- -
- 100%
- +
Глава 1
Январь 1881 года. Ахалтекинский оазис, крепость Геок-Тепе.
В 11 часов 20 минут утра мир перестал существовать. Вместо него остался только грохот. Он был такой плотный, что у капитана Родиона Воронецкого из ушей потекла кровь.
Три недели саперы вгрызались в окаменевшую туркменскую глину, делая подкоп под восточную стену цитадели Денгиль-Тепе. И теперь полторы сотни пудов пороха сработали разом. Земля под ногами вздыбилась, словно живой, разъяренный зверь. Сорок саженей вековой, высушенной солнцем глины вместе с пушками, зубцами и людьми, которые составляли крепостной вал, медленно, как в кошмарном сне, поднялись в небо, расцвели багрово-черным пламенем и рухнули обратно, превратившись в гигантский, удушливый столб лёссовой пыли.
– А-а-а-а-а! – этот крик не принадлежал человеку, это выл сам Ширванский полк, тысяча глоток, ослепших и оглохших от взрыва.
– Вперед! В брешь! Матушку вашу... Вперед! – сиплый, сорванный крик полковника Куропаткина утонул в общем реве.
Воронецкий упал на четвереньки, хватая ртом воздух, который превратился в жидкую грязь из пороховой гари и извести. В горле драло так, словно туда плеснули кислоты. Он сильно тряхнул головой, размазывая по лицу пот пополам с серой пылью, и бешено рванул из кобуры тяжелый «Смит-Вессон». Пальцы скользили по рукояти. Ладони были мокрыми от пота и чужой крови, прилетевшей откуда-то сверху вместе с комьями земли.
Из траншей, шатаясь, спотыкаясь о трупы своих и чужих, лавиной повалила русская пехота. Серая масса шинелей со штыками наперевес ринулась прямо в клубящийся, колыхающийся ад пролома.
Навстречу им из оседавшей пыли, прямо по дымящимся обломкам, катилась лавина текинцев. Чёрные бараньи папахи, безумные, налитые кровью глаза, оскаленные зубы и кривые, хищно поблескивающие клычи. Они не защищались, а шли умирать и забирать с собой как можно больше врагов.
Две волны столкнулись со страшным, хрустящим звуком. Это не был цивилизованный бой. Это была бойня. В первые же секунды пороховой дым смешался с запахом распоротых животов, конского пота и парнόго человеческого мяса. Воздух заполнился диким, утробным воем, лязгом штыков о сабли и тупыми, костедробильными ударами прикладов в лица. Смерть здесь собирала жатву ежесекундно. Воронецкий видел, как ширванцу наискось срезало полчерепа ударом тяжёлой текинской шашки, а в следующую секунду этот же текинец рухнул, пригвождённый к земле тремя штыками.
Воронецкий не бежал в общей массе. Пока пехота перемалывала завалы, Родион с пятью казаками, прижимаясь к полуразрушенным глинобитным стенам, прорывался вглубь к ставке Тыкма-Сердара. Вокруг свистело, щелкало, выло. Пули рикошетили от камней, выбивая искры.
Они влетели во внутренний дворик, мимо пылающей кибитки, от которой несло горелым войлоком и жареной кониной. Из окон обширной, куполообразной сакли по ним выстрелили из большого количества ружей. Но это были не хаотичные выстрелы старых фитильных ружей. Звук был сухим, частым и хлёстким.
«Мартини-Генри!» – обожгло мозг Воронецкого. Английские винтовки. Слишком кучно.
Один из казаков, шедших рядом с Родионом, коротко вскрикнул и рухнул навзничь, хватаясь за шею, из которой между пальцами толчками забила темная кровь.
– Назад! К стене! – рявкнул Воронецкий.
Он высунулся на долю секунды, поймал в прицел черную папаху в окне и дважды нажал на спуск. Тяжёлый «Смит-Вессон» оглушительно выстрелил, сильно толкнув руку в плечо. Из окна вывалился человек, выронив воронёную винтовку.
– Костров! Сухов! Забрасывай гранатами! –крикнул капитан, вытирая рукавом кровь со щеки, которую зацепило осколком кирпича.
Казаки рванули из сумок тяжёлые чугунные шары, чиркнули спичками по тёркам. Две гранаты с шипением влетели в окна сакли. Два коротких, глухих взрыва внутри здания выбили наружу тугие струи дыма вместе с криками раненых.
