Куст белого пиона у калитки

© Валерий Коновалов, 2022

ISBN 978-5-0056-0040-0

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Светлая печаль

Зимой позвонил председатель и сообщил: соседей на Лесной посетили «гости». На нашем участке следов не видно, но окно на втором этаже открыто. Скорее всего, от ветра. Мы с женой решили не гадать напрасно, а съездить и убедиться, все ли в порядке.

Выехал я в субботу затемно, но в Балашихе все равно пришлось постоять. Летом часы «пик» здесь плавно переходят из утреннего состояния в вечернее, и потому, оставив за собой этот участок Горьковской трассы, я испытал чувство удовлетворения. Ещё подумал: «Всегда бы так». Мечтать не вредно, когда едешь зимним утром по свободной дороге на хорошей скорости, ещё не уставший и бодрый, а по сторонам – стоящие стеной многолетние сосны и ели, перемежающиеся группами берёз, похожих на пасхальные свечи, заснеженные поля, уходящие к горизонту, населенные пункты со знакомыми вывесками «Мы открылись!», «Помпончики», деревеньки с их незатейливыми избами, каждая из которых, впрочем, имеет на окнах наличники, не встречающиеся дважды, сколь ни сравнивай.

Особое волнение ты испытываешь, когда приезжаешь на летнюю дачу зимой: всё странно ново, чисто, будто вымыто; скромные домики стоят как игрушечные, на твоей улице ни следа, кроме редких ниточек с нанизанными на них бусинками от коротко пробежавшей полевой мыши или иного мелкого зверья. Увязая по колено в снегу, добираешься до места. Калитка не открывается, и предусмотрительно взятая автомобильная лопата оказывается как нельзя кстати. Высокий можжевельник у входа в дом под тяжестью снега стоит горбатым великаном. Трясу его, но он выпрямляется лишь наполовину: отвык. Поднимаюсь по занесенным снегом ступенькам на крыльцо. Дверь открывается не сразу: перекосило, так как почва здесь «играет» – глинистая. На веранде с двойными окнами, вставленными в этом году, ждёт неприятный сюрприз – здесь ощутимо холоднее, чем на улице. Это особенность утепленных строений: когда температура снаружи меняется, они, как термос, ещё какое-то время держат тепло или холод. Электричество, слава богу, работает, но быстро прогреть таким образом помещение зимой нереально. Буржуйка же – штука моментальная, главное – растопить её, сырую и холодную. Поэтому, хотя печь заправлена была ещё с осени, пришлось попотеть, прежде чем в трубе не послышался веселый гул. Теперь уже от тебя ничего не зависит, остается лишь поддерживать огонь и ждать. Можно вернуться к машине – забрать вещи, продукты и воду. Совершив две ходки, я включил электрический чайник и стал выкладывать из пакета на стол то, что положила жена. Чай – хорошо, но все-таки без горячего еда на холоде не имеет уже той прелести, и потому я не поленился поставить на плиту сковородку, разбить в кипящее сливочное масло два яйца и положить туда тонко нарезанные ломтики докторской колбасы и хлеба. Так когда-то делал мой отец. Конечно, сейчас уже не было того ощущения полноты жизни, как в детстве, но нынешняя трапеза имела и своё преимущество: прежде чем достать из сковороды пропитанный маслом, покрывшийся золотистой корочкой ломоть хлеба и положить его в рот, я выпил стопку вишнёвки, заготовленной ещё с осени. Нет, как ни крути, но с зимней дороги, когда холод ещё не проник сквозь теплую одежду, пятьдесят граммов ядрёной настоечки делают жизнь куда как заманчивее. И уже бодро обходишь комнаты, с удовольствием прислушиваясь к потрескиванию и пощёлкиванию березовых дров в печи, жаждешь общения и начинаешь разговаривать сам с собой: «Так-с, сейчас печечка раскочегарится, включим обогреватели – и заживём на славу, ведь так, а? Правильно говорю? А то!.. Ну что, братцы (открываешь дверцы навесных кухонных шкафов), как вы в этом году? Небось, наложили, как всегда, засранцы?» Это о мышах и продуктах их жизнедеятельности. Наконец, разгоряченный настойкой и успокоенный видом работающей печи, ты, вспомнив об утоптанной тропинке на улице Рябиновая, проверив заслонки и убедившись, что дверца плотно закрыта, выходишь из дома…

