Воспоминания о Русско-японской войне 1904-1905 годов участника-добровольца

Глава I. Впечатления открытия военных действий Японией. – Определение с гражданской службы в действующую армию. – Сборы на войну. – Путешествие на театр военных действий

Война застала меня на службе в Управлении С.-Петербурго-Варшавской железной дороги. В продолжение всей осени 1903 года, в печати и обществе, шли разговоры о вероятной войне с Японией, но я относился к этому вопросу довольно равнодушно по следующим причинам: І. я всегда верил в государственный ум С. Ю. Витте и был убежден, что он постарается не допустить возникновения войны, хорошо зная, насколько Россия была к ней неподготовлена в смысле ничтожества наших боевых сил на Дальнем Востоке, а главным образом в смысле неудовлетворительности качественного состояния нашей армии, представлявшей из себя нечто похуже французских войск в кампанию 1870 года уже к концу министерства Ванновского – Обручева и быстро шедшей вниз по наклонной плоскости со времени ее управления неспособными Куропаткиным и Сахаровым; 2. вынужденно оставив ряды армии, которой посвятил все свои силы двадцати трех лет молодости, я, конечно, должен был с невероятною трудностью прокладывать себе дорогу на совершенно новом для себя поприще – железнодорожной административной деятельности – и поэтому не имел времени вдумываться в политику и разбираться в ее туманных горизонтах; мысль о возвращении в армию казалась мне невозможной: перемена режима, т.е. установление в нашей армии порядков службы, основанных на требовательности и дисциплине, была невероятна, а, при существовании старого режима, мне не могло быть в армии никакого амплуа и никакой должности; кроме того, я нашел, к своему удивлению, достаточную дисциплину и требовательность на железной дороге, а следовательно, работа на ней меня удовлетворяла.

Однако с учреждением наместничества на Дальнем Востоке, явившимся результатом влияния немногочисленной, но сильной партии людей, искавших материального обогащения в казенных антрепризах на берегах Тихого океана, а также высшей бюрократической карьеры, положение дел стало если не серьезнее, то во всяком случае много сложнее. Руководство политикой могло затрудниться фантазиями разных фезёров[1], а представительство и власть наместника подрывали авторитет настоящего государственного деятеля. Тяжелое впечатление произвело на меня неожиданное удаление от дел С. Ю. Витте. Хотя «Новое время» и обещало нам новую эру его деятельности у кормила правления государством, в качестве властного руководителя Совета министров, все отлично понимали, что Витте утратил всякое влияние на государственные дела.

Можно ли было желать или сочувствовать такому внезапному удалению от дел С. Ю. Витте? Я отвечу на этот вопрос не оценкою его государственной деятельности, на что считаю себя некомпетентным, а просто обращаясь к здравому смыслу. С лишком десять лет С. Ю. Витте в значительной степени руководил жизнью России, как внутреннею, так и внешнею; ввел новую денежную систему, конвертировал государственные долги, расширил донельзя монополию казны, сделав ее предпринимателем в области промышленности и торговли, давал и широко давал средства на усиление армии и флота, развивал железнодорожную сеть и другие пути сообщения, властвовал не только в своем министерстве, но руководил и многими другими; во внешней политике он воспользовался примерами Англии и Германии, допустив осуществление широкого плана колонизации такой огромной и богатейшей страны, как Маньчжурия, идя к его выполнению путем мирным – прежде всего проведением русской железной дороги, а затем торговлей и эксплуатированием богатств страны. При этом, конечно, нельзя было не иметь в виду и колоссальное усиление могущества нашего отечества: действительно, в Квантуне Россия получала свободный выход в океане – единственный для нее в Азии и Европе взятых вместе; он же обеспечивал господство над Китаем, подчиняя влиянию России административный центр Пекин; Восточно-Китайская железная дорога усиливала оборонительное и наступательное значение Владивостока, связывая его кратчайшим путем с Европейской Россией; она обеспечивала такое же значение Квантуну; а Владивосток и Квантун, оба вместе, давали нам преимущество стратегического положения над японцами, так как Корейский пролив попадал под двойной удар наших морских сил, приобретавших две обеспеченных базы. Министр финансов широко отпускал средства на быстрое сооружение Маньчжурской железной дороги, на укрепление Квантуна и судостроение. Китайская смута, несколько нарушившая наши расчеты, все-таки не оказала влияния на прогресс наших дел Дальнего Востока, потому что государство легко покрыло все военные расходы, равно как и убытки по постройке. В сущности, китайский поход должен был бы оказаться для нас полезным благодаря тому, что войска и военачальники ознакомились с Маньчжурией как театром военных действий, имели случай познать враждебные нам элементы Китая и наконец, действуя рука об руку с частями японской армии, могли воочию убедиться, насколько последняя стояла уже образцово во всех отношениях и даже значительно выше наших войск, в смысле организации, снаряжения, продовольствия, а главное, командования высшими начальниками и вообще офицерами. Нельзя не поставить в вину Куропаткину, что ни он, ни его Генеральный штаб, ни все наши военачальники вообще и наши офицеры в частности не только не извлекли из китайского похода никакой пользы, но даже развратились его легким успехом и решительно ничего не подметили у японцев; ведь сам военный министр отправился затем в Японию и, вернувшись из интересной поездки (кстати заметить, стоившей, вероятно, не один десяток тысяч казенных денег), продолжал, вместе с своим министерством и Главным штабом, спать сном праведника.

Финансовая политика Витте обеспечила России на континенте Европы широкий дешевый кредит и искоренила игру на наши рубли. В то же время мы закрепили надежный естественный наш союз с Францией и не упускали из вида вопросов Ближнего Востока, хотя надежнейшим обеспечением влияния России на последние и было именно наше прочное утверждение на Дальнем Востоке: теперь этому не трудно поверить, потому что тотчас с началом войны, т.е. с отвлечением наших сил и средств к берегам Тихого океана, в значительной степени ослабло наше влияние (если не совсем исчезло) на решение вопросов, касающихся жизни народов, группирующихся на Балканском полуострове, но конечно, до 1904 года этому никто бы не поверил. Мне кажется, что С. Ю. Витте отлично оценивал уже тогда обстановку и поэтому сознательно способствовал своею государственною деятельностью стать России твердою ногою на берегах Тихого океана. Конечно, я не буду настаивать на том, что стремление к владычеству России на Дальнем Востоке составляет исключительную идею одного С. Ю. Витте, но обращаю лишь внимание на то, что эта идея уже осуществлялась, вернее, была на пути к своему осуществлению, причем двигателем сего был в продолжение всех последних перед войной десяти лет главным образом министр финансов, а следовательно, он и являлся главным властным руководителем отправлений такого сложного государственного организма, как наше отечество; к этому привыкла не только вся Россия, но и Европа: полномочие, власть, решимость – словом, авторитет С. Ю. Витте доминировали во всем бюрократическом режиме России; он был главною пружиною этого механизма. И вдруг в один прекрасный день его не стало! Преемника ему не было в полном смысле слова, ибо из всех лиц, стоявших тогда у власти, никто не пользовался и даже не имел никакого авторитета. Ясно, что в ту же минуту все бюрократы, как высших, так и низших рангов, остались без руководства. Они потеряли головы, не знали, что предпринять, как вести судьбы не только всего государства, но даже как направлять его частные жизненные отправления. Вот почему понятно, с уходом от власти С. Ю. Витте вопрос о войне и мире должен был подвергнуться массе случайностей.

Из сказанного можно, пожалуй, вывести заключение, что если С. Ю. Витте не был бы устранен от дел осенью 1903 года, то войны бы не было. Я далек утверждать это, но могу указать на некоторые меры, которыми, по-видимому, его политика хотела избежать вооруженного столкновения. Первой и самой действительной было отозвание русских войск, принадлежавших к составу армии, из Маньчжурии. Весною 1902 года французский полковник Маршан, бывший в С.-Петербурге, в день официального объявления о таком решении русского правительства, сказал мне: «это еще ничего не значит, ибо обещать вывести войска можно, но надо посмотреть будет ли это исполнено». Однако они действительно выводились; да кроме того, при ничтожном их количестве, имевшемся тогда на всей территории Дальнего Востока, это не могло иметь существенного значения в смысле борьбы с Японией, а для противодействия набегам хунхузов на линию железной дороги было достаточно охранной стражи. Министр финансов совершенно правильно обособил эту категорию наших вооруженных сил от армии (а совсем не для удовлетворения личного тщеславия иметь, как говорили многие его недоброжелатели, свое собственное войско). Увеличивая численность зеленых заамурцев, привлекая в их состав за большое денежное вознаграждение отборные элементы офицеров и нижних чинов, можно было собрать в Маньчжурии грозную силу (я слышал от людей, близко стоявших тогда к делу, что охранная стража должна была быть доведена до 100 000 ч., что составляло целую армию в 4 корпуса), знакомую с местностью и народонаселением, привыкшую к климату и условиям жизни на театре военных действий, проникнутую особенной энергией, как колонизаторы края. Поверка числительности этой силы, разбросанной на тысячи верст, была бы для наших врагов затруднительна, а существование ее с дипломатической точки зрения вполне законно; содержа даже весьма значительную силу под видом охранной стражи, мы удовлетворяли амбицию Китая и все требования наших политических врагов. Я знаю факт, что расквартирование по приказанию наместника в г. Мукдене – столице Маньчжурии – двух стрелковых рот вызвало в Пекине огромное неудовольствие, и китайские власти объясняли это чисто принципиальной стороной дела, т.е. нарушением прав Китая, а вовсе не тягостью постоя такой ничтожной горсти русских солдат.

Второю мерою против войны я считаю проводимую политику открытых дверей для торговли в Маньчжурии всех иностранцев. Третья мера состояла в неодобрении Безобразовской авантюры по лесной операции на берегах р. Ялу.

Но, скажут мне, война бы возникла все равно, несмотря ни на какие уступки со стороны России, ибо Япония должна была воевать во что бы то ни стало: в ее лице проснулась желтая раса и, будучи представительницей культуры последней, она ополчилась, чтобы доказать всем азиатам, всему миру, что она достойна стать во главе панмонголизма, будучи в состоянии тягаться силами с могущественнейшей державой белой расы. Япония задыхалась на своих островах и должна была найти выход избытку своего народонаселения, а англичанам и американцам было слишком выгодно предоставить ей всю Корею и тем предотвратить японскую колонизацию Австралии, Америки и Филиппин. Япония была слишком хорошо осведомлена о слабости России на Дальнем Востоке в частности и слабости ее вообще, вследствие несовершенства управления страной, неудовлетворительного состояния наших армии и флота; поэтому, объявляя войну, она шла на верный, обеспеченный заранее, успех. Наконец Япония не могла ждать потому, что в водах Тихого океана плавал русский флот, уже достаточно грозный по числу своих вымпелов, а через какой-нибудь год-два подошли бы еще подкрепления, которые могли окончательно склонить перевес сил на море на сторону России. Следовательно, раз только Россия влезла в Маньчжурию, ввязалась в эту авантюру, война с Японией становилась неизбежной, ибо Япония видела в этом посягательство на права свои, на права всей желтой расы; она должна была взяться за оружие возможно скорее и решительнее, пока флот России, как более богатого государства, не подавил бы своим водоизмещением и вооружением флот более бедной державы, пока Артур и Владивосток не сделались еще недоступными твердынями, а Приамурье не считало бы в своих гарнизонах несколько сот тысяч русских штыков. Таким образом причиной столь тягостной для нашего отечества войны была эта Маньчжурская авантюра, а виновниками, ответственными за нее, являются лица, стоявшие у власти и допустившие правительство сделать такой безрассудный роковой шаг. Вина их усугубляется еще тем обстоятельством, что Россия, в сущности, бедная страна, нуждающаяся в средствах для благоустройства своих собственных земель и потому, конечно, не имеющая возможности выбрасывать миллионы народных денег на колонизацию чуждых нам краев, обещающую в будущем лишь одни расходы и вызывающую затрату сумасшедших денег на сухопутную и приморскую оборону вновь приобретаемых земель, на увеличение активных сил войска и флота на Дальнем Востоке[2]. А так как мы сказали, что более десяти лет наибольшим значением в государственной жизни России пользовался С. Ю. Витте, то естественно, что ропот общественного мнения обращается и на него. Не знаю, что скажет история через 10—20 лет, когда последствия несчастной войны окончательно вырисуются и можно будет вынести беспристрастный, справедливый и точный приговор, но, во всяком случае, мне кажется, что вряд ли он будет карать самую идею стремления России на Дальний Восток, и я склонен даже думать, что наше выступление в Маньчжурию будет признано не авантюрой, а большим счастьем, принесшим нашему отечеству, несмотря на проигранную войну, большие преимущества.

Император Вильгельм, в политической дальнозоркости и государственной мудрости которого никто не сомневается, первый предсказал, что желтая раса проснется и ополчится на белую. Ясно, что это предсказание прежде всего касалось великой России, ибо только она соприкасается на необъятном сухопутье с желтолицыми и упирается в воды, кругом занятые ими же. Естественно, первый удар должен был направиться на нее, и уже тогда, когда прозвучали пророческие вдохновенные слова, нетрудно было угадать, что восток ополчится на запад под гегемонией Японии. К тому же две белых нации давно открыли в Японии надежного союзника против титана конкурировавшего с ними на берегах Тихого океана и на всем материке Азии; для них нападение Японии на Россию было в высшей степени желательно, развязывая им надолго руки: оба врага, сцепившись на смертный бой, настолько обессилили бы, что предоставили бы новым карфагенянам надолго обогащаться за их счет и за их оскудение. Следовательно, вопрос столкновения Японии с Россией становился только вопросом времени, и война началась бы если не в 1903, то, скажем, в 1910—1912 годах. Если бы не существовало русской авантюры, т.е. захвата нами Квантуна и колонизации Маньчжурии, то что представляла бы из себя Россия на Дальнем Востоке ко дню неизбежного вооруженного столкновения с желтолицыми? С уверенностью позволю себе сказать, что и в 1910—1912 годах мы не далеко ушли бы от того беспомощного положения, в котором оказались к началу войны 1904 года; пожалуй, мы были бы еще в худшем, и вот почему.

Не известно ли каждому из читателей, как управлялись далекие окраины России высокопоставленными бюрократами под названием генерал-губернаторов, военных губернаторов, командующих войсками и наказных атаманов. Менялись эти лица довольно часто. Каждый вновь назначенный долго собирался к месту служения, но его продолжительные сборы вовсе не состояли в подготовлении для предстоящей деятельности, в занятиях по изучению вверенного, в большинстве случаев совершенно незнакомого, края. Сборы эти заключались в следующем: 1. представления высокопоставленным лицам; 2. визиты выдающимся и ловким дельцам, необходимым и даже опасным по своей силе и влиянию в высших сферах; 3. заигрывание с представителями благонамеренной полуофициальной печати, что перед войной стало особенно в моде, ибо реклама о своей деятельности вообще выгодна: внутри России, а в особенности в Петербурге, когда еще узнают о том, как принимались насаждения реформ и всяких мероприятий нового государственного деятеля (чаще всего из начальников дивизий или корпусных штабов) на территории вверенной ему тмутаракани, а, при содействии печати, в звездоносной среде распространится слава об энергичном деятеле, носителе прогресса; вырастет новый кандидат в министры, а если и не удастся что-либо в этом роде, то все-таки, при хорошем служебном цензе, можно будет пристроиться и в столице; 4. выбор нескольких будущих сотрудников по отраслям административной деятельности, хотя обыкновенно, за отсутствием людей знающих, а в особенности бывших на данной окраине, этот номер исключался совсем, или же приходилось брать просто по протекции – знакомству; к тому же ведь на месте тоже жили не одни волки, медведи и тигры, а были и люди, конечно из чиновников, в изобилии наполнявших административные центры окраин; 5. составление личной блестящей свиты, т.е. приглашение адъютантов и лиц для поручений; впрочем, приглашать и разыскивать не приходилось: среди военной молодежи было всегда сколько угодно желающих пристроиться к генерал-губернаторству; прежде всего юные поручики прельщались получением куша в несколько тысяч рублей прогонных и подъемных денег, так как среди даже гвардейских офицеров, за исключением 3—4 полков, молодежь почти не имеет собственных средств, кроме разве женившихся на богатых приданых; многие получали возможность расплатиться с долгами или просто удрать от кредиторов (взыскивай там за тридевять земель); попадались и совсем родовитые аристократы: кого ссылал папаша за чрезмерное пьянство и скандальное поведение, кого удаляла мамаша во избежание мезальянса, кого просили удалиться из полка; во всяком случае, ручаюсь за то, что не поехал ни один офицер из интереса службы на окраине; 6. затем шло устройство личных семейных дел, прощания, прием напутствий и проводов.

Наконец, после нескольких месяцев сбора, администратор уезжал в отдельном вагоне, а чаще в отдельном поезде, и, приняв по дороге несколько оваций, прибывал во вверенную ему тмутаракань, где, конечно, уже не заставал своего предместника, который был счастлив оставить подальше за собою дикую страну, и, покидая ее, с облегчением отрясал ее прах от ног своих. Какое ему было дело до того, что будет твориться там после него; служба прошла благополучно, иногда даже по внешности и годовым отчетам блестяще, ценз заслужен; если не будущий министр, то во всяком случае кабинет – делец высшего государственного учреждения, с содержанием соответствующим генерал-губернаторскому. Вновь прибывающий уже завидовал своему предшественнику, как человеку, прошедшему неприятный искус, увенчанному лаврами и приобревшему покой, и начинал свою деятельность по образу и подобию этого счастливца. Конечно, надо же было проявить себя, но для этого существовал излюбленный прием: просидеть на месте годик-полтора, создать проекты реформ и ехать в столицу проводить благие мероприятия. Скоро провести их нельзя, ибо затрагиваются государственные интересы, вопросы будущего величия России на ее окраине; пока их рассмотрят в канцеляриях, комиссиях и состоится доклад по департаментам и министерствам, пройдет немало времени; спешить у нас не любят, а понуканий и напоминаний вообще не выносят. И просидит, вернее, проблаженствует, окраинный мастер в столице, осыпанный прогонами и суточными, не один и не два месяца, а полгода и больше; при нем же наслаждается в монде, ресторанах и театрах его многочисленная блестящая свита – также на казенные суточные и прогонные. На отдаленной же окраине чиновник второго разряда делает свое дело: пишет, препровождает, доносит, назначает, берет и получает, но только ничего не дает краю – ни просвещения, ни культуры, ни справедливости, ни путей сообщения, ни народного здоровья, не прибавляет ничего к прогрессу торговли и промышленности и к престижу русского имени.

При такой системе (а, спрашивается, почему, на каком основании она изменилась бы, если до войны она во всех отношениях удовлетворяла наш бюрократический режим и его представителей), конечно, Россия не усилилась бы на Дальнем Востоке. Может быть, через 10—15 лет Сибирская магистраль давала бы 10 пар поездов в сутки, но, конечно, второй колеи бы не существовало (если даже и теперь ее строят как бы нехотя). Народонаселение русское увеличилось бы, но не настолько, чтобы можно было набрать в бассейне Амура более какой-нибудь пехотной дивизии. Были бы линейные, стрелковые батальоны, в лучшем случае полки, немногочисленная полевая артиллерия и некоторое количество казаков (ведь только война показала, какая в настоящее время незначительная роль казаков в серьезной военной операции). Укрепления Владивостока имели бы, конечно, первобытный характер, ибо кто стал бы давать миллионы для обороны окраины, когда ей, по-видимому, никто не угрожал; неужели стали бы опасаться китайцев и японцев? Китайской войны и вовсе не было бы, если бы мы не вздумали колонизировать Маньчжурию и захватывать Квантун, так что мы не знали бы даже, что такое хунхузы; а японцы? но ведь, когда они победили Китай, то России в минуту их торжества стоило только сказать довольно[3], и они убрались на свои острова, получив в утешение остров Формозу, который, говорили у нас, японцы никогда не покорят: там непобедимые «черные флаги». Кстати заметить, что эти черные флаги не помешали нашему противнику во время войны вывести с Формозы на театр военных действий расположенную там дивизию, а эскадра Рожественского не попыталась даже демонстрировать против Формозы и обошла ее кругом и подальше. В результате конечно на Дальнем Востоке и через десять лет никакого противовеса серьезному наступлению в свои пределы Россия оказать бы не могла.

Но может быть, во Владивостоке к тому времени был бы грозный флот, и тогда не могло бы быть никакого посягательства на материк с стороны Японии? Это предположение я позволю себе решительно опровергнуть. В нашем единственном порте Тихого океана, т.е. во Владивосток, не только не было бы русского флота сильнее японского, но не было бы и эскадры, равной по силе той, которая могла собраться под флагом Алексеева перед открытием военных действий в 1904 году, и вот почему: