"Поезд уходит без свистка. Виктория, значит "Победа""

Введение

«Посвящается, той самой Виктории»

Вот мы и дошли до четвёртой истории.

Если вы держите в руках эту книгу — значит, вы уже проехали три станции. Или, может быть, эта книга сама нашла вас, чтобы вы сели в поезд, который уходит без свистка. В любом случае — вы здесь. И это не случайно.

Поезда всегда уходят без свистка.

Их не слышно — только чувствуешь: сначала лёгкую вибрацию, потом — движение, которое невозможно остановить. Они не объявляют о своём прибытии, не просят билетов, не ждут опоздавших. Они просто есть. Они идут по рельсам, проложенным задолго до того, как мы родились.

Это четвёртый поезд.

Четвёртая глава в цикле, который пишется не мной, а самой жизнью — её тенями, её тишиной, её внезапными рассветами. Предыдущие три истории остались за горизонтом, но их эхо всё ещё звучит в стуке колёс. Теперь настала очередь этой.

В этом поезде нет расписания. Нет конечной станции. Есть только плацкартный вагон, гранёные стаканы с чаем, который никогда не остывает, и пассажиры, которые когда-то были людьми. Или, может быть, ещё станут.

Говорят, каждый из нас хоть раз в жизни садится в такой поезд. Иногда — чтобы уехать. Иногда — чтобы вернуться. Но чаще всего — чтобы просто понять: куда мы едем на самом деле.

Виктория села в этот поезд, не помня, как и зачем.

Она не знала своего имени, пока кто-то не назвал его ей. Она не знала своего прошлого, пока не начала видеть его в окнах. Она не знала, кто она — жертва, воин или просто женщина, которая слишком долго позволяла другим решать за неё.

Но у каждого путешествия есть конец. И даже у самого долгого маршрута есть станция, на которой можно выйти.

Эта книга — четвёртая. Но она не про порядок. Она про то, что даже после трёх кругов ада можно выдохнуть. Что даже когда кажется, что ты всё потерял, у тебя остаётся выбор — продолжать ехать или сойти на перрон, которого нет на карте, но который ждёт именно тебя.

Её имя — Виктория. Это значит «Победа».

Но победа не всегда громкая. Иногда она — просто умение дышать, когда нечем дышать. Иногда — способность встать, когда тебя сбили с ног. Иногда — простить того, кто не заслужил прощения. Или, наоборот, не простить, но отпустить. Это четвёртая история.

Но, если вы чувствуете, что она — про вас, значит, вы уже были в этом поезде. Или обязательно сядете в него. Когда будет нужно. Поезд уходит без свистка.

Но он обязательно остановится там, где нужно.

Вопрос только в том, готова ли ты выйти.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. «Вагон первого круга»

Глава 1. Чай, который не остывает

Она пришла в себя от того, что кто-то дышал ей в затылок.

Дыхание было тёплым, влажным, с кисловатым привкусом перегара, но, когда Виктория резко обернулась — за её спиной была только серая, замызганная стенка плацкартного вагона, обитая выцветшим дерматином. На уровне её плеча маслянистое пятно, похожее на старую кровь, а чуть выше кто-то выдавил шариковой ручкой кривую звезду с шестью концами.

Голова гудела. Не просто болела — гудела, как огромный колокол, который били где-то внутри черепа, и каждый удар отдавался в зубы. Виктория лежала на верхней боковой полке, вжавшись спиной в продавленный матрац, и пыталась вспомнить хоть что-нибудь. Как я здесь оказалась? Где мой билет? Где моя сумка? Вместо ответа — пустота, белая и плотная, как вата.

Поезд шёл тяжело, с натугой. Колеса выстукивали не ритм, а какую-то безумную аритмию: то замедлялись до вязкого тук... тук... тук, то вдруг срывались в дробь, от которой всё внутри начинало вибрировать, и стакан с недопитым чаем на столике внизу подпрыгивал, но не опрокидывался, потому что чай в нём был странный — чёрный, как дёготь, и казалось, он застыл, превратившись в густой сироп.

Виктория свесила голову вниз.

Плацкартный ад открылся во всей красе. Прямо под ней, на нижней полке, сидела цыганка с лицом, испещрённым морщинами, как старая географическая карта. Она кормила грудью младенца, но грудь у неё была синяя, почти фиолетовая, и молоко, которое текло, было не белым, а мутно-серым. Рядом с ней, на корточках, сидел цыганёнок лет пяти и сосредоточенно выковыривал спичкой грязь из-под ногтя. Никто из них не поднял головы.

