- -
- 100%
- +
КОНСТАНТИН БОТТÉ
ВИЛЕНСКИЙ ПЕРЕКРЁСТОК
Роман в двух частях
Часть вторая
ПРОЛОГ
Орда
Степь пахла полынью и пόтом.
Любим сидел у входа в шатёр, глядя, как ветер гоняет пыльные вихри по бескрайней равнине. Трава здесь была жёсткой, выжженной солнцем, не то что дома – сочная, зелёная, по пояс. Дома сейчас, поди, снег уже лёг. А здесь всё ещё пекло, хотя по календарю глубокая осень.
Третий год он в этой степи. Третий год ждёт, когда хан соизволит принять его снова. Или не принять. Или казнить. Или отпустить. Всё в руках Аллаха, как говорят здешние. А для него, Любима, всё в руках Господа, хоть здесь, в сердце неверных, иной раз начинаешь сомневаться, слышит ли Он вообще молитвы из такого далека.
– Эй, русский! – окликнули сзади.
Любим обернулся. Подходил молодой татарин в расшитом халате, с короткой чёрной бородкой и быстрыми, как у хорька, глазами. Тохта, сотник, приставленный к нему для «охраны», а на деле для слежки.
– Хан зовёт. Идём.
Любим поднялся, разминая затёкшие ноги. В свои пятьдесят он ещё был крепок, но долгое сидение на одном месте давало о себе знать. Суставы ныли, спина болела. Хотелось дела, движения, битвы хоть какой. Но здесь, в Орде, его держали как ценную вещь: не убивали, но и не отпускали.
Ставка хана Узбека располагалась в низовьях Волги, там, где река растекалась множеством рукавов, образуя острова, поросшие ивняком. Бесчисленные шатры и кибитки стояли так плотно, что издали казались городом – городом, который сегодня здесь, а завтра может сняться и уйти за горизонт. Пахло дымом, конским навозом, варёным мясом и ещё чем-то пряным, что Любим так и не научился различать.
Они прошли мимо кузниц, где ковали стрелы, мимо длинных рядов связанных верблюдов, мимо женщин в ярких одеждах, таскающих воду. На Любима косились, но не останавливали, его здесь знали.
Шатёр хана Узбека выделялся размерами и богатством: белый войлок, расшитый золотыми нитями, высокие шесты с конскими хвостами, стража у входа в блестящих панцирях. Внутри пахло благовониями – ладаном, смешанным с чем-то сладким, тягучим.
Хан сидел на возвышении, покрытом персидскими коврами. Узбек был уже стар – седая борода, глубокие морщины, но глаза оставались острыми, как у молодого сокола. Власть не отпускает, она держит, пока человек жив. Любим знал это по Гедимину.
– Подойди, русский, – сказал хан.
Любим приблизился, опустился на одно колено, как требовал обычай. Узбек кивнул на подушку рядом – знак милости.
– Ты сидишь у меня третий год, – начал хан. – Я мог бы тебя казнить, когда узнал, что ты не купец, а посол. Но не казнил. Почему, думаешь?
– Не знаю, великий хан, – ответил Любим, глядя в пол.
– Потому что Гедимин сильный князь. А сильных я уважаю. Ты пришёл просить, чтобы я помог Литве против немцев. Я немцев не боюсь. Если они решат прийти на мои земли, они умрут. Что они могут мне сделать?
– Крестоносцы набирают силу, – сказал Любим, поднимая глаза. – Они и вам угрожают. Выход к морю им нужен.
Узбек усмехнулся:
– Ты умён, русский. Но думаешь, я не знаю, что у вас там? Немцы, ляхи, венгры – все грызутся за землю. А мне что? Мои улусы велики. Мне нужен мир на западных границах.
– Тогда помогите нам, великий хан. Пошлите войско против Ордена. Мы вместе разобьём их.