Тропинка на Рябиновой заканчивалась у двухэтажной, ничем не примечательной дачи и уходила через калитку на участок, испещрённый собачьими следами. Крупный белый симпатичный пёс, выбежавший невесть откуда, залился громким, но совершенно незлым лаем. Отработав положенное, он, наверное уже привыкший к неожиданным посетителям, вылез через дыру в заборе на улицу и дружелюбно завилял хвостом. На его лай из дальнего, одноэтажного строения, очевидно бани, вышел хозяин, вид которого свидетельствовал о его пристрастии к напитку. Одет он был, как и всякий деревенский житель, не придающий серьёзного значения внешности, в старый, кое-где распустившийся свитер, мешковатые теплые штаны и матерчатую обувь на резиновой подошве, которая именуется в народе фразой «прощай, молодость». Добродушное лицо его сначала показалось мне непривычно свежим для столичного жителя – розовым и без морщин, но вскоре я понял, что это происходило от опухлости, которой отличаются серьёзно пьющие. К тому же выдавали и мешки под глазами. Обычно возраст людей, подверженных слабости, нелегко определить сразу, но, думаю, пятидесяти ему ещё не было. Выглядел он хоть и потрёпанно, но довольно бодро. На прошлогоднем, июньском, собрании членов товарищества решено было пойти по должникам, самым злостным из которых был Герман (так звали мужчину), задолжавший Обществу астрономическую сумму, основной частью которой были неплатежи за пользование электричеством. В состав комиссии был включён и я. Вид участка, противоречащий репутации неплательщика, несколько удивил меня. Фруктовые деревья были аккуратно побелены, тротуарные плиты дорожек очищены от лезущей травы, газон – в идеальном состоянии, ступеньки лестницы, ведущей на крыльцо, подметены, опрятно выглядело и само крыльцо. Несмотря на боевой настрой, женщины обратили внимание на роскошный куст белого пиона у самого входа, любовно огороженный самодельной декоративной изгородью и, видимо, пользующийся особой заботой хозяина. Герман встретил нас такой детской, обезоруживающей улыбкой, что мне в какую-то минуту стало стыдно за наш визит. В подобных ситуациях мужики типа меня прячутся за женщинами, и именно женщины в категоричной форме высказали должнику все, что наболело. Тот смутился, и я вынужден был отметить искренность его смущения, что обычно несвойственно закоренелым пьяницам, раскаяние которых носит больше театральный характер.

Кажется, узнав меня, он чрезвычайно обрадовался. Так бывает с едва знакомыми людьми, неожиданно встретившимися при необычных обстоятельствах.

– Заходи! – гостеприимно и решительно предложил он.

Я принял предложение без колебаний и тут же полюбопытствовал:

– И давно ты здесь живёшь?

Он неожиданно странно посмотрел на меня. Две вертикальные морщины образовались у него между бровями, и мне показалось, что в самой глубине его ставших вдруг серьёзными глаз тлеет уголёк тоски такой силы, что мне стало не по себе. Это было похоже на наваждение, но уже через мгновение Герман улыбался своей обычной, доброй и немного хитроватой улыбкой.

– Приехал на три дня в апреле и вот – до сих пор не могу уехать.

Он говорил об этом почти с гордостью и в то же время как бы смеясь над собой. В жилище его была кровать, два стула и небольшой стол. В углу стоял книжный шкаф, забитый книгами, которые, наверное, никто не читал, так как верх их был покрыт пылью. На полу лежал ковёр, от которого пахло пеплом и псиной. Было темно, тесно, главное же – холодно.

– Ночью не замерзаешь тут?

– А «доброе тепло» зачем?

Герман, хвастаясь, приподнял матрас, и сквозь решетку кровати я увидел светло-коричневое полотно электрического обогревателя.

– Накрываюсь одеялом и сплю. Бывает так, что жарко становится – приходится шапку снимать.

Я хотел было сказать, что такой обогрев, вероятно, обходится в копеечку, но, вовремя вспомнив цель нашего летнего визита к нему, промолчал. Вот, оказывается, куда уходят народные денежки.

– По такому случаю есть смысл на автозаправку сходить, – поторопился предложить хозяин, весело и выразительно глядя мне в глаза. – Я там прекрасную точку знаю. Продукт – чистейший. А не то – так у меня в холодильнике стоит. Местного разлива, но проверенный не раз.