Воронецкий не стал ждать. Он с разбегу выбил плечом полуобгоревшую деревянную дверь и ворвался внутрь. Помещение было забито удушливой гарью, на полу в лужах крови корчились двое стрелков. Но взгляд Родиона намертво приковал старик-текинец в богатом, расшитом золотом халате. Он сидел на коленях у опрокинутого кованого сундука и лихорадочно, трясущимися руками запихивал бумажные свитки в медную жаровню, где уже полыхал огонь.
– Назад, падла! – Воронецкий сделал три огромных прыжка, буквально снося старика с ног тяжёлым армейским сапогом.
Текинец хрипнул, отлетая к стене, но успел выхватить из-за пояса длинный кинжал-каму. Родиону было плевать на нож. Он упал на колени перед жаровней, суя руки прямо в ревущее пламя. Боль обожгла пальцы мгновенно, до костей, пахнуло палёной кожей, но капитан, матерясь сквозь зубы от дикой судороги, выхватывал, вырывал из огня плотные, обугленные по краям листы дорогой импортной бумаги.
Текинец рванулся вперед, занося кинжал над спиной Воронецкого, но подоспевший унтер-казак с глухим хрустом опустил приклад карабина прямо на череп старика. Тот обмяк, ткнувшись лицом в ковёр.
Воронецкий сидел на полу, тяжело, со свистом дыша и сбивая пламя со спасенных документов обгоревшими, покрытыми волдырями пальцами. Его трясло от адреналинового отката. Он посмотрел на верхний, уцелевший наполовину бланк. Текст был набран безупречным английским шрифтом. А в углу красовался чёткий оттиск: «Британская миссия в Мешхеде».
Ниже, сквозь копоть, читались цифры: «5000 винтовок... 20 000 золотых соверенов...». И размашистая, сделанная черными чернилами подпись: «Кортленд».
– Капитан! – этот голос, казалось, мог заглушить даже взрыв пороховой мины.
В дверном проеме, затянувшемся пороховым туманом, выросла фигура, которую в русской армии знали все. Чтобы войти в низкую саклю, ему пришлось нагнуть голову, но даже это движение выглядело величественно.
Михаил Дмитриевич Скобелев. «Белый генерал».
Его ослепительный мундир, вопреки всякой логике боя, казался вызывающе чистым среди этого царства грязи и копоти. Лишь на левом плече темнело пятно от свежей глины. На золотых эполетах играли редкие лучи солнца, пробивавшиеся сквозь отверстие в потолке, а грудь была густо усыпана крестами. В руке он сжимал обнаженную шпагу, с которой стекали густые красные капли. Светлые, почти прозрачные серо-голубые глаза генерала горели тем страшным, лихорадочным блеском, который появлялся у него только в минуты триумфа.
– Воронецкий! – рявкнул Скобелев, и от его зычного баса в ушах Родиона, еще не отошедших от взрыва, снова заныло. – Живой? Что у вас здесь? Что за птицу вы тут подстрелили?
Воронецкий, превозмогая тупую, пульсирующую боль в обожжённых ладонях, поднялся на ноги. Его шатало. На бледном лице, испачканном сажей, зловеще выделялась свежая полоса крови из рассеченной щеки. Он вытянулся, едва удерживая пальцами обгоревшие листы.
– Ваше Превосходительство... Крепость взята? – хриплым, сорванным голосом спросил капитан.
– Бегут, капитан! Бегут текинцы! Кавалерия Куропаткина гонит их в пустыню, как скот! – Скобелев резко взмахнул шпагой, оставив в воздухе едва заметный кровавый след, и тут же убрал её в ножны. Его взгляд намертво приковался к бумагам в руках Воронецкого. – Что это у вас? Снова английские фокусы?
– Больше, чем фокусы, Михаил Дмитриевич, – тихо, но отчетливо произнес Воронецкий, протягивая генералу пачку хрустящих, обугленных документов. – Взгляните сами. Это инструкции из Мешхеда. Англичане не просто снабжали черкесов и текинцев оружием. Они сидели здесь. Они высчитывали углы обстрела наших батарей. Они платили за каждую русскую голову. Лондон ведёт с нами войну, Михаил Дмитриевич. Настоящую войну, просто чужими руками.
Скобелев вырвал листы из рук капитана. Его пальцы в белых лайковых перчатках быстро перелистывали страницы. По мере того, как он вчитывался в английские строчки, его породистое лицо искажалось в гневной, почти хищной гримасе. Желваки на челюсти заходили ходуном.