– Войско? – Узбек покачал головой. – У меня свои заботы. На востоке смута, персы шевелятся. Я не могу уйти в поход. Но…
Он замолчал, и Любим почувствовал – сейчас решится что-то важное.
– Ты останешься у меня, – сказал хан. – Ещё немного. Я подумаю. А пока… поможешь моим писцам. Вы, русские, грамотные. Пиши, считай. Я доверяю тебе больше, чем своим.
Любим склонил голову. Что ещё оставалось?
Вечером, сидя в своём шатре, он смотрел на убывающую луну. Мысли были далеко – в Гомеле, где рос его сын, в Вильне, где ждал Гедимин. Он не мог передать им весточку.
– Олекса, – шептал он в темноту. – Сынок. Я вернусь. Только жди.
Ветер свистел в степи, и казалось, что это плачет сама земля.
***
Авиньон
Дорога от Лиона заняла пять дней. Пять дней тряски в седле по разбитым трактам, ночёвок в придорожных харчевнях, где пахло кислым вином и прелым сеном, и бесконечного стука копыт по замёрзшей земле. Витень так устал, что перестал чувствовать собственное тело, но, когда на горизонте показались стены Авиньона, он невольно выпрямился в седле.
Город стоял на скале, окружённый мощными стенами из жёлтого камня. Они вздымались ввысь, суровые и неприступные, словно сама вера обрела здесь плоть и превратилась в камень. Внизу текла Рона – широкая, медленная, величественная. Совсем не похожая на быстрые, своенравные реки Литвы, которые весной срывают мосты и заливают луга. Эта река текла величаво, будто знала, что она здесь главная.
Витень остановил коня на холме, глядя на открывшуюся панораму. Солнце клонилось к закату, и каменные стены горели золотом, словно охваченные небесным огнём. Красиво, подумал он. До слёз красиво. И до слёз чужое.
Город встретил его шумом, многолюдьем и запахами, от которых кружилась голова. Здесь пахло жареным мясом, вином, нечистотами, ладаном и пряностями – всё смешалось в один густой, тяжёлый дух, который, казалось, пропитал сами камни. Узкие улочки вились между высокими домами, тесно прижатыми друг к другу. Везде были люди – купцы, монахи, солдаты, проститутки, нищие. Они говорили на разных языках, толкались, спорили, торговались. Витень чувствовал себя муравьём, попавшим в чужой муравейник.
Он нашёл постоялый двор неподалёку от собора, с трудом объяснился с хозяином на ломаном латинском, смешанном с польскими словами, и рухнул на койку, даже не ужиная. Но сон не шёл. Мысли крутились вокруг одного: как попасть во дворец? Как увидеть папу? Гедимин ждал от него вестей, а он, Витень, даже не знал, с какого конца подойти к этому каменному колоссу, который назывался папской резиденцией.
Утром он отправился во дворец.
Папский дворец возвышался над городом, как грозная крепость. Мощные башни, зубчатые стены, узкие окна-бойницы, он больше походил на твердыню воинов, чем на обитель служителей Бога. Витень постоял перед воротами, запрокинув голову, и невольно подумал, что здешний папа, видно, ждёт не только молитв, но и осады.
Стража у ворот, швейцарцы в ярких мундирах с алебардами наперевес, оглядела его с ног до головы и процедила сквозь зубы:
– К кому?
– Я посол великого князя литовского Гедимина, – ответил Витень, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. – Мне нужна аудиенция у его святейшества.
Швейцарец усмехнулся, глянул на товарища. Тот тоже усмехнулся.
– Посол? Из Литвы? А где твоя свита, посол? Где дары? Где грамоты?
– Всё при мне, – Витень похлопал по сумке.
– Жди.
Он ждал три часа. Сидел на каменной скамье у ворот, глядя, как мимо проходят важные господа в расшитых одеждах, как слуги таскают корзины с провизией, как монахи спешат по своим делам. Никто не обращал на него внимания. Для них он был пустым местом.