У меня было то настроение, когда подобные предложения не отвергаются, но испытывать прочность своего здоровья местной косорыловкой я не рискнул и потому сказал, что дома у меня есть всё необходимое. Таким образом, через полчаса мы уже сидели за столом и пили из стопок, которые Герман достал, очевидно, для меня. Видя, что я не курю, он вышел на улицу, а я последовал за ним, не желая пропустить остаток светового дня и спеша порадоваться ощущению чистоты, свежести и белому снегу, так несвойственному городскому пейзажу.

– Хорошо здесь! – признался я Герману с чувством, подогретым выпитой наливкой.

– Ещё бы, – ответил он и по-детски искренне предложил: – А ты переселяйся.

– Одному – не скучно здесь? – в свою очередь спросил я.

Опять что-то мелькнуло в его глазах, но он отвечал с тою же доброй и хитроватой улыбкой:

– Зачем один? В «Урожае» – адвокат. Вчера отдыхали. В «Теплотехнике» – биолог, профессор, До тебя был. Вечером Джеку костей принесёт. Адмирал из «Сайгона» посещает, и довольно регулярно. Молодежь не забывает.

Список столь блестящих знакомых Германа не удивил меня: в этой среде человек, работавший когда-то в суде курьером, а уж тем более судебным приставом, именуется не иначе как прокурором. «Адвокат»… хм… Я ещё раз окинул взглядом жилище Германа, вспомнил хлипкое деревянное строение в виде скворечника в углу участка, за старой яблоней. Представить себе нашего юриста Володю Трофимова, сидящим там с голой задницей зимой, мне не позволяла даже самая смелая фантазия. Не менее экзотично смотрелся бы и профессор Котляр, собирающий по столовым кости для приблудной псины. Но кто же такой сам Герман? Взгляд его порой смущал меня какой-то скрытой тайной. Или это только моё воображение, ни на чем не основанное? С одной стороны, он, как и все, подверженные слабости, был весел, иногда даже восторжен, витиеват в речах, но бывали мгновения, когда вот так смотрел мне прямо в глаза, будто рентгеном просвечивал. И тогда в самой глубине его глаз была такая тоска, что – ух! Настоящая, пробирающая до дрожи. Вспомнил, кстати, что на полу, под кроватью, когда он демонстрировал мне «доброе тепло», лежал раскрытый томик Чехова огоньковского издания. Любопытство моё было велико, и я продолжал задавать вопросы в том же фамильярном тоне:

– Герман, а на что ты живёшь, чем питаешься?

Он нисколько не смутился. Ему моё удивление показалось даже забавным.

– А это бестактный вопрос, уважаемый посетитель. Но отвечу: беру в банке, наличными. Разумеется не в стеклянной. Сегодня, например, сходил и снял, чтобы понедельника не ждать. Может, кушать хочешь… поесть? Холодильник полный.

«В банке», – про себя усмехнулся я. Ещё бы сказал, акциями Газпрома владеет.

– Дивиденды получаю, – будто читая мои мысли, сказал Герман. – Одно неудобство, что ежеквартально. Приходится занимать, а я этого не люблю.

Он был немного возбуждён после выпитого, но отнюдь не пьян (обычно пьяницы хмелеют быстро) и потому заметил моё смущение, вызванное недоверием.

– Суммы, правда, не столь существенные, чтобы тут народ с утра толпился, но свободному человеку ведь лишнего не надо, согласись: собаку накормить, самому поесть, с товарищем встретиться. Ещё – зачем?

Вот: и опять в его взгляде почудилось что-то. Он посмотрел на бутылку, в которой оставалась ещё половина, пригладил руками взъерошенные, местами слежавшиеся вьющиеся волосы и неожиданно предложил:

– А хотите, я расскажу вам, как говорят беллетристы, свою историю?

В доказательство серьезности своего намерения он перешёл на Вы. Я колебался: пьяные разговоры могут длиться бесконечно и прекращаются лишь тогда, когда заканчивается спиртное, – но ответить отказом постеснялся: ведь сам напросился. Герман кивнул в сторону настойки, намекая на то, с чего полагается начинать любое серьезное дело.

«История», которую он рассказал, произвела на меня грустное впечатление: да, мы догадываемся, что рядом с нами живут люди необычной судьбы. Знать об этом – значит уже не быть столь счастливо покойным, но и забыть – справедливо ли? Может ли человек жить, отгородившись от всего «мешающего», не имеющего отношения лично к нему?.. У многих получается… Но вот эта история.

– С моей будущей женой мы стали встречаться ещё на втором курсе, – начал Герман. – Вместе играли в студенческом театре. В МАИ, знаете, очень хороший ДК, и руководитель у нас была – профессионал. Там и познакомились. Ну вот, устроиться по специальности мне было нетрудно, так как тесть был чином в Жуковском, но я, как и многие тогда, поддался соблазну стать капиталистом и в одночасье обогатиться. Молодой задор присутствовал. Сначала, конечно, хотели сварганить что-нибудь из области высоких технологий, но недолго амбиции боролись с соблазном, и мы встали на веками проторенную дорогу купли-продажи. Утешение, что мы продавали средства мобильной связи, а не лифчики, было условным, так как в любом случае речь шла о реализации не созданного тобой продукта. Коротко: дела у нас после адаптационного периода пошли. Денег дал тесть, со своей стороны я ещё и квартиру заложил, товарищ в общее дело внёс интеллектуальную собственность в виде своих мозгов. Иных возможностей у него не было. Мой имущественный вклад даже на распределении предполагаемой прибыли не отразился: всё было на паритетных началах, по-товарищески. В первую очередь было решено вернуть из залога квартиру, потом рассчитаться с тестем. Риск был, многие на этом прогорали, но у нас получилось. Не в малой степени благодаря инициативе товарища, чувствовавшего себя неловко из-за того, что из нас двоих материально рисковал только я. Продажи пошли – мы сняли офис для администрации, которая ранее состояла из тех же сотрудников – меня, моего товарища и моей супруги, доля которой в деле была оговорена при получении кредита от тестя. Стали нанимать персонаж, легализовали бухгалтерскую отчётность. Друг продолжал фонтанировать идеями – мы расширились, и скоро продажа самих мобильников у нас стала не единственной статьей дохода, хотя мы и это направление развивали, справедливо полагая, что нельзя отказываться от синицы в руках. С тестем мы рассчитались, квартиру из залога выкупили и свободные средства стали вкладывать в ПИФы, и даже сами пробовали играть на бирже. Всё складывалось удачно, и пятнадцать лет прошли, как мгновение. Нет, жизнь бурлила, ни одного дня не проходило в скуке, ни один день не был похож на предыдущий. И всё же эти годы были будто из жизни вычеркнуты. Разумеется, это взгляд из сегодня – тогда не было времени для «философии», которая и в голову не могла прийти человеку, твёрдо стоявшему на ногах. Да, для кого-то это была эпоха надежд, взлётов, для кого – разочарований и даже трагедий. Ну вот, а прекратилось все это безумие (повторяю: я сейчас это безумием называю) тем, что в одно прекрасное утро жена позвонила от родителей и сказала, что уходит от меня.

Герман выдержал небольшую паузу и, усмехнувшись, спросил:

– А теперь догадайтесь – к кому?

– Да-да, – кивнул он, как бы соглашаясь, в то время как я ни слова не произнёс, – именно! К моему партнёру по бизнесу, ближайшему другу…

Поворот был неожиданным, и, хотя на лице Германа не было заметно какого-либо серьезного чувства, кроме обычного возбуждения рассказчика, подогретого вином, я мог вполне представить себе состояние человека, оказавшегося в его положении: жена ушла к другу, которому доверял, – двойное предательство.

Воцарившееся молчание Герман заполнил манипуляциями с бутылкой. На этот раз выпили вместе, и я – уже с большим настроением.

– Сейчас мне несложно описать то, что я пережил, потому как дело давнее, скажу только, что удар был внушительный и скрывать последствия случившегося от сотрудников стоило мне серьёзных и мучительных усилий. С другой же стороны – дело, требовавшее постоянного внимания, не давало возможности раскиснуть окончательно.

Не буду отвергать, что с женой у нас ранее были размолвки, ссоры, и подчас серьезные, что не редкость в молодых семьях, она уезжала, забирая с собой ребенка, к родителям, возвращалась. Но я никак не мог предположить, что это может привести к таким последствиям. Наверное, я был слеп, думал больше о себе, не дорожил нашими отношениями, даже в мыслях не допускал такого исхода. Потом, анализируя, я стал вспоминать, что, жалея ее, предлагал оставить работу в фирме, заняться ребенком, но она решительно отказывалась быть «заточенной в четырех стенах»… Кстати, наши ссоры привели к тому, что у меня и с тестем испортились отношения. Он прямо не высказывался, но от дочери его мне приходилось выслушивать упрёки по поводу выданного кредита. Я говорил, что дела у нас пошли благополучно, Но не сразу, и поначалу тестю пришлось понервничать: тот ли я человек, за кого он дочь отдал? Я понимаю его: ладно, если муж жены у него на шее сидит, и совсем иное дело, если зять с ничем не обоснованной тягой кредиты берёт со всех сторон. Он и денег-то мне дал из боязни, что я в долги залезу. Знаете, как бывает у некоторых: берут очередной кредит, чтобы расплатиться за предыдущий.

Герман наполнил свою стопку и продолжил:

– Надо сказать… если честно.. Свой долг я ему так и не отдал, как-то не пришлось…

Что-то вроде смущения появилось на его лице: очевидно, он вспомнил, что задолжал садовому товариществу, справедливо полагая, что долг другу или кредитной организации – это одно, а долг родителям – совсем иное.

– Эти деньги все равно на жену и ребенка ушли. Сам я могу жить достаточно скромно, в отношении одежды непривередлив. Машину, конечно, пришлось купить – и такую, чтобы не было стыдно перед клиентами, да и то больше по настоянию жены. Она в основном и пользовалась этой машиной, пока я ей не купил уже свою.

– Кстати, – сказал Герман, заметив мой сочувственный взгляд, – только не подумайте, всегда желанный гость, что это и есть та история, ради которой я позволил себе завладеть вашим драгоценным вниманием.

Верно, вино подействовало на него, потому что в его речи появились обороты, свойственные людям с «прошлым». Чтобы потешить самолюбие и вызвать к себе интерес, они нередко обнаруживают склонность к «литературщине». Сосед мой также не удержался от соблазна.

– Не раскрываю всю подноготную и пропускаю психологию, связанную с пошлейшим событием в жизни мужчины – наставлением рогов, не взываю и к сочувствию, рассказывая о «страданиях», которые, разумеется, имели место. Все это уже предмет глубокой древности. И, кстати, чтобы не мучить вас напрасно загадками, скажу, что супруга моя, с коей я в разводе, навещает меня регулярно и, можно сказать, поддерживает материально. Только отмечу как факт: страдал и не спал ночами. Вино не помогало, и приходилось прибегать к снотворному. Рассудите сами: иначе нельзя было исполнять обязанности руководителя организации, насчитывающей к тому времени уже более двухсот офисных служащих, не считая тех, кто не числился в штатном расписании.

На работе я теперь засиживался допоздна. Мне и раньше покойнее работалось, когда все уходили, а уж теперь и тем более возвращаться домой было противно. Работал, пока это не становилось уже неприличным: ведь все – от офисных работников до охраны – понимали причину такого самоотверженного труда. Партнёр мой по тем же основаниям сидел в одном из структурных подразделений и в головном офисе появлялся лишь в случае крайней необходимости. Мы общались нарочито «по-деловому». Я даже сам иногда звонил ему по какой-нибудь надуманной причине, будто ничего не произошло. Это не выглядело секретом, но полностью управлять собой я, конечно, не мог: вёл себя так, как многие мужики в моем положении. Товарищ принимал участие в этой неудобной для каждого из нас игре. А что нам было делать? Делить бизнес и расходиться? Раздел бизнеса – операция непростая, требующая трезвого подхода, причина же раздела – психологически крайне неудобная.

В таком кошмаре прошёл месяц. Не знаю, как я выдержал. Спасало меня пресловутое мужское самолюбие, не позволявшее раскисать, и работа, требовавшая постоянной отдачи. Так вот, еду я как-то вечером с работы (часов девять было уже) – и на троллейбусной остановке, в девушке, стоявшей со множеством пакетов из сетевого магазина, практикующего доступные цены, узнаю нашу сотрудницу – Варю Орлову. Кажется, из отдела бухгалтерии. Те, кто работает с клиентами, чаще попадаются на глаза начальству, а отдел бухгалтерии – это такое, знаете, особенное место, куда вход праздным людям заказан. Там, не на глазах у любопытствующих, в тиши, совершаются операции, истинный смысл которых известен лишь директору и главбуху. Сидеть, правда, в случае чего полагается лишь директору.

Герман пошутил скорее по традиции, мимоходом.

– На остановке – никого более: видимо, троллейбус недавно ушёл. Я непроизвольно притормозил: среагировал на знакомую женщину, оказавшуюся в затруднительном положении. Она не обратила внимание на остановившую машину. Может, просто не подумала, что это к ней имеет отношение, а может, намеренно: мало ли кто предлагает свои услуги девушкам таким образом. Внедорожник у меня был для того времени культовый. Я поморгал ей фарами, стекло опустил пассажирское. Она взглянула рассеянно и равнодушно отвернулась. Но почти сразу опять в мою сторону посмотрела:

– Герман Львович, извините, не узнала! Добрый вечер.

– Добрый вечер. Далеко вам, Варвара? – спрашиваю. – Садитесь – подвезу.

Было видно, что она колебалась:

– Что вы, спасибо, скоро троллейбус подойдёт. Спасибо.

Отвечала неискренне, что в голову придёт, из ложной скромности. Меня это рассердило, и я сказал нетерпеливым, чуть ли не начальническим тоном:

– Ну что вы миндальничаете! Садитесь, раз предлагают.

– А вам по пути? – спросила она, все еще сопротивляясь.

– По пути, по пути, – говорю, выходя из машины, и помогаю ей положить пакеты в багажник.

В дороге она чувствовала себя неловко: наверняка знала мою историю, и это не располагало к разговору без риска коснуться больного места и уж тем более к праздному любопытству. Я оценил её чувство такта, но и не помогал выйти из неудобного положения. Спросил, где живёт, как часто покупает продукты в сетевых магазинах, существенна ли выгода, учитывая дорожные неудобства. Она просто отвечала, хорошо понимая, что ответы меня не интересуют. Интересное, знаете, явление с точки зрения психологии: беседуешь с человеком и в общем-то не интересуешься им, потому что своим поглощён. И, на первый взгляд, можно предположить, что беседа тяготит тебя, отвлекает от собственных переживаний, и в то же время боишься остаться один на один с собой. Нет, осознаешь вдруг с удивлением для себя, уж лучше с людьми быть, но только не в одиночестве…

Герман остановился.

– Хм… Впрочем, это я всё тогда так думал, – поспешил предупредить он, очевидно, понимая, что это утверждение противоречит образу жизни, который он ведёт. – Постараюсь объясниться. Но только всё по порядку, извините.

Он закурил, не спрашивая разрешения. Я уже не обращал на это внимание.

– Когда мы подъехали к её дому, я вышел и поднялся с нею до квартиры. Машинально это сделал, без всякой посторонней мысли, как уступаю место женщине в общественном транспорте или у двери пропускаю её вперед. Во-первых, потому что так воспитан, а во-вторых, потому что, повторяю, был более занят своими мыслями и не имел никакого желания вдаваться в рассуждения, прилично ли это, ставлю я себя и Варвару в двойственное положение или нет. А она, видя уверенность, с которой я взял все пакеты и направился к подъезду, уже и не противоречила.

Это был последний этаж хрущёвской пятиэтажки, так что помощь моя оказалась очень кстати. Не простился я с Варварой перед дверью не из любопытства, а опять же – потому что не до этого мне тогда было, и она это понимала. Нам открыла женщина средних лет, но выглядевшая старше, невысокая, такая же худенькая и поджарая и, видимо, очень уставшая, о чем свидетельствовали темные круги под глазами. Сами глаза были живые и ясные, а прямая осанка придавали ей бодрый вид.

– Варенька! А мы тебя ждём – беспокоимся! – радостно, что противоречило её словам о беспокойстве, воскликнула она и позвала так же громко: – Матвей, сестричка наша любимая пришла – скорей иди встречай!

Из дальней комнаты вышел молодой человек лет пятнадцати, полный, с плоским лицом, которое, несмотря на неглубоко посаженные глаза, несколько укороченный и приплюснутый нос, что характерно для «солнечного ребенка», выдавало его родство с Варварой. Наверное, младший брат, подумал я.

– Мм!… Варя!.. – радостно почти крикнул он.