– Мерзавцы... Лондонские лавочники! – Скобелев с силой ударил кулаком по ладони, так что белая кожа перчатки треснула на сгибе. – Опять прячутся за чужими спинами! Натравливают на нас степных волков, а сами выжидают в своих лондонских клубах!
Генерал резко развернулся и быстрыми шагами вышел из сакли. Воронецкий, едва поспевая, последовал за ним.
Они вышли на залитый ослепительным среднеазиатским солнцем двор цитадели. Вокруг ещё слышались редкие выстрелы. Казаки и пехота прочёсывали дальние кибитки. Санитары спешно укладывали на телеги раненых, которые выли от боли. А над главной, полуразрушенной башней Геок-Тепе с тяжелым, сухим шуршанием уже разворачивался огромный трёхцветный российский флаг.
Скобелев подошёл к самому краю полуразрушенного глинобитного бруствера. Он стоял, широко расставив ноги, и смотрел туда, где за бескрайним, дрожащим от зноя маревом пустыни, далеко на юге, вздымались серые хребты Памира. Там лежал Афганистан. А за ним находилась жемчужина британской короны, Индия.
– Наш государь Александр Николаевич убит в Петербурге бомбой нигилистов, – глухо, но так, чтобы слышал только Воронецкий, произнёс Скобелев, не оборачиваясь. – На престол восходит его сын. Империя в растерянности, двор полон трусов и либералов. И в этот самый момент Лондон бьёт нас под дых здесь, в Азии. Пользуется нашей неопределённостью. Если мы остановимся сейчас, они задушат нас. Окружат кольцом и удавят.
Генерал резко обернулся. Его глаза сузились, превратившись в две ледяные щёлки. В них не было безумия, там был холодный, математический расчёт гения войны.
– Нам нужен не просто мир. Нам нужен упреждающий удар. Такой, чтобы у королевы Виктории чашка с чаем из рук выпала. Я лично составлю план. Мои казачьи корпуса пройдут Памир. Мы покажем им, что наши кони могут пить воду из Инда. Пусть дрожат в своём Букингемском дворце.
– Михаил Дмитриевич, это же мировая война, – негромко, но твердо заметил Воронецкий. Он осторожно коснулся обожженными пальцами рукояти своего револьвера. – В Петербурге, в министерствах, половина чиновников умрёт от страха при одной мысли о походе на Индию. Дипломаты костьми лягут, чтобы этого не допустить.
– Значит, мы сделаем это втайне от дипломатов, – отрезал Скобелев, и его голос прозвучал как удар топора. – Вы, капитан, поможете мне. Мы составим детальную аналитическую записку для нового государя Александра Александровича. Мы зашифруем её вашим особым кодом и отправим напрямую в Гатчину, минуя МИД и штабных трусов, которые за английский кредит готовы продать половину империи. Пишите. Наша Большая игра только начинается. И на этот раз мы будем ходить первыми.
Скобелев развернулся и стремительным шагом направился к своему коню, которого ординарец уже держал под уздцы в центре двора. Воронецкий остался стоять у стены. Он смотрел на обгоревшие английские бланки в своих израненных руках, и внутри у него росло тяжёлое предчувствие. Капитан слишком хорошо знал Петербург, чтобы понимать, что кабинетные крысы, о которых говорил Скобелев, защищают свои кресла гораздо яростнее, чем текинцы свою крепость.
Две недели спустя. Санкт-Петербург. Здание Министерства иностранных дел на Дворцовой площади.
В просторном кабинете, обшитом панелями из тёмного дуба, было тихо. Лишь потрескивали дрова в камине, да за окном выл февральский петербургский ветер, швыряя в стекла колючий снег.
Граф Валериан Николаевич Воронцов-Вельяминов, товарищ министра иностранных дел, сидел в глубоком кожаном кресле. В его тонких пальцах с безупречным маникюром была зажата дымящаяся сигара. Перед ним на столе лежал запечатанный сургучной печатью пакет с пометкой «Лично. Секретно. Отрезано от копирования».
Воронцов аккуратно вскрыл пакет серебряным ножом для бумаги. Это была та самая копия «Индийского плана» Скобелева, которую генерал тайно отправил в Гатчину новому императору. Но у графа были свои люди в курьерской службе.
По мере того, как Воронцов читал записи капитана Воронецкого, фиксировавшего идеи Скобелева о походе казачьих корпусов через Афганистан, его породистое, бледное лицо становилось еще бледнее. Лоб графа покрылся мелкой испариной, он поправил золотое пенсне.