В проходе, привалившись к стойке, дремал пьяный мужик в тельняшке. Его лицо было разбито, нос свёрнут набок, и из разбитой губы сочилась кровь, смешанная с плевками. Он что-то бормотал во сне, и слова его были странными — не по-русски, но Виктория вдруг с ужасом поняла, что понимает их. Он говорил о дверях, которые откроются в конце тоннеля, и о том, что внутри них — мокрое пламя.

Двое солдат сидели у окна. Одеты они были в советскую форму, но с какими-то нелепыми нашивками: на рукавах — алые цветы с пятью лепестками, которые пульсировали, как живые. Они не играли в карты, а просто молча смотрели в грязное стекло, и отражения их лиц были на несколько секунд старше, чем они сами. Один из них вдруг обернулся к Виктории и улыбнулся — но улыбка его была обратной: его губы растянулись, а уголки поползли вниз, так что он одновременно плакал и радовался.

— Доброе утро, — сказал он голосом старого, прокуренного баса. — Ты уже проснулась? А мы всё едем, всё едем…

Виктория хотела ответить, но слова застряли в горле. Вместо этого она услышала голос — другой, глубокий, бархатистый, который доносился откуда-то из середины вагона.

— Не обращай на них внимания, Виктория. Они не настоящие. Они — шум. Фон. Тени, которые решили, что они люди.

Она с трудом спустилась вниз. Ноги не слушались, подкашивались в коленях, но она заставила себя идти, цепляясь за поручни, которые были холодными, как лёд, хотя в вагоне стояла духота под сорок градусов. Воздух был спрессованным, тяжёлым, и каждый вдох отдавал металлом.

В конце вагона, за столиком, который был завален окурками и обёртками от ирисок, сидели двое.

Первый — мужчина лет под пятьдесят, с лицом, которое нельзя было назвать старым, но оно было усталым до такой степени, что казалось, будто он прожил не одну, а три жизни. Светлые волосы, тронутые сединой, глаза серые, но не колючие, а мягкие, прощающие. На нём была белая рубашка, но воротник её был расстёгнут, и под ним виднелась татуировка — что-то вроде шестикрылого существа, сложившего крылья. Он держал в руках книгу, но книга была без обложки, и страницы её светились изнутри ровным, молочным светом.

Второй был ярким, как пятно кислоты на сером покрывале. Молодой — на вид лет тридцать, с чёрными, как ночь, волосами, зачёсанными назад, с острыми скулами и глазами, которые горели жёлтым, как у волка. Он был одет в алый пиджак из дорогого бархата, под которым не было рубашки, так что открывалась его грудь — гладкая, бронзовая, с единственным родимым пятном в форме перевёрнутой капли. На столе перед ним стояли две рюмки, но вместо водки в них плескалось что-то золотое, и от этого золотого шёл пар, но пар не поднимался, а стелился по столу, как змея.

— Виктория, — сказал первый, поднимая на неё глаза. — Проходи. Садись. Ты долго спала. Мы уже почти проехали первую станцию, но не волнуйся — в этом поезде станции не имеют значения.

Она села напротив, чувствуя, как от них обоих исходит разное тепло. От первого — ровное, греющее, как от печки. От второго — обжигающее, холодное, как от огня, который жжёт, но не греет.

— Вы кто? — спросила она, и голос её был тихим, почти шёпотом.

— Я Михаил, — сказал первый. — А это…

— Темптер, — перебил второй и усмехнулся, обнажая зубы, которые были слишком белыми, слишком острыми. — Не бойся имени, девочка. Мы здесь, чтобы помочь тебе вспомнить. Ты ведь ничего не помнишь, да? Как сюда попала, куда едешь, кто ты вообще такая?

Она молчала. Правда била по лицу, как мокрая тряпка. Она действительно не помнила. Ни своего возраста — хотя чувствовала, что ей далеко за сорок, ни своей профессии, ни того, есть ли у неё семья. Только имя, вплывшее в сознание, как пузырёк воздуха из глубины чёрной воды.

— Виктория, — прошептала она. — Меня зовут Виктория.

— А больше ничего? — Темптер наклонился вперёд, и его глаза стали ещё ярче, почти ослепительными. — Ничего о том, что было до? Ни одного лица, ни одного голоса, ни одной боли?

