Виленский перекрёсток

Осень 1336 года, лес между Вильной и Троками

Осень в тот год выдалась поздняя и тёплая. Ещё в середине октября лес был расцвечен в различные цвета, а каждый лист держался за ветку так крепко, будто знал, что зима придёт не скоро. Воздух был прозрачен до звона, и дальние колокола монастыря Святого Духа слышались за пять вёрст, а то и больше.

Двое всадников выехали из леса на поляну, когда солнце уже тронуло верхушки сосен. Старший, плотный, широкоплечий, с окладистой рыжеватой бородой всадник осадил коня и поднял руку.

– Стой, Миклош. Дальше открытое место. Надо глядеть.

Второй, тот, кого назвали Миклошем, был сухощав, смугл лицом, с короткой чёрной бородкой и быстрыми тёмными глазами. Одет он был по-венгерски, в короткий кафтан и меховую шапку, сдвинутую на затылок. На поясе висел длинный меч в богатых ножнах, но рука его лежала не на мече, а на небольшом топорике, заткнутым за пояс.

– Глядеть? – переспросил он с лёгким акцентом. – Я гляжу, Любим. Только вижу я пустую поляну и лес за ней. А что там, в лесу? Друзья или волки?

– И то и другое нынче опасно, – усмехнулся Любим. – Слезай. Перекусим, пока кони отдыхают.

Они спешились, пустили коней щипать пожухлую траву у края поляны. Сами сели на поваленную берёзу, достали из перемётных сум хлеб, сало, луковицу.

– Третья седмица, как из Гомеля вышел, – сказал Любим, жуя хлеб. – Думал, обернусь быстрее. А оно вон как вышло.

– Ты не жалуйся, – отозвался Миклош. – Я от Эгера до Кракова, от Кракова до Люблина, от Люблина до Берестья, от Берестья до Вильны – два месяца. И всё, чтобы встретить тебя здесь и узнать, что вести плохие.

– Вести такие, что лучше бы их не знать вовсе, – Любим понизил голос. – Ты бумаги мои читал?

– Читал. И свои тебе показал. Одно и то же. Они готовят большой поход. Не набег, не пограничную стычку, а настоящий крестовый поход. Гедимин им покоя не даёт.

– Не только Гедимин, – Любим оглянулся, хотя лес был пуст. – им нужно всё наше Великое княжество, а после – на Русь. Там у них свои счёты. Ты видел имена в списке?

Миклош кивнул, помрачнев.

– Видел. Свои. Те, кто хлеб-соль с нами ели, за одним столом сидели. И теперь – нож в спину.

– Нож в спину, – эхом отозвался Любим. – А этот… как его… войт? Тот, что списки собирает?

– Серым его кличут, – сказал Миклош. – Серый войт. Никто не знает, кто он на самом деле. Одни говорят немец, другие поляк, третьи, что из красных руссов, перешедший в латинство. Но списки у него точные. Я сам видел его почерк, бисерный, ровный, как у писца из канцелярии.

– И где он сейчас?

– В Вильне. Под крылом у тех, кто ему платит. А платят ему… – Миклош запнулся и сплюнул. – Крестоносцы платят.

Они помолчали. Где-то в чаще закричала сойка, и оба вздрогнули – слишком громко в этой тишине.

– Надо ехать, – сказал Любим, поднимаясь. – Князь должен знать. Я к Гедимину пойду, а ты езжай в Тверское княжество, предупреди князя Дмитрия о замыслах тевтонцев. Да береги польские грамоты. Если они попадёт в руки немцев…

– Не попадут, – отрезал Миклош. – Я их с собой не вожу. Спрятаны в надёжном месте.

– Где?

Миклош усмехнулся:

– Есть одно местечко, недалече от монастыря, живописное, с широкими ветвями. Если меня убьют, а ты останешься жив, передашь отцу Алексию мои слова, он поймёт.

Любим хотел ответить, но в этот миг лес ожил. Послышался дробный топот копыт, тяжёлый, многоголосый, быстрый. Всадники. Много всадников. И скакали они прямо на поляну.

– В сёдла! – крикнул Любим, бросаясь к коню и выхватывая из ножен корд, узкий, чуть изогнутый клинок с искусно расписанной рукоятью, семейную реликвию, переходившую от отца к сыну три поколения. Но не успели.

Из леса вылетели десятка полтора всадников, в тёмных плащах, без знаков, лица скрыты капюшонами. Они окружили поляну в одно мгновение, и Любим с Миклошем оказались прижаты спинами друг к другу.

– Добрый вечер, путники, – раздался спокойный, насмешливый голос.

Один из всадников выехал вперёд. Он был невысок, коренаст, с круглым лицом и маленькими, глубоко посаженными глазами. На вид как обычный купец, каких много на виленских дорогах. Но говорил он не как купец.

– Давно вас ищу, голуби мои. Думал, вы умнее будете, поодиночке пойдёте. А вы вместе. Это хорошо. Одним махом решу вопрос с обоими.

– Ты кто? – спросил Миклош, сжимая топорик.

– Я? – человек усмехнулся. – Зови меня… войтом. Серым войтом. Теперь вы знаете кто я. Жаль только, что недолго.

Он махнул рукой, и всадники ринулись на путников.

Любим бился отчаянно. Корд в его руке пел, рассекая воздух и плоть. Он сбил одного, второго, прикрывая Миклоша, который рубился с тремя сразу. Но силы были слишком неравны. Меч одного из нападавших достал его.

Любим видел, как падает друг, как земля вокруг него темнеет от крови, и рванулся к нему, забыв о защите. И тут же получил по голове тяжёлый удар. Он упал на колени, не выпуская из руки корд.

Очнулся Любим от того, что кто-то рвал на нём одежду.

– Живой, гад, – прошипел голос над ухом. – Ну, сейчас доделаем.

Приоткрыв глаза, он увидел склонившегося над ним рыжего детину. В руке у него был нож, и он уже занёс его для удара.

– Стой, – раздалось сбоку. – Обыщи сначала. Может, бумаги при нём.

Рыжий нехотя опустил нож, рванул кожаную сумку Любима, вытряхнул содержимое. Потом заметил корд, зажатый в ослабевшей руке.

– А это что? – он вырвал корд, повертел в руках. – Гляди, какой узор! Не простой мужик, видать. Серебро, не иначе. И рукоять расписная… Ладно, хоть это возьму.

Он сунул корд за пояс.

– Бумаги есть? – спросил тот, второй.

– Нету. Пусто.

– Тогда кончай.

В этот миг из леса донёсся крик – голоса, топот, лай собак.

– Лесные! – крикнул кто-то. – Смоляне идут! Уходим!

Рыжий выругался, сплюнул и бросился прочь, унося корд. Любим слышал, как топают ноги, как трещат кусты, потом всё стихло.

Он попытался подняться и не смог. Кровь заливала лицо, руки не слушались. Но где-то глубоко внутри теплилась мысль: «Жив. Я жив. Надо… надо сказать…»

И он потерял сознание.

***

Где-то в Пруссии, в замке крестоносцев, в холодном каменном зале, у камина, сидели двое.

Один – высокий, светловолосый, с жёстким лицом и пустыми глазами. Кунц фон Либен, командор малого отряда, комтур пограничной стражи. На его груди был вышит чёрный крест на белом плаще.

Второй небольшого роста, плотного телосложения, в тёмном плаще с капюшоном, скрывающим лицо. Голос у него был глухой, ровный, без интонаций.

– Мы не нашли бумаги, – сказал человек в капюшоне. —Один из гонцов убит, второй, возможно, остался жив.

– Возможно? – Кунц поднял бровь. – Мне нужны не «возможно», войт. Мне нужны бумаги. Списки. Если они попадут к Гедимину…

– Не попадут, – перебил войт. – Мои люди ищут, проверили весь лес. Тела второго гонца не нашли. Я удвою количество людей.

– Утрой, – Кунц встал, подошёл к узкому окну, за которым сгущались сумерки, холодные и неприветливые. – Этот поход готовился три года. Три года мы собирали сведения, вербовали сторонников, плели сеть. Мы не можем позволить, чтобы какой-то бортник сорвал нам всё. Найди его. Найди бумаги. И убей всех, кто к ним прикоснулся.

– Будет исполнено, – войт склонил голову.

– Ты сказал, у него был сообщник?

– Венгр. Миклош из Эгера. Убит.

– Мёртвые не опасны. Сейчас нам нужны бумаги. – отрезал Кунц.

Войт помолчал, потом спросил:

– А если их уже нет? Если они уничтожены?

– Мы не можем полагать на если, – Кунц повернулся, и в его глазах блеснул огонь камина. – Я прикажу пытать каждого, кто мог их видеть.

– Люди Гедимина…

– Люди Гедимина не должны узнать. Ты же серый войт, – усмехнулся Кунц. – Ты умеешь быть невидимым.

Войт поклонился и вышел. Кунц остался один, глядя на заходящее солнце.

– Скоро, – прошептал он. – Скоро Литва будет нашей. И тогда Русь следующая.

Ветер завывал за стенами, разнося над лесами и болотами холод и смерть.

***

Монастырь Святого Духа, месяц спустя

Отец Алексий сидел у постели раненого, слушая его прерывистый шёпот.

– Сын… у меня сын… Олекса… Передай… Пусть не ищет… Или… пусть ищет… Я не знаю.

– Не говори ничего, – старый монах положил руку ему на лоб. – Ты будешь жить. А сыну я сам скажу, когда придёт время.

Любим закрыл глаза. Дыхание его стало ровнее. Отец Алексий посидел ещё немного, потом встал и вышел в ночь.

В келье горела свеча. На столе лежал кожаный мешочек с бумагами, теми самыми, что спрятал Миклош в дупле старого дуба, о чем успел сообщить Любиму.

– Господи, – прошептал отец Алексий, глядя на небо. – спаси и сохрани.

Где-то далеко, в Гомеле в это время спал светловолосый юноша, сын Любима, а в Венгрии, мчался на север молодой всадник, сын Миклоша. Судьба уготовила им встречу, но это будет позже.

Серый войт сидел в своём доме на Немецкой улице и перебирал бумаги. Перед ним на столе лежал корд с расписной рукоятью, трофей, принесённый рыжим Бутримом. Войт вертел его в руках, разглядывая узор.

– Красивая вещь, – пробормотал он. – Видать именная. Пусть пока побудет у меня. – И он спрятал корд в стоявший в углу сундук.

Замок Рагнит, граница Пруссии и Литвы. Тот же месяц, неделей позже.

Замок стоял на высоком берегу Немана, серый и угрюмый, сложенный из валунов, которые таскали сюда пленные пруссы десять лет назад. Ветер с реки пробивал одежду насквозь, и даже в зале, где горел камин, было холодно – каменный пол, каменные стены, каменные скамьи. Всё здесь было каменным, даже люди.

Кунц фон Либен стоял у окна и смотрел на закат.

– Он здесь, гер комтур, – доложил вошедший слуга.

– Пусть войдёт.

Вошёл тот, кого называли серым войтом. В этот раз он был без капюшона. Лицо было безликим, не запоминающееся, с глазами цвета болотной воды. Идеальное лицо для того, кто должен оставаться невидимым.

– Ты нашёл их? – спросил Кунц, не оборачиваясь.

– Нет, – войт говорил спокойно, без тени страха. – Но я знаю, где искать.

– Говори.

– Тот, второй, Любим, – жив. Его нашли смоляне, отвезли в монастырь Святого Духа под Вильной. Настоятелем там отец Алексий, человек, близкий к Гедимину.

Кунц медленно повернулся.

– Жив? – переспросил он. – Ты уверял меня, что твои люди не оставляют свидетелей.

Войт выдержал его взгляд.

– Мои люди не успели. Если бы не смоляне, он бы не выжил.

– А смоляне?

– Я ищу. Лес большой. Но найду.

– Найди, – Кунц шагнул ближе. – И найди бумаги. Если руссич жив, значит, бумаги где-то рядом. Он не мог их уничтожить, они слишком важны. Он спрятал их. Или передал.

– Я думаю, они у монахов, – сказал войт. – У отца Алексия.

Кунц помолчал, разглядывая войта. Потом усмехнулся.

– Ты хочешь, чтобы я разрешил тебе взять монастырь штурмом? Это война, войт. Мы ещё не готовы. Гедимин только и ждёт повода.

– Я не предлагаю штурм. Я предлагаю… тишину. Мои люди проникнут туда. Ночью. Без шума.

– Люди? – Кунц покачал головой. – У тебя нет людей. У тебя есть разбойники вроде этого… как его… Бутрима. Они годятся только для засад на дорогах. Для монастыря нужно другое.

Войт молчал.

– Я пошлю своих, – сказал Кунц после паузы. – Двух братьев. Они умеют молчать. И они не оставляют следов.

Войт поклонился и вышел. Кунц снова повернулся к окну.

Закат догорал. На той стороне Немана, в лесах, уже зажигались огни – литовские деревни, хутора, сторожевые костры. Скоро всё это станет пеплом.

– Скоро, – прошептал он.

***

Монастырь Святого Духа. Та же ночь.

Пантелей сидел на завалинке у монастырской стены и грыз сухарь. Зубы у него были ещё крепкие, несмотря на возраст, а глаза хоть и подслеповатые днём, в темноте видели лучше кошачьих.

Он слышал, как скрипнула калитка, и не обернулся.

– Чего не спишь, отче? – спросил он, жуя.

Отец Алексий подошёл, сел рядом. Долго молчал, глядя на звёзды.

– Думаю, – ответил он наконец.

– О чём?

– О том, что скоро сюда придут гости. Незваные.

– Крестоносцы? – Пантелей сплюнул. – Далеко им. Не дойдут.

– Другие. Те, кто служит им. Серые.

Пантелей перестал жевать.

– И что им надо?

– Бумаги. Те, что принёс Любим и те, что у меня хранятся.

Пантелей помолчал, обдумывая услышанное.

– Отдашь?

– Не отдам. Но и держать здесь нельзя. Надо их передать Гедемину.

Пантелей кивнул, поднялся, отряхнул одежду.

– Завтра схожу в корчму, может что узнаю.

– Иди. И помни, ни во что не вмешивайся без надобности. Просто смотри. И слушай.

– Слушать я умею, – усмехнулся Пантелей. – За это меня и держишь.

Он ушёл в темноту, бесшумно, как тень. Отец Алексий перекрестил его.

– Господи, – прошептал он. – Спаси и сохрани.

***

Весна в том году выдалась ранняя и бурная. Снег сошёл в одну неделю, реки вздулись, дороги раскисли так, что ни пройти, ни проехать. Только к середине апреля подсохло, и по Гродненскому тракту потянулись обозы в Вильно.

Вечер опускался на долину Вилии медленно, как тяжёлый шёлк, кладка за складкой, тень за тенью.

Солнце уже скатилось за сосновые гривы на том берегу, но небо ещё держало свет, тот особенный, предзакатный свет ранней весны, когда воздух становится прозрачнее родниковой воды, а каждый прошлогодний лист, ещё не смытый половодьем, виден отдельно, будто прописанный тонкой кистью.

Река текла тяжело, по-весеннему полноводно, и её тёмная вода несла на себе золотую чешую отражённых облаков. Где-то ниже по течению глухо стучал мельничный ковш. Звук долетал сюда уже размытым, смешанным с криками ворон, слетавшихся на ночлег в дубовую рощу за трактом. Пахло сырой корой, прелыми листьями и ещё чем-то неуловимым, что бывает только в начале апреля, когда снег уже сошёл, а первая зелень ещё только-только пробивается из чёрной, набухшей влагой земли.

Сам тракт, вился вдоль реки, то приближаясь к самой воде, то уходя в холмы, поросшие молодым ельником. Дорога была разбита колёсами купеческих возов и копытами конных отрядов – великий князь Гедимин в этом году готовился к большому походу на крестоносцев, и по тракту то и дело тянулись обозы с припасами, оружием, фуражом.

На повороте, где дорога огибала обрывистый мыс, стояла корчма. Старая, почерневшая от дождей и ветров, она вросла в землю по самые окна, но держалась крепко, стены из валунов и дуба выдержали бы и осадную стенобитную машину. Крыша, крытая дранкой, горбилась под тяжестью мха, а над единственной трубой поднимался жирный чёрный дым с искрами – топили по-чёрному, не жалея дров.

Перед корчмой, на утоптанном до каменной твёрдости пятачке, стояло с десяток лошадей. Были тут и низкорослые жемойтские коньки, покрытые попонами из грубой шерсти, и более рослые, поджарые польские скакуны, и один тяжеловоз, явно из тех, что таскают купеческие возы. Лошади фыркали, перебирали ногами, отмахивались хвостами от первых комаров, которые уже появились в низине у реки.

У крыльца возились двое местных мальчишек из ближней деревни, толкали друг друга и перебрасывались негромкой, быстрой руганью на смеси литовского и белорусского, косясь на лошадей, выгадывая не удастся ли увести какую-нибудь уздечку или хоть ремешок от сбруи.

Внутри корчмы было душно и светло от открытого пламени очага, занимавшего едва ли не треть закопчённого помещения. Пламя плясало на толстых поленьях, выхватывая из полумрака то чьё-то хмурое лицо, то жирный бок подвешенного над огнём гуся, то край стола, залитый воском и пивом.

Пахло хмелем, дымом, квашеной капустой и мокрой шерстью от сидевших у дверей жмудинов в сермяжных свитах, и ещё чем-то острым, пряным, что шло от стойки, где сам корчмарь, плешивый толстяк с лицом, похожим на печёное яблоко, цедил в глиняные кружки привозное мальвазийское вино.

За длинным столом, ближе к очагу, сидели трое купцов-русинов из Полоцка. Они пили пиво, говорили о ценах на воск и о том, что великий князь Гедимин планирует поход против рыцарей, а значит, скоро подорожает и овёс, и сено, и всё, что нужно для прокорма коней. У двери, на лавке, пристроились двое литвинов в сермяжных свитах, они молча жевали хлеб с салом, изредка перебрасываясь короткими фразами. В углу, возле бочки с квашеной капустой, дремал старый нищий с гноящимися глазами. Хозяин его не гнал, старик этот знал столько песен и сказок, сколько не знал ни один гусляр.

Бутрим приехал под вечер, злой, голодный и с похмелья.

– Пива! – рявкнул он, плюхаясь на лавку.

Тук принёс кружку. Бутрима он не любил, тот буянил, недоплачивал, но боялся, за Бутримом стоял кто-то пострашнее.

Скрипнула дверь и в корчму вошел молодой светловолосый парень в простой одежде. Огляделся, подошёл к стойке, положил монету, взял пиво и сел за стол у окна. Достал из-за пазухи что-то и положил перед собой.

Бутрим глянул мельком и замер. Корд. С таким же самым узором, какой он давече отнёс войту. Он встал, подошёл к столу юноши и навис сверху.

– Эй, – сказал он хрипло. – Покажи-ка нож.

Юноша поднял глаза. Спокойные, серые, с зелёной искрой. Без страха, без вызова, просто смотрел.

– Зачем?

– Покажи, говорю, не отниму.

Юноша помедлил, потом взял корд, положил на стол так, чтобы Бутрим видел.

– Ну, смотри.

Бутрим вперил взгляд. Тот же узор с теми же переплетёнными линиями, тот же звериный орнамент, та же старина в каждой чёрточке.

– Откуда у тебя это? – спросил он, и в голосе его зазвенела сталь.

– От отца, – ответил юноша. – А что?

– А где отец?

– Пропал.

Бутрим усмехнулся совпадению. Тот мужик, которого он ранил на поляне выходит выжил. Или не выжил? А этот парень вероятно его сын.

– Значит, пропал, – повторил Бутрим. – А ты, значит, ищешь?

– Ищу.

– Ну, ищи-ищи. Может, найдёшь.

Он протянул руку, чтобы взять корд, но юноша убрал его раньше.

– Не трожь.

– А то что? – Бутрим наклонился ближе. – Ты здесь чужой, парень. А я здесь свой. И ножик твой мне знаком. Очень знаком. Может, я твоего отца видел. Может, даже… разговаривал.

Юноша встал. Теперь они стояли друг напротив друга, светлый и рыжий, молодой и злой.

– Где ты его видел? – спросил он тихо.

– А поговорим, скажу, – Бутрим оскалился. – Только сначала… извиниться надо. За неуважение к старшим.

Он попытался схватить юношу за грудки, но тот ушёл в сторону, и Бутрим, не ожидавший такого, по инерции пролетел мимо, налетел на лавку и грохнулся на пол.

В корчме стало тихо. Купцы замерли с кружками у рта. Литвины у дверей переглянулись. Нищий в углу открыл один глаз.

– Ах ты, щенок! – взревел Бутрим, вскакивая и выхватывая из-за пояса свой нож. – Я тебя сейчас… Он бросился на юношу.

В этот миг распахнулась дверь и в корчму вошёл ещё один незнакомец. Он был высок, сухощав, в дорожном плаще, с тёмными волосами и острым взглядом. В руке его блеснула сабля – изогнутая, тёмная сталь с серебряной насечкой, рукоять украшена крупным гранатом. Дорогое оружие, не купеческое, военное.

– А ну стоять! – крикнул он по-литовски, и голос его резанул воздух, как удар хлыста.

Бутрим обернулся, и сабля уже была у его горла.

– Брось нож, – спокойно сказал вошедший. – Или я выпущу твою кровь прямо здесь.

Бутрим замер. Его люди, сидевшие за столом, вскочили, но увидев саблю и холодные глаза незнакомца, почему-то не решились подойти.

– Я сказал брось.

Бутрим выронил нож. Тот со звоном упал на пол.

–Я не знаю, что у вас тут вышло, но я голоден и не хочу насыщать свой желудок под звуки бряцающего оружия.

Бутрим, багровый от ярости, но прижатый саблей, кивнул.

– Вот так-то лучше, – Незнакомец убрал саблю, но не вложил в ножны, а оставил в руке, опустив остриём вниз. – А теперь сядь и остынь.

Бутрим отступил на шаг, сплюнул на пол и зло покосился на своих людей. Те уже не лезли, только переглядывались. Один из них, худой и длинный, потянул Бутрима за рукав:

– Пойдём, пан Бутрим. Не стоит связываться. Этот… при сабле, видать, из важных.

Бутрим вырвал руку, но спорить не стал. Он повернулся к юноше, сверкнул глазами:

– Мы ещё встретимся, светлый. И тогда я выпытаю, откуда у тебя этот корд.

Юноша молчал, только сжал корд покрепче.

Бутрим махнул своим, и троица, бормоча проклятия, вывалилась в ночь. Дверь с грохотом захлопнулась, и в корчме повисла тишина, нарушаемая только треском поленьев в очаге.

Незнакомец повернулся, оглядел с ног до головы молодого человека и вдруг открыто, по-мальчишески улыбнулся.

– Ну и ну. Только въехал в Литву, а уже драка. Ты всегда так лихо знакомишься?

Юноша выдохнул, убрал корд за пояс.

– Спасибо. Я… я не искал драки. Он сам прицепился.

– Видел, – Незнакомец подошёл к столу, сел напротив, положил саблю рядом на лавку. – Позволишь?

– Садись, ты вовремя.

– А я всегда вовремя, – усмехнулся тот. – Или почти всегда. Меня Витнем зовут. А тебя?

– Олекса. Из-под Гомеля.

– Из-под Гомеля? – Витень присвистнул. – Далеко же тебя занесло. Ищешь кого?

Олекса помедлил. Что-то в этом незнакомце внушало доверие. Может, то, как он заступился, не спросив ни имени, ни правоты. Или то, как спокойно держал саблю у горла Бутрима, но не ударил.

– Ищу, – ответил он коротко. – Отца. Он год назад ушёл с обозом в Литву и пропал. А этот рыжий… он почему-то очень заинтересовался, увидев мой корд. Возможно, он точно такой где-то видел.

Витень нахмурился:

– Корд? Дай-ка глянуть.

Олекса снова вытащил корд, протянул. Витень взял, повертел в руках, внимательно разглядывая узор на рукояти.

– Тонкая работа. Старая. Такие вещи просто так не делают. Это… это семейное?

– Отец дал. У него точно такой. Он с ним не расставался.

– А этот, рыжий, очень заинтересовался твоим? – переспросил Витень, возвращая корд.

– Мне кажется он уже видел такой корд, возможно отцовский.

Витень задумался. Глаза его потемнели.

– Знаешь, Олекса из-под Гомеля, а ведь у меня тоже отец пропал. Тоже год назад. В этих краях. И тоже, ни слуху ни духу.

Они помолчали. Где-то за стеной заржала лошадь. В очаге треснуло полено, взметнув сноп искр.

– Может, не случайно мы встретились, – тихо сказал Витень. – Ты куда теперь?

– В Вильну. Там, говорят, можно найти службу. И… может, след отыщется.

– В Вильну, значит, – Витень усмехнулся. – А я оттуда. Вернее, из Вильны еду, да туда же возвращаюсь. Круг вышел. Если хочешь, поедем вместе. Дорога дальняя, вдвоём веселее.

Олекса поглядел на него долгим взглядом. Тёмные волосы, быстрые глаза, дорогая сабля – кто он? Воин? Купец? Но чувствовалось в нём что-то надёжное.

– Отчего ж не поехать, – ответил он. – Вместе и правда веселее.

Витень протянул руку через стол – По рукам?

– По рукам.

Их ладони встретились.

– Хозяин! – крикнул Витень, не оборачиваясь. – Неси того гуся, что над огнём! И ещё пива! У нас с другом разговор будет долгий.

– Каким другом? – усмехнулся Олекса.

– А вот таким, – подмигнул Витень. – Самым лучшим. Который не спрашивает, какой ты веры, а просто сидит рядом, когда надо.

Они рассмеялись. Напряжение отпустило.

А в углу корчмы старый нищий, тот самый, с гноящимися глазами, вдруг перестал дремать, приоткрыл один глаз, глянул на них и снова закрыл. Губы его шевельнулись, будто запоминая имена.

За окнами уже совсем стемнело. Дождь наконец-то пошёл – густой, весенний, шумный. Он стучал по дранке крыши, по молодым листьям, по тракту, смывая следы и запахи.

А в корчме «У трёх дубов» за одним столом сидели двое. Православный юноша из-под Гомеля, ищущий отца. И балт на службе великого князя, ищущий правду о заговоре. Но об этом мы узнаем позже.

Дорога на Вильну

Утро встретило наших героев туманом. Он поднялся от реки ещё затемно, густой, молочно-белый, осел на траве тяжёлой росой, запутался в гривах лошадей, залез под одежду липкой, противной сыростью. Корчма «У трёх дубов» исчезла, растворилась в белой мути, и только скрип колодезного журавля да лязг цепи напоминали, что где-то рядом есть люди.

Олекса вышел на крыльцо, зябко повёл плечами. Спал он плохо, всё думал о вчерашнем. Не о Бутриме, таких он не боялся, а о том, как этот незнакомец, темноволосый и быстрый, вмешался в драку. Не за себя, за него, Олексу. Чужой человек, а поступил как друг.