Наконец вышел какой-то чиновник в чёрной сутане, с длинным носом и брезгливым выражением лица.
– Ты – литовец? – спросил он по-латыни.
– Да.
– Святой отец занят. Оставь грамоты, тебя известят.
И всё. Никакой аудиенции. Никакого разговора. Просто «оставь грамоты». Витень отдал свиток, запечатанный княжеской печатью, и остался стоять у ворот с чувством, что его выплеснули вместе с помоями.
– Не огорчайся, – услышал он за спиной.
Витень обернулся. На него смотрел молодой клирик в чёрной сутане, с круглым румяным лицом и живыми, любопытными глазами. Он стоял, прислонившись к дверному косяку, и, кажется, наблюдал за всей этой сценой.
– Здесь так со всеми, – продолжал клирик. – Святой отец бережёт своё время. Или делает вид, что бережёт. Ты откуда, говоришь?
– Из Литвы.
– Из Литвы? – Глаза клирика загорелись интересом. – Это где медведи по улицам ходят?
– Медведи в лесах ходят, – сдержанно ответил Витень. – А по улицам ходят люди. Такие же, как вы.
Клирик рассмеялся:
– Обиделся? Не надо. Здесь все так шутят. Я Пьер Роже, архиепископ Руанский. А ты?
Витень назвал себя. Пьер взял его под руку и повёл в город, будто они были старыми знакомыми.
– Слушай, – говорил он на ходу, – здесь, в Авиньоне, главное не унывать. Папа тебя не примет, потому что он вообще никого не принимает. Он молится, постится и считает, что весь мир должен делать то же самое. Но мир не хочет. Мир хочет есть, пить и воевать. Поэтому делами заправляют кардиналы. А кардиналы… ну, с ними сложнее.
– Сложнее?
– Они все чего-то хотят. Денег, земель, влияния. Если ты сможешь им что-то предложить, они тебя выслушают. Если нет, они витиевато тебе откажут.
– А что я могу предложить? – усмехнулся Витень. – У меня только вера моя и слово князя.
– Веры мало, – вздохнул Пьер. – Слов тем более. Но я тебе помогу. Ты мне интересен. Я никогда не видел живого литовца. Расскажешь о своей земле?
Они присели на скамье у живой изгороди и Витень рассказывал. О лесах, о реках, о том, как зимой мороз сковывает деревья льдом и они стоят, как хрустальные. О том, как летом пахнет сеном и мёдом. О Гедимине, о князе, который мечтает крестить Литву, но боится, что с крещением придёт порабощение.
Пьер слушал внимательно, не перебивал, только иногда задавал вопросы. А когда Витень закончил, надолго задумался.
– Знаешь, – сказал он наконец, – ты прав. Ваша земля благодатное место. Если у вас начнётся война, её пожар может спалить половину Европы. Но здесь этого не понимают. Здесь думают, что война где-то далеко и их не коснётся.
– А вы?
– Я? – Пьер усмехнулся. – Я хочу стать папой. И когда стану, я вспомню наш разговор. А пока… будь осторожен. Здесь много змей.
Они расстались, когда уже стемнело. Витень вернулся на постоялый двор, лёг на койку и долго смотрел в потолок. Мысли путались. Этот Пьер Роже… он казался искренним. Но можно ли ему верить? В Авиньоне, где каждый второй интриган, а каждый третий шпион?
За стеной пел пьяный купец, где-то лаяли собаки, ветер шумел в ветвях. Витень закрыл глаза и попытался представить дом. Не получалось. Слишком далеко.
– Господи, – прошептал он в темноту, – зачем Ты завёл меня сюда?
Ответа не было. Только ветер и далёкий звон колоколов.
***
На следующий день Пьер Роже привёл его в библиотеку. Там пахло пергаментом и воском. Вдоль стен тянулись полки с книгами. Столько книг Витень не видел никогда в жизни. У него захватило дух.
– Здесь мое любимое место, – сказал Пьер. – Садись, читай. Знание – это сила. Особенно здесь.
Витень сел за стол, взял в руки тяжёлый том в кожаном переплёте. Латинские буквы плыли перед глазами, он понимал далеко не всё, но чувствовал ясно, что здесь, в этих стенах, хранится мудрость веков. Мудрость, которой так ему не хватает.
Он просидел в библиотеке до вечера. А когда вышел на улицу, город показался ему чуть менее чужим.
Впереди были долгие месяцы ожидания. Впереди были встречи с кардиналами, разговоры, интриги. Но теперь у него был союзник. Пусть пока слабый, пусть всего лишь один. Но он был. И это давало надежду.
***
Рига
Ганзейский город жил своей жизнью – деловитой, шумной, расчётливой.
Мартын сидел в конторе купца Фолькера, разбирая счета. Работа была привычная – перо, бумага, цифры. Он неплохо устроился: жалованье, угол, харчи. Хозяин ценил его за грамотность и знание языков. О прошлом не спрашивал, в Риге таких много, всем что-то надо забыть.
Три года прошло с тех пор, как он бежал из Литвы. Три года он скитался, пока не осел здесь. Думал, что всё кончилось, что войт мёртв, его люди разбежались, и теперь можно жить спокойно.
Но вчера он увидел его.
Тот человек стоял на рынке, рядом с лотком торговца рыбой. Обычное лицо, не запоминающееся, таких в Риге сотни. Но взгляд… взгляд скользнул по Мартыну и задержался на миг дольше, чем нужно. Мартын похолодел.
Он узнал его. Это был один из тех, кто приходил к войту. Не убийца, нет, связной, возил письма, знал многих. И он узнал Мартына.
Всю ночь Мартын не спал. Собирал вещи, считал деньги, думал, куда бежать. Назад, в Литву? Там его тоже могли помнить. На восток? В Новгород? В Псков? А может, на запад, в Любек, в Брюгге, туда, где люди теряются в толпе.
Утром он сказал хозяину, что заболел, и не пошёл в контору. Сидел в каморке, глядя в стену, и ждал.
Стук в дверь раздался в полдень.
– Мартын! Открывай!
Он не открыл. Перелез через подоконник, спрыгнул в переулок и побежал. За спиной заорали, засвистели, послышался топот бегущих ног.
Рига была лабиринтом узких улочек. Мартын петлял, нырял в подворотни, перепрыгивал через заборы. Сердце колотилось где-то в горле. На набережной он прыгнул в первую попавшуюся лодку, отвязал верёвку и погрёб прочь.
Только когда город остался далеко позади, он перевёл дух.
Куда теперь? В Любек. Говорят, там много беглецов со всей Европы. Может, и он затеряется.
Гребя против течения, он смотрел на воду и думал: когда же это кончится? Когда можно будет просто жить?
Ветер трепал его волосы, несло холодом с моря. Мартын закутался в рваный плащ и продолжил грести.
Где-то впереди была свобода. Или смерть. Или новая неволя.
ГЛАВА ПЕРВАЯ
В тот год весна в Вильне выдалась ранняя и бурная. Снег сошёл в одну неделю, Вилия вздулась, вышла из берегов, затопила низины. Вода стояла на лугах до самого мая, и только к Троице подсохло так, что можно было выводить конницу. Воздух пах сырой землёй, прелой листвой и той особенной свежестью, которая бывает только после долгой зимы, когда природа, наконец, просыпается.
Олекса стоял на крепостной стене, вглядываясь в западную сторону. Там, за лесами, за Неманом, лежала Галицкая земля, куда князь Гедимин собирал войско. Ветер трепал его светлые волосы, холодил лицо, но Олекса не замечал этого. Мысли его были далеко, там, где скоро зазвенят мечи и прольётся кровь.
Весть о смерти галицкого князя Юрия-Болеслава пришла ещё в марте. Князь был отравлен своими же боярами, то ли за то, что слишком жалел немцев, то ли за то, что хотел передать землю полякам. Теперь на богатое наследство точили зубы все соседи, польский король Казимир уже вступил в Галич, венгры тоже снаряжали войско. Литва не могла остаться в стороне, слишком важны были эти земли для торговли и безопасности западных рубежей.
– Опять уходишь, – раздался за спиной тихий голос.
Олекса обернулся. Милана стояла в двух шагах, кутаясь в лёгкий шерстяной плащ, накинутый поверх простого домотканого платья. Ветер трепал её тёмные волосы, выбившиеся из-под платка, а в глазах стояла такая тоска, что у Олексы сжалось сердце. Он шагнул к ней, обнял, прижал к себе.
– Должен, – ответил он глухо, чувствуя, как её пальцы вцепились в его пояс. – Князь велел. Сам понимаешь, не я один иду.
– Я знаю. – Она прижалась щекой к его груди, слушая, как бьётся сердце. – Только береги себя. Ты теперь не один.
Олекса положил ладонь на её ещё плоский живот. Там, внутри, уже теплилась новая жизнь – его дитя, его продолжение. Мысль об этом наполняла его одновременно гордостью и таким острым страхом, какого он не испытывал даже перед лицом врага.
– Вернусь, – сказал он твёрдо, глядя ей в глаза. – Обязательно вернусь. Не смей и думать иначе.
Милана кивнула, но слёзы всё же покатились по щекам. Она не вытирала их, знала, что он видит, и не хотела прятать. Пусть запомнит её такой – любящей, верной, ждущей.
Внизу, во дворе, уже строилось войско. Слышался лязг оружия, ржание коней, короткие окрики сотников. Кузьма хлопотал у коновязи, проверяя подпруги, поправляя сёдла. Увидев Олексу, махнул рукой:
– Иди прощайся, я тут сам! Всё готово будет!
Олекса ещё раз поцеловал Милану – долго, крепко, будто пытаясь вобрать в себя её тепло на долгие месяцы разлуки. Потом отстранился, вскочил на коня и, не оглядываясь, поехал к воротам. За спиной оставалась жена, дом, привычная жизнь. Впереди – поход, битвы, может быть, смерть. Но выбора не было, он был воином, и долг звал его.
***
Войско выступило через три дня. Тысяча всадников, две тысячи пеших, обозы с припасами, всё это растянулось по дороге на целую версту. Олекса ехал в передовом отряде, рядом с опытными дружинниками, которые уже не раз ходили в походы. Дорога вилась через леса, то поднимаясь на холмы, то ныряя в низины, где ещё стояла вода. Пахло прелой листвой, болотной гнильцой и конским пόтом.
– Гляди, – сказал ему сосед, пожилой сотник по имени Ратибор, тот самый, что ходил с ними за письмами в бытность их с Витнем ещё зелёными юнцами. – Леса здесь густые, самое место для засад. Поляки любят из-за угла бить. У них конница лёгкая, быстрая. Не успеешь глазом моргнуть, уже тут как тут.
Олекса кивнул, вглядываясь в тёмную стену ельника. Деревья стояли плотно, как воины в строю, и между ними клубился сырой туман. Кто знает, что там, в этой мгле? Может, враг уже точит стрелы, целясь в него, Олексу? От этой мысли по спине пробежал холодок, но он отогнал страх. Страх плохой советчик в бою. Его так учил отец, и эти уроки он запомнил на всю жизнь.
Вспомнив об отце, Олекса нахмурился. О Любиме не было вестей уже который год. Мертвым его никто не видел, но и живого его нигде не было. Олекса гнал от себя дурные мысли, но они возвращались снова и снова, особенно по ночам, когда вокруг только темнота и тишина, нарушаемая лишь храпом товарищей да треском костра.
На третий день пути, когда войско переправлялось через болотистую речку, поляки ударили.
Они вылетели из леса внезапно, сотни две конных, с копьями наперевес. Засвистели стрелы, закричали раненые. Олекса едва успел выхватить корд, как перед ним вырос всадник в польском доспехе – блестящий панцирь, крылатый шлем, конь в попоне. Всё это мелькнуло перед глазами, и Олекса, повинуясь инстинкту, уклонился от копья и рубанул по конской шее. Конь рухнул, всадник покатился под копыта, и тут же чей-то меч обрушился на Олексу сбоку. Он едва успел подставить корд, удар был такой силы, что рука онемела до плеча.
– Бей! – заорал Ратибор, рубя направо и налево. Его меч мелькал, как молния, и поляки падали один за другим.
Олекса сцепился с новым врагом. Тот был молод, горяч, лез напролом, но Олекса был быстрее. Он сделал обманное движение, и когда поляк открылся, вонзил корд ему под мышку – там, где доспех не закрывал. Враг взвыл, выронил меч и повалился наземь. Кровь хлынула на траву, тёмная, густая.
Бой был коротким и жестоким. Поляки, не выдержав натиска, откатились обратно в лес, оставив на поляне полсотни тел. Своих тоже хватало, десятка два литовцев остались лежать навсегда.
Олекса огляделся, тяжело дыша. Руки дрожали, в ушах звенело. Рядом с ним, привалившись к стволу дерева, сидел молодой парень, почти мальчишка, с окровавленным мечом. Лицо его было белым как мел, но глаза горели.
– Жив? – спросил Олекса, опускаясь рядом.
– Жив, – выдохнул тот. – А ты ловко рубишь. Спасибо, прикрыл. Я уж думал, конец мне.
– Взаимно, – усмехнулся Олекса, хлопая его по плечу. – Как звать?
– Семён. Бояр из-под Крева. В первый раз в бою.
– Олекса. А я уж и не помню, который раз. Но каждый раз как первый.
Они обменялись рукопожатием. Рука у Семёна была горячая, чуть дрожащая, но крепкая. Так началась дружба, которой суждено было продлиться много лет.
***
Через неделю войско подошло к Галичу. Город стоял на высоком холме, окружённый мощными каменными стенами, сложенными ещё при старых князьях. Над башнями развевались польские стяги – белые орлы на красном поле. Казимир уже успел занять крепость и теперь готовился к обороне.
– Штурмовать будем, – сказал на совете Гедимин, обводя взглядом воевод. – Но с умом. Лезть на стены – только людей терять. Осадим, выморим голодом. Река у них в руках, но хлеба надолго не напасёшь.
Осада затянулась на месяц. Литовцы жгли посады, перехватывали обозы, рыли подкопы. Поляки отстреливались из луков и арбалетов, делали вылазки, но силы были неравны. Каждый день кто-то умирал, то от стрелы, то от меча, то от болезни. Лагерь жил своей жизнью, полной походного быта, ругани, песен и молитв.
В одной из вылазок Олекса и Семён оказались в самой гуще. Они прорывались к воротам, когда из-за угла вылетел польский рыцарь в полном доспехе, на огромном коне, и рубанул Олексу по плечу. Корд выдержал, но лезвие скользнуло по кольчуге, и острая сталь полоснула руку выше локтя. Боль обожгла, кровь хлынула ручьём.
– Ах ты! – Семён ткнул рыцаря мечом в незащищённое горло. Тот захрипел, выронил оружие и рухнул как подкошенный.
Олекса зажал рану рукой, чувствуя, как кровь сочится сквозь пальцы. Кость, кажется, была цела, но рука повисла плетью.
– Уходим! – крикнул он, пятясь.
Они отступили к своим, прикрывая друг друга. В шатре лекарь, старый монах с чёрными от грязи руками, промыл рану, зашил, перевязал. Покачал головой:
– Повезло тебе, парень. Чуть глубже и рукой бы не владел. Месяц потерпишь, и заживёт.
– А так владеть буду? – спросил Олекса, морщась от боли.
– Будешь, – усмехнулся лекарь. – Если Господь даст. Молись.
Олекса молился. И думал о Милане, о доме, о том, что скоро вернётся.
Галич так и не взяли. В конце лета пришло известие, что Казимир собрал большое войско и движется на выручку. Гедимин, не желая терять людей в генеральном сражении, отдал приказ отступать.
Олекса возвращался домой с лёгкой раной и тяжёлым сердцем. Поход не принёс победы, но он почувствовал себя настоящим воином. И приобрёл друга, с которым они поклялись друг за друга стоять до конца.
Где-то впереди ждала Милана. Где-то ждала новая жизнь.
***
Город стоял на скале, окружённый мощными стенами. Внизу текла Рона – широкая, медленная, совсем не похожая на быстрые литовские реки. Витень смотрел на неё с городской стены и думал, что вода везде одинаковая. И люди везде одинаковые. Только говорят по-разному.
Третий месяц он в Авиньоне. Третий месяц обивает пороги папского дворца, который здесь называли просто «дворцом», будто другого и не было. Папа Бенедикт XII принимал послов редко, а литовцев тем более. Кто они? Дикари с севера, только что креститься собрались, да и то не все.
Витень усмехнулся своим мыслям. Он уже привык к этому взгляду сверху вниз, сквозь пальцы. Здесь, в Авиньоне, все смотрели так: французы на итальянцев, кардиналы на клириков, все на чужаков.
– Пан Витень! – окликнул его знакомый голос.
Он обернулся. К нему спешил молодой клирик в чёрной сутане, с круглым румяным лицом и быстрыми, любопытными глазами. Это был Пьер Роже, архиепископ Руанский, один из самых молодых кардиналов. Витень познакомился с ним случайно, и с тех пор они часто разговаривали.
– Вы опять здесь? – запыхавшись, спросил Пьер. – Ждёте аудиенции?
– Жду, – ответил Витень. – Уже привык.
Пьер рассмеялся:
– Терпение есть добродетель. Но скажу вам по секрету, святой отец не в духе. Ему не нравится, что французский король давит на него. А вы тут со своим Гедимином…
– Гедимин – сильный князь, – спокойно ответил Витень. – Если он примет крещение, это будет великая победа для церкви.
– Знаю, знаю, – Пьер махнул рукой. – Но поймите, здесь все думают о войне с Англией, о деньгах, о бенефициях. Литва далеко. Её никто не боится и от неё ничего не ждёт.
– А зря, – тихо сказал Витень. – Скоро орден пойдёт на восток. И тогда все вспомнят, что Литва была щитом.
Пьер внимательно посмотрел на него:
– Вы верите в то, что говорите?
– Верю.
– Тогда идите за мной. Я попробую устроить вам встречу.
Они пошли через дворцовые переходы, мимо стражи, мимо секретарей, мимо бесчисленных дверей. Наконец остановились перед массивной дубовой дверью. Пьер постучал, вошёл, через минуту вышел и кивнул.
Витень переступил порог.
Папа Бенедикт XII сидел в простом кресле, одетый в белую рясу, без всяких украшений. Его лицо было сухим, аскетичным, с глубоко посаженными глазами. Он жестом указал на скамью напротив.
– Садись, сын мой. Говори.
Витень опустился на скамью и начал рассказывать. О Литве, о Гедимине, об Ордене, о том, как важно объединиться перед общей угрозой. Папа слушал молча, не перебивая. Когда Витень закончил, он долго молчал, глядя куда-то в окно.
– Ты хорошо говоришь, – сказал он наконец. – Я вижу, ты веришь. Но вера не политика. Крещение Литвы нужно не мне, а вам. Если Гедимин хочет креститься, пусть крестится. А помощь… помощь мы окажем, когда увидим, что это не игра.