– Сумасшедший... Проклятый степной выскочка, – прошептал Воронцов, швыряя листы на стол. – Он погубит Россию. Он втянет нас в войну с сильнейшим флотом мира. Всё, над чем мы работали, все наши европейские союзы, финансовые кредиты, это всё пойдет прахом из-за амбиций одного солдафона, возомнившего себя Бонапартом!
Граф поднялся, нервно прошёлся по мягкому ковру кабинета и остановился у секретера. Он нажал на скрытую пружину, и из потайного ящика выдвинулась небольшая деревянная шкатулка. Внутри лежал блокнот с особым цифровым книжным шифром. Этот код связывал Воронцова напрямую с особняком на Английской набережной, где располагалось посольство Великобритании.
Воронцов обмакнул перо в чернильницу. Рука его слегка дрожала, но взгляд был холодным и решительным. Он искренне верил, что совершает благо во имя спасения Отечества.
«Срочно. Оливье. Выродок из Геок-Тепе подготовил детальный план вторжения в Афганистан и Индию. Царь колеблется, но Скобелев имеет на него огромное влияние. Скобелев отправляется в Париж, чтобы искать поддержки у французов. Если он добьется успеха, катастрофа неизбежна. Этот человек должен исчезнуть. Любой ценой. График его поездки и шифры охраны прилагаю».
Воронцов запечатал записку в плотный конверт и дёрнул шнурок колокольчика, вызывая своего доверенного слугу. Приговор «Белому генералу» был подписан его собственным соотечественником.
Февраль 1881 года. Лондон, Уайтхолл. Здание Секретной службы Короны.
Лондон тонул в своем классическом, маслянистом тумане, который англичане уважительно именовали «гороховым супом». Тяжёлая мгла пахла каменным углём, речной сыростью Темзы и конским навозом. В кабинете главы Секретной службы на Уайтхолле, однако, пахло исключительно дорогим табаком и сургучом.
Уильям Кортленд сидел в глубоком кожаном кресле, лениво наблюдая за тем, как за окном, в сером мареве, едва угадывались контуры проезжающих кэбов. На нем был безупречный шерстяной костюм тройка, а на коленях покоилась трость из чёрного дерева с серебряным набалдашником в виде головы волка. Кортленд обладал редким даром умения сидеть абсолютно неподвижно часами, напоминая затаившуюся гончую.
Начальник службы, сэр Мэнсфилд, грузный мужчина с седыми бакенбардами и тяжелым, бычьим взглядом, швырял на стол одну папку за другой. Наконец, он вытащил небольшой лист плотной бумаги, исписанный мелким почерком.
– Из Петербурга пришли дурные новости, Уильям. Наш «друг» в российском Министерстве иностранных дел, совершил перехват чрезвычайной важности, – сэр Мэнсфилд затушил сигару в массивной бронзовой пепельнице. – Русский выскочка Скобелев, этот мясник из Геок-Тепе, подготовил для своего нового царя документ. Аналитическую записку.
Кортленд слегка повернул голову, его серые, холодные глаза сузились.
– Поход на Памир?
– Хуже. Поход на Индию, – жёстко отрезал начальник. – Детальный план. С картами, расчётом провианта для казачьих корпусов и точками форсирования Инда. Скобелев утверждает, что Россия готова ударить нас в самое сердце. И, что самое скверное, новый русский царь, который терпеть не может Англию, воспринимает эти бредни всерьез.
Сэр Мэнсфилд пододвинул к Кортленду пухлую папку из жёлтого картона. На ней стоял гриф: «Совершенно секретно. Ликвидация».
– Вы отправляетесь в Европу, Уильям. Скобелев получил отпуск и уезжает в Париж. Официально лечить нервы после азиатской кампании и развлекаться. Неофициально, он будет искать контакты с французским Генеральным штабом. Если этот фанатик заключит военный союз с французами, нам придётся воевать на два фронта.
Кортленд протянул руку в тонкой лайковой перчатке и открыл папку. С первой страницы на него смотрел дерзкий, уверенный взгляд человека в ослепительно белом мундире. Светлые бакенбарды, Георгиевский крест на шее. Михаил Скобелев.
– Он гений тактики, сэр. Солдаты боготворят его. В России его называют «Белым генералом», – негромко произнес Кортленд, перелистывая страницы досье. – Убрать такую фигуру в Париже приведёт к международному скандалу. Французская полиция перевернёт весь город.
– Именно поэтому действовать нужно тоньше, – сэр Мэнсфилд постучал толстым пальцем по столу. – Никаких пуль, Уильям. Никаких ножей в подворотнях Монмартра. Его смерть должна выглядеть как трагическое следствие его же пороков. Изучите вторую часть досье. Наш источник в Петербурге оказался весьма любезен и предоставил нам полную карту уязвимостей этого «бога войны».
Кортленд углубился в чтение. Строчки, написанные аккуратным почерком аналитиков, раскрывали Скобелева с совершенно иной, тёмной стороны.
«Объект подвержен тяжелым приступам меланхолии. После затяжных боев испытывает панический страх одиночества и бессонницу. В периоды спада ищет утешения в алкоголе и случайных связях. Имеет выраженную слабость к женщинам определенного типа: европейская внешность, покладистый характер, готовность слушать».
На следующей странице была подколота небольшая дагеротипная фотография. Снимок молодой, очень красивой блондинки с фарфоровой кожей и испуганным взглядом голубых глаз. Подпись гласила: «Шарлотта Альтенроз. Известная московская куртизанка немецкого происхождения. В светских кругах Москвы использует имя Элеонора».
– Наш петербургский источник уже скупил все векселя и долги этой девицы в Баварии, – вкрадчиво произнес сэр Мэнсфилд. – Шарлотта Альтенроз принадлежит нам со всеми потрохами. Сейчас она находится в Москве, но как только Скобелев вернется из Парижа, она станет его главной тенью. Она сделает всё, что вы ей прикажете, Уильям. Потому что альтернативой для неё является долговая тюрьма или публичный позор.
Кортленд закрыл папку и плавно поднялся с кресла. Его трость сухо стукнула о паркет. На бледных губах британского ликвидатора появилась едва заметная, леденящая улыбка.
– План понятен, сэр. Я начну с Парижа. Попробую устроить генералу «несчастный случай» на французских бульварах. Сюртэ спишет это на хаос столичного движения. Если «Белый генерал» окажется слишком везучим, тогда мы встретимся в России. Под нежным надзором фройляйн Шарлотты.
– Помните, Уильям, – сэр Мэнсфилд посмотрел на него со всей серьёзностью, на которую был способен. – Скобелев не должен дожить до конца этого года. Британская корона не может позволить себе потерять Индию из-за одного сумасшедшего русского. Действуйте.
Кортленд коротко кивнул, прижал папку к боку и вышел из кабинета. Через несколько минут его высокая, худощавая фигура в сером котелке растворилась в густом, удушливом лондонском тумане, взяв курс на Дувр, а оттуда на Париж. Большая игра вышла на новый, смертоносный уровень.
Февраль 1881 года. Асхабад. Временная штаб-квартира русских войск.
Азиатская зима уходила неохотно. По ночам ледяной ветер, дувший со стороны Каспия, заставлял часовых кутаться в тяжёлые овчинные тулупы, а днём солнце раскаляло плоскую, как стол, глиняную равнину Асхабада. Вокруг штабного городка стоял непрерывный гул: ржали лошади казачьих сотен, скрипели немазаные колёса обозных телег, и глухо ухали орудия, которые артиллеристы чистили после затяжной кампании.
Капитан Воронецкий стоял у невысокого окна глинобитного флигеля, служившего контрразведывательному отделению временной канцелярией. На столе перед ним лежала рассыпанная махорка, стояла остывшая кружка чая и жестяная банка с густой мазью от ожогов на пальцах, полученных в Геок-Тепе, которые затягивались медленно и нестерпимо зудели. В руке он привычно крутил серебряные отцовские часы, вслушиваясь в их сухое, мерное тиканье.
Дверь резко скрипнула. В комнату вошел унтер-офицер Сухов, тот самый казак, что прикрывал Воронецкого при штурме сакли. Его лицо было бледным, несмотря на азиатский загар.
– Ваше благородие, – тихо, оглянувшись на дверь, произнес Сухов. – Нашли. В дальнем караван-сарае, за конюшнями.
Воронецкий замер, часы в его пальцах остановились.
– Живой?
– Куда там, – унтер сплюнул на земляной пол. – Чисто сработано. Один удар, от уха до уха. Горло перерезано так, что едва голова держится. В округе никто и шороха не услышал.
Двадцать минут спустя Воронецкий уже стоял в полутёмном, воняющем навозом и прелой соломой углу заброшенной конюшни караван-сарая. На куче грязного войлока лежало тело. Это был Мирза-хан – молодой перс, которого штаб Скобелева нанял три месяца назад в качестве переводчика и писца. Именно через его руки проходили копии некоторых приказов по Ахалтекинскому отряду.
Родион опустился на одно колено, стараясь не пачкать штанин в навозной жиже. Лицо мертвеца застыло в гримасе дикого, животного ужаса. Глаза были широко раскрыты. Воронецкий аккуратно, кончиком ножа, раздвинул края разреза на шее. Рана была глубокой, ровной, без рваных краев. Столь ювелирную работу не мог сделать текинец своим тяжелым клычём. Тут действовали иным лезвием – тонким, как бритва.
Капитан запустил руку в карманы халата покойного. Пусто. Ни единой медной монеты, ни записки. Но когда Воронецкий перевернул тело, из широкого рукава на солому выпал крошечный, смятый клочок тонкой папиросной бумаги.
Родион осторожно развернул его. На бумаге не было текста. Там был набросан беглый, но удивительно точный план расположения комнат в доме, где жил Скобелев. А внизу, под чертежом, красовалась выведенная карандашом английская буква «С».
«Сбор информации, – понял Воронецкий, почувствовав, как вдоль хребта пробежал холодок. – Перс шпионил за штабом. Но как только крепость пала, хозяева зачистили концы. Избавились от свидетеля».
Час спустя. Личный кабинет генерала Скобелева.
В комнате царил хаос сборов. На полу стояли открытые кожаные чемоданы, куда ординарец лихорадочно укладывал парадные мундиры, карты, книги и коробки с сигарами. Сам Скобелев, в накинутом на одно плечо светлом чекмене, расхаживал из угла в угол, на ходу диктуя адъютанту текст прощального приказа по войскам.
– Михаил Дмитриевич, мне нужно два слова. Наедине, – жёстко произнес Воронецкий, появляясь на пороге.
Генерал хмуро посмотрел на капитана, заметил выражение его лица и махнул рукой адъютанту и ординарцу:
– Вон все. На пять минут.
Когда дверь за подчиненными захлопнулась, Воронецкий молча подошёл к столу и выложил перед Скобелевым окровавленный клочок бумаги с планом его дома.
– Мирза-хан, наш переводчик. Только что найден в конюшнях с перерезанным горлом, – без предисловий сказал Воронецкий. – Он работал на британцев, Михаил Дмитриевич. Составлял карту ваших покоев. Его убрали профессионально. Их агентура работает прямо у нас под носом, в Асхабаде. Они пасут каждый ваш шаг.
Скобелев даже не взглянул на план. Он подошел к окну, заложив руки за спину.
– Я знаю, капитан, – глухо произнес генерал. – Думаете, я слеп? Вчера мне доложили, что из Мешхеда в сторону Персидского залива ушёл курьер. Англичане знают, что мы взяли Геок-Тепе. Они знают, что их документы у нас. Они в ярости. Позавчера государь подписал мой рапорт об отпуске. Я уезжаю в Европу. Через неделю я буду в Париже.
– Михаил Дмитриевич, это безумие! – Воронецкий сделал шаг вперёд, его голос сорвался на шёпот. – В Париже вы будете идеальной мишенью. На кавказских линиях или здесь, в пустыне, я могу окружить вас кольцом из сотни казаков. А там? Среди французских бульваров, выставок и театров? Если они решились убить своего же лазутчика здесь, они не побоятся поднять руку на вас в Европе. Наш «Индийский план» – это их смертный приговор.
Скобелев резко повернулся. На его лице не было страха, только упрямая, фанатичная гордость.
– Вы предлагаете мне спрятаться, капитан? Запереться в Гатчине под юбкой у фрейлин? – генерал горько усмехнулся. – Нет. В Париже у меня встречи. Важные встречи. Я должен убедить французов, что Англия наш общий враг. Я поеду. И поеду открыто.
Воронецкий молчал несколько секунд, глядя в серые, прозрачные глаза своего командира. Он понимал, что спорить с «Белым генералом» бесполезно. Тот скорее пойдет на пушки, чем отступит.
– В таком случае, Михаил Дмитриевич, я еду с вами, – тихо, но со стальной интонацией произнес Воронецкий. – Не как офицер вашего штаба. Официально я остаюсь в распоряжении Туркестанского жандармского управления. Но неофициально... я буду вашей тенью в Париже. Я сниму мундир, надену штатский фрак и буду проверять каждый угол, каждую карету и каждого журналиста, который попытается подойти к вам на расстояние выстрела.