Она покачала головой. Но в этот момент в её памяти что-то шевельнулось — тень, силуэт мужчины в военной форме, крик, который она не могла различить, и запах крови. Крови и хвои. Но тень исчезла так же быстро, как и появилась.

— Не торопите её, — мягко сказал Михаил. — Всему своё время. В этом поезде каждая минута длится ровно столько, сколько нужно.

В этот момент из тамбура, отодвигая тяжёлую дверь с ободранной краской, вышел проводник.

Он был старым. Очень старым. Его лицо было изрезано глубокими морщинами, как кора старого дуба, а глаза — два тёмных, бездонных колодца, в которых, казалось, отражались звёзды. На нём была помятая проводника форма, но фуражка сидела набекрень, и из-под неё выбивались седые пряди. В руках он держал огромный, блестящий самоварный чайник, который дымился, хотя на его боках не было ни единой капли росы.

Он подошёл к их столику. Никто из пассажиров не обратил на него внимания — цыгане продолжали своё дело, солдаты смотрели в окна, пьяный мужик всхрапывал. Только Михаил и Темптер подняли головы, и в их взглядах Виктория прочитала нечто странное: Михаил смотрел на проводника с почтительной нежностью, а Темптер — с вызовом, с лёгкой усмешкой, но в глубине его глаз мелькнул страх. Самый настоящий, животный страх, который он тут же спрятал за улыбкой.

— Ну здравствуй, Серафим, — сказал Темптер. — Всё носишь свой чай? Думаешь, он поможет?

— У каждого своя дорога, — голос проводника был хриплым, но при этом чистым, как звон камертона. — Ты это знаешь лучше меня, Темптер. Ты же сам эту дорогу прокладывал.

Он поставил перед Викторией гранёный стакан в тяжёлом мельхиоровом подстаканнике. На подстаканнике был выгравирован узор — виноградная лоза, обвивающая крест, но крест был перевёрнутым. В стакане дымился чёрный чай, такой густой, что ложка стояла в нём вертикально, не падая.

— Пейте, — сказал Серафим, наклоняясь к самому её уху. Его дыхание было тёплым, пахло сушёной мятой и чем-то далёким, как степной ветер. — Пейте, пока не поздно. Пока поезд не остановился на той станции, с которой нет обратных билетов.

Она взяла стакан. Обжигало, но она не могла отдёрнуть руку — стакан словно прилип к её ладоням. Она поднесла его к губам, сделала глоток. Чай был странным — горьким, солёным, с привкусом дыма и мёда, но после глотка внутри неё разлилось не тепло, а холод. Ледяной, очищающий холод, который прошёл по всем жилам, и за ним она вдруг услышала голоса. Тысячи голосов, которые шептали, рыдали, смеялись — все одновременно, и среди них она узнала один. Свой собственный. Но голос этот просил о помощи, молил о смерти, и она вздрогнула, едва не выронив стакан.

— Не бойся, — сказал Михаил, и его рука легла поверх её дрожащей руки. — Это воспоминания. Они всегда горькие, когда просыпаются в первый раз.

Темптер рассмеялся, но смех его был сухим, ломким.

— Сладкая Виктория, ты даже не представляешь, что тебя ждёт. Ты думаешь, это просто поездка? Нет, это твоя жизнь. Вся. Каждый грех, каждое унижение, каждая твоя победа, которую ты считала поражением. Мы здесь — твои провожатые. Я покажу тебе нижние круги, а Михаил — попытается вытащить тебя на свет. Но угадай, кто из нас сильнее?

Он подмигнул, и в этом подмигивании было столько вековой, усталой злобы, что Виктория на мгновение перестала дышать.

Она снова поднесла стакан к губам. Чай не остывал. Он был горячим, обжигающе горячим, и она пила его, пила, чувствуя, как внутри неё распускается странный цветок, который тянулся к свету, но свет этот был не из вагона — он был из того, что за стеклом.

Виктория посмотрела в окно. За грязным стеклом, в сером осеннем небе, она увидела станцию с названием, которого не могло быть. «Забайкальск» — было написано ржавыми буквами на облупившейся табличке. Но вместо путей за окном стоял дом, старый деревянный дом, из окон которого лился жёлтый, больничный свет. И в этом свете она увидела себя — молодую, лет двадцати, с длинными тёмными волосами, стоящую на пороге. Она смотрела на неё, Викторию из поезда, и в её глазах был немой крик:

«Не уезжай. Остановись. Это ещё можно отменить».

— Это первая остановка, — тихо сказал Серафим, поправляя фуражку. — Все выходят здесь. Но ты поедешь дальше. Ты должна увидеть всё. Каждую свою станцию, каждый кошмар, каждого мужчину, который вырезал кусок твоей души, чтобы зашить себя им.

Поезд резко дёрнулся, заскрипел тормозами, и гул колёс перешёл в протяжный, тоскливый вой. Солдатики застыли, цыганка перестала кормить, пьяный мужик открыл глаза, зрачки его были белыми, как молоко.

— Пейте, — повторил проводник, и в голосе его зазвенела сталь. — Чай не остывает. Пока вы его пьёте, вы живы. Как только остынет — вы выйдете на той станции, где у вас никогда не было билета.

Виктория сжала стакан дрожащими пальцами и сделала ещё один, глубокий глоток. Чай был всё так же горяч, обжигающе горяч, и внутри неё разливался холод, но теперь она видела яснее. Она видела молодую себя, стоящую у того дома, она видела мужчину в военной форме, который выходил из двери, — высокого, плечистого, с жёстким лицом. Он шёл к ней, и его руки были в крови, но он улыбался.

Стекло потемнело, и вместо той станции Виктория увидела только отражение своего лица — испуганного, со слезами, которые катились по щекам, она не чувствовала их. Только горечь чая на губах и холод, который становился всё глубже, всё отчётливее.

— Что это было? — прошептала она, обращаясь к Михаилу.

Тот вздохнул и закрыл светящуюся книгу.

— Это твой первый муж, Виктория. Тот, кто сломал тебя, когда ты была ещё целой. Не волнуйся, — он посмотрел на неё с бесконечной жалостью, — у нас будет много времени, чтобы поговорить о нём. Целый вагон, целая вечность.

Темптер рассмеялся, звонко и отрывисто, и поднял свою рюмку с золотой жидкостью.

— За новую пассажирку! — провозгласил он, но в тосте его слышалась не радость, а древняя, холодная насмешка. — За ту, которая думала, что кошмары заканчиваются утром. Добро пожаловать в поезд, Виктория. Здесь нет утра. Только ночь и чай, который никогда не остывает.

А поезд снова набрал ход, и колёса застучали с новой, бешеной скоростью, унося её в самую гущу той жизни, которую она так старательно пыталась забыть. И чай в её руках всё ещё дымился, обжигая пальцы, — горячий, горький, как сама правда.

Глава 2. Степь и танки Иова

Поезд шёл сквозь серую, выцветшую пустоту. За окном больше не было ни станций, ни домов, ни даже деревьев — только бесконечная, плоская степь, припорошенная снегом, который казался не белым, а пепельным, как будто кто-то огромный и безжалостный выкурил целое небо, оставив лишь золу. Колеса стучали с прежней аритмией, но теперь в этом стуке Виктория различала нечто большее: он напоминал отдалённые взрывы, артиллерийские залпы, приглушённые расстоянием и временем.

Она всё ещё держала стакан. Чай не остывал. Его поверхность подрагивала от вибрации состава, и в этом дрожащем чёрном зеркале иногда мелькали лица — не её, чужие, искажённые, с широко открытыми ртами. Виктория уже перестала вздрагивать при каждом таком видении. Она привыкала к этому поезду, как привыкают к хронической боли — она есть, она никуда не денется, и остаётся только дышать сквозь неё.

Михаил сидел напротив, сложив руки на своей безымянной книге, и смотрел на неё с той тихой, прощающей печалью, которая одновременно успокаивала и пугала. Темптер развалился на сиденье, закинув ногу на ногу, и поигрывал золотой рюмкой. Жидкость в ней дрожала, но не расплёскивалась, сворачиваясь странными спиралями.

— Ты готова, Виктория? — спросил Михаил. Голос его звучал ровно, но в нём была глубина, как в старом колодце. — Первая история, которую я расскажу тебе, — не о женщине. Не о жертве. О мужчине, который потерял всё, но не сломался. О майоре Иове.

Она подняла глаза от стакана. Имя отозвалось в ней чем-то смутным, почти знакомым, будто она уже слышала его во сне или читала в книге, которую забыла.

— Иов? — переспросила она. — Как библейский Иов?

Темптер фыркнул, и в этом звуке было столько презрения, что воздух вокруг него словно сгустился.

