- -
- 100%
- +
— Подлая крыса! Как ты посмела?!
Итак, я укусила Нила Монтеррея.
Больно. До крови.
Наверное, от неожиданности и от испуга он обмочил свои красивые штанишки.
Иначе зачем бы ему так громко кричать и топать ногами.
А значит, мне надо бежать, и чем скорее, тем лучше.
Может, удастся спастись… или отсрочить расправу над собой и суровое наказание хотя бы ненадолго.
— Держите ее! Она посмела ранить потомственного мага! Я из уважаемой семьи! Держите эту грязнулю!
— Трусливый, самовлюбленный дурак!
— Ах ты, мерзкая крыса… я тебе все ноги переломаю!
— Сначала догони, мастер Мокрые Штанишки!
Нил Монтеррей — это сосед, наглый, самоуверенный тип и самая огромная заноза в моей заднице.
Просто удивительно, как он умудряется при каждой нашей встрече заставлять меня чувствовать себя полным ничтожеством на фоне его абсолютного и непоколебимого великолепия.
Точнее, заставлял.
До сегодняшнего дня. До того момента, как мои зубы вцепились ему в холеный палец.
Я всегда млела, глядя в его красивое лицо.
Едва отойдя от очередной встречи, от очередной атаки его красотой, я сердито выговаривала сама себе, какая я ничтожная дура.
Собирала в кулак остатки здравого смысла и воли и торжественно клялась, сама себе, что даже если он явится, весь раззолоченный сверху и до низу, верхом на грозовой туче, и будет бить молниями мне под ноги, я на него и не посмотрю.
«Да, так и сделаю», — говорила я сама себе.
Но стоило ему показаться, как все мои благие намерения растаяли, как туман поутру, и я снова и снова стою и пялюсь на него, как умалишенная!
Хорошо, хоть слюни не пускаю.
Вот и сегодня, при случайной встрече на улице, я остолбенела и скромно потупила глазки. Хотя еще вчера готова была просто пройти мимо этого расфуфыренного индюка, даже не оглянувшись.
И лучше бы я так и сделала!
— Добрый день, Алиса. Прекрасно выглядишь! Собираешься уже в академию?
Мы столкнулись на улице, на углу дорогой магической лавки Сайлуса и обувного магазинчика Бетти.
Нил шел из лавки.
В руках его было много пакетов, которые он нес в охапке, бережно прижав к себе.
Видимо, напокупал чего-то такого, что обычным слугам покупать не позволяют. Каких-нибудь дорогих зелий, а может, редких и тайных книг по изучению волшебства.
Я шла из магазина Бетти. Точнее, бежала вприпрыжку, счаливая, потому что мама исполнила мою мечту — дала мне денег, чтобы купить новые туфли, как раз к первому дню обучения в академии.
Заметив Нила, я остановилась.
Так резко, будто с размаху налетела на невидимую стену.
Сердечко мое затрепыхалось, я онемела и окаменела под взглядом его зеленых глаз.
Сделала над собой усилие, подняла на него взгляд и присела в почтительном реверансе.
Нил принадлежит к богатой и знатной семье.
Несколько поколений почтенных и сильных магов. Таких принято приветствовать поклонами и реверансами.
А он будет стоять и пялиться с самодовольным видом на то, как я подобострастно перед ним выплясываю.
— Добрый день, мастер Монтеррей. Спасибо, мастер Монтеррей. Да, собираюсь, мастер Монтеррей. Благодарю за внимание к моей скромной персоне.
Позор, да и только!..
— Наверное, волнуешься? