние особые правила прекращали действие; порядок перехода надлежало объявлять по мере поступления дальнейших распоряжений.

Иоганн слушал, сложив руки на груди. Возле него Фридрих шевелил губами, стараясь удержать каждое слово. Карл сперва смотрел на чиновника, потом отвернулся к дороге. Адольф стоял чуть сзади, и лица его отец не видел.

Когда чтение закончилось, несколько мгновений никто не заговорил. Из конюшни донёсся стук копыта. Возница отломил ещё кусок хлеба.

Первым выступил Вагнер.

— А освобождение от военной службы?

Он спросил громко, хотя стоял ближе всех. Внук снова потянулся поддержать его и получил сердитый толчок локтем.

Чиновник сложил верхний лист к нижнему.

— О воинской повинности в присланном распоряжении отдельно не сказано.

— Так остаётся она или нет?

— Я прочёл всё, что мне предписано объявить.

По толпе прошёл гул.

— Если повинности теперь общие, значит, и эта будет общая, — сказал кто-то.

— Закон ещё не принят.

— Сегодня не принят, завтра примут.

— Нам при переселении обещали.

Чиновник поднял ладонь, но тише не стало. Крюгер протиснулся вперёд.

— У нас свидетельства есть. Печатные. Там всё записано.

— Бумаги берегите, — ответил чиновник. — Если последуют разъяснения, староста получит их обычным порядком.

— А пока что делать?

— Исполнять то, что объявлено.

— Что именно исполнять, если вы сами не можете сказать?

Староста дёрнул Крюгера за рукав.

— Дай человеку договорить.

— Он уже договорил.

Чиновник действительно больше ничего не добавил. Сложил листы, постучал ими по ладони, выравнивая края, и убрал в папку. На его пальце блеснуло тонкое кольцо, возле ногтя темнело чернильное пятно. Иоганн почему-то запомнил именно его.

Староста предложил чиновнику зайти в дом. Тот отказался, сказал, что должен побывать ещё в двух колониях, и направился к телеге. Люди расступились, но расходиться не стали.

Возница доел хлеб, надел картуз и взял вожжи. Колёса тронулись. Пыль поднялась сразу, закрыла телегу до половины и потянулась за ней по дороге. Старик Вагнер смотрел вслед, пока лошадь не скрылась за поворотом.

— Отдельно не сказано, — повторил он. — Очень удобно.

Крюгер принялся доказывать, что нужно немедленно ехать в Саратов. Леман требовал сначала списаться с соседними колониями. Кто-то предлагал послать человека в Петербург, и его сразу спросили, на чьи деньги тот человек поедет. Заговорили все одновременно. Несколько женщин подошли к изгороди, но в спор не вмешивались.

Иоганн дождался, пока староста объявит собрание на воскресенье.

— Принесите старые бумаги, у кого сохранились, — сказал тот. — Посмотрим, что можно приложить к прошению.

— Всё приложить, — крикнул Крюгер.

— Сначала прочитаем.

— Читать надо было двадцать лет назад.

— Мы и читали двадцать лет назад. Теперь ты домой иди и отыщи, что тогда читал.

Кто-то засмеялся. Крюгер хотел ответить, но староста уже повернулся к другому.

Иоганн тронул Адольфа за плечо.

— Пойдём. Снопы сами себя не сложат.

Карл нагнал их на дороге.

— И всё? Вернёмся в поле?

— А куда ты хочешь вернуться?

— К старосте. Надо решить, что отвечать.

— В воскресенье решим.

— К воскресенью бумага другой не станет.

— Хлеб тоже ждать не станет.

Карл недовольно ударил ладонью по бедру, но свернул вместе со всеми к полю.

Работали до темноты. После объявления чиновника серпы шли по стеблям так же, как утром. Снопы вязали так же туго. Только разговор всё время начинался заново.

Карл повторял слова чиновника и каждый раз находил в них новый дурной смысл. Фридрих поправлял его: этого тот не говорил, то было сказано иначе. Адольф молчал. Один раз, распрямляя спину, он посмотрел в сторону дороги. Казённая телега давно проехала, но над дальними кустами ещё держалась пыль.

Иоганн заметил взгляд сына и ничего не сказал. Он поднял с земли рассыпавшийся сноп и перевязал его заново.

Домой вернулись, когда двор уже лежал в тени. Анна сидела под навесом и перебирала пшеницу. Решето покачивалось на коленях, зёрна сухо шуршали по дереву. Услышав калитку, она подняла голову.

— Поздно.

— Задержали, — ответил Иоганн.

Анна поставила решето на землю. На Карла она посмотрела всего секунду, потом снова на мужа.

— Что привезли?

Иоганн снял шляпу. Поля шляпы посерели от пыли, внутренняя лента промокла насквозь.

— Новые правила.

— Какие?

Он опустился на лавку и стал стягивать сапог. Земля набилась внутрь, мелкие сухие комочки посыпались на доски.

— Колонии теперь будут как остальные селения. Под общим управлением. Повинности тоже общие.

Анна подождала.

— А служба?

— Про неё отдельно не сказали.

— Значит, скоро скажут.

Карл остановился у бочки.

— Я то же самое говорю.

Анна взяла ковш, зачерпнула воды и протянула ему.