— Библейский, говоришь? — он наклонился вперёд, и жёлтые его глаза загорелись. — Тот Иов был овцой, которую пастух гонял по пустыне, проверяя, вернётся ли она домой после того, как он перебьёт всё её стадо и сожжёт детей. В этом нет величия. Это просто лояльность перепуганной скотины. А вот мой Иов… — он усмехнулся, обнажив белые, слишком острые клыки, — он был человеком. Настоящим. И когда ему оторвало руки, он не просил пощады. Он дополз до окопа и продолжал стрелять зубами.

Михаил вздохнул. Вздох его был усталым, как у отца, который тысячу раз пытался вразумить своего бешеного сына.

— Не слушай его, Виктория. Темптер любит приукрашивать, делать из боли зрелище. Я расскажу тебе всё как было. Без грима и без карнавальных огней.

Он щёлкнул пальцами. И в тот же миг вагон вокруг неё словно растворился. Стекло окна пошло рябью — не как вода, а как старый кинескоп, на котором сбилась настройка. Цыгане, солдаты, пьяный мужик — все они стали размытыми тенями, и только стук колёс остался реальным, пронзительным, как метроном, отсчитывающий последние минуты.

Степь за окном исчезла. Вместо неё развернулась совсем другая картина — белая, слепящая, продуваемая ледяным ветром, от которого у Виктории свело скулы, хотя она сидела в душном вагоне.

Заснеженный полигон. Январь 1942 года.

Небо было свинцовым, низким, и снег шёл не хлопьями, а колючей крупой, которая врезалась в лицо, как дробь. Всё вокруг было усеяно чёрными пятнами — воронками от снарядов, и из каждой воронки торчали обломки техники: гусеницы, колёса, искореженные остовы машин. Танки. Множество танков. Немецких, советских, а может быть, и вовсе нечеловеческих — с башнями, скрученными в спирали, и орудийными стволами, задранными к небу, как пальцы мёртвых гигантов.

Посреди этого ада, на открытом пространстве, стоял на коленях человек.

Он был в рваном полушубке, который висел на нём, как тряпка. Левый рукав был пуст и болтался, пристёгнутый к поясу из ремня. Правая рука, окровавленная, сжимала что-то, что Виктория сначала приняла за нож, но потом разглядела — это был компас. Треснувший, с застывшей стрелкой, которая смотрела не на север, а прямо в небо.

Человек был молод — лет двадцати пяти, не больше. Но лицо его было старым: изрезанным морщинами, обветренным, с глубокими тенями под глазами. Он не плакал. Он просто стоял на коленях и смотрел на горизонт, где догорали остатки сгоревшей деревни. От деревни остались только печные трубы, чёрные, как закопчённые пальцы, торчащие из сугробов.

— Это Иов, — раздался голос Михаила. Он звучал прямо в голове у Виктории, но она видела, что губы его не двигаются. — Восемнадцатый год рождения. Лейтенант, потом майор. Сорок второй, Сталинградское направление. Его батальон попал в окружение. Три дня они держались в этой степи, без сна, без хлеба, без воды. Последнюю воду пили из радиаторов подбитых танков. Из пятисот человек выжило двенадцать. Двенадцать, Виктория. Остальные — там.

Она посмотрела вниз. Под ногами человека, на снегу, лежали тела. Много тел. Они были частично присыпаны снегом, и казалось, что это просто холмики, но в некоторых местах из-под белой пелены торчали руки, ноги, обрывки шинелей. И кровь. Кровь была странного цвета — не алого, а тёмно-бордового, почти чёрного, и она не замерзала, а медленно растекалась по снегу, как живое существо.

Иов перевёл взгляд на небо. Губы его шевелились, и Виктория, хотя не слышала звука, вдруг поняла каждое слово.

«Господи, за что? За что Ты дал мне этот мир, если Ты так легко его отнимаешь? Зачем Ты дал мне глаза, чтобы я видел смерть своих солдат? Зачем Ты дал мне руки, чтобы я не мог их защитить?»

И он поднял свою единственную руку с компасом к небу. Стрелка компаса вдруг ожила и начала бешено вращаться, как безумная, а потом застыла, указывая не вверх, прямо на него самого. На его сердце.

Иов посмотрел на компас. И на его обветренных губах появилась странная, кривая улыбка.

— Спасибо, — прошептал он одними губами. — Спасибо, что дал мне дожить до этого утра. И спасибо, что не дал мне возненавидеть Тебя. Я принимаю эту степь. Я принимаю эту смерть. Я принимаю Твою тишину.

Он не проклял. Он не взмолился о чуде. Он просто принял, и в этом принятии было столько силы, что у Виктории перехватило дыхание. Она увидела, как из его груди, из того места, куда указывала стрелка компаса, вырвался тонкий лучик света — неяркий, почти неуловимый, но он осветил снег вокруг него, и на мгновение тела павших солдат покрылись серебристым инеем, который сверкал, как алмазная крошка.

— Невероятно, — прошептала Виктория. — Он не проклял. Он сказал «спасибо».

Темптер скривился, и его лицо исказила гримаса такой острой злобы, что на мгновение оно стало звериным — челюсти выдвинулись вперёд, глаза загорелись красным.

— Дурак! — выплюнул он. — Тупая, покорная тварь! Ему оторвало руку, ему дали смотреть, как гибнут его дети, его солдаты, его страна, а он говорит «спасибо»! Это не сила. Это дефект! Это вырожденческая покорность, которую вы, люди, называете верой. И это, — он ткнул пальцем в сторону окна, где Иов продолжал стоять на коленях, но теперь снег вокруг него начал плавиться, обнажая чёрную, выжженную землю, — это не пример. Это позор!

— Замолчи, — тихо сказал Михаил, и в голосе его впервые послышался металл. — Ты не понимаешь, потому что ты никогда не терял. Ты только отнимал. А он потерял всё, и в этой потере нашёл опору. Ты называешь это слабостью, но это единственная сила, перед которой ты бессилен. Потому что это — любовь. Любовь, которая не требует награды.

Темптер вскочил. Его алый пиджак полыхнул, как огонь, и от него повеяло таким жаром, что Виктория отшатнулась, прикрывая лицо рукой.

— Любовь?! — прошипел он. — Посмотри на неё, Михаил. Посмотри! Она это видит, и она уже плачет. Она будет жалеть себя до конца своих дней, потому что она — такая же, как он. Она тоже принимала удары, и тоже не смела ударить в ответ. Но разве это помогло ей? Разве это спасло её от того, что было в Забайкальске? Разве это спасло её от Сергея?

Он указал на Викторию, и в его пальцах сверкнула молния — тонкая, как игла.

— Она — Иов в юбке! Она тоже теряла детей, тоже терпела, тоже глотала слёзы. И что? Только боль, Виктория. Только пустота и чай, который не остывает, но и не греет.

Виктория вцепилась в подстаканник так, что костяшки побелели. Она хотела возразить, хотела сказать, что это не так, что она не такая, что она боролась, но слова застряли в горле, потому что где-то в глубине души она знала — Темптер прав. Она всю жизнь принимала удары. Всю жизнь она говорила «спасибо» за то, что её не убили, и считала это победой.

Она снова посмотрела в окно.

Иов уже стоял на ногах. Он шагал через степь, опираясь на ветку, выломанную из сгоревшего кустарника. Снег вокруг него расступался, и из-под сугробов пробивались первые, робкие травинки. Они были зелёными — неестественно яркими, почти светящимися, и они росли прямо на месте крови. Там, где лежали тела, теперь пробивалась трава.

— Он выжил? — спросила Виктория, не веря своим глазам.

— Да, — ответил Михаил. — Он дошёл до своих. Его нашли санитары через два дня. Он потерял руку, переболел тифом, но выжил. Дожил до девяноста трёх лет. У него было семеро детей. И он никогда, ни разу не проклял Бога. Он говорил, что в той степи, на коленях, он понял главное: боль — это не наказание. Это проверка. Проверка на то, останешься ли ты человеком, когда мир перестанет быть человечным.

Картина в окне поплыла, растворяясь, и снова стала серой, пустой степью. Только теперь Виктория видела в ней не просто пейзаж — она видела свой собственный путь. Всю жизнь, все годы, все унижения, все руки, которые били, и все лица, которые отворачивались. И вдруг она с ужасом поняла, что Михаил рассказывал эту историю не просто так.

— Это моё будущее? — спросила она, и голос её дрогнул. — Я тоже должна дойти до конца и не проклясть?

Темптер рассмеялся, но теперь в его смехе не было злобы — только печаль. Древняя, вселенская печаль, от которой ей стало холодно, несмотря на горячий чай.

— Нет, девочка. Это твой выбор. А мы здесь только для того, чтобы показать тебе все возможные варианты. Иов выбрал свет. А ты? — он склонил голову, и в жёлтых его глазах мелькнуло что-то человеческое. — Ты выбрала то, что выбирают все. Ты просто плыла по течению. Пока не оказалась здесь. В этом поезде. Без билета, без имени, без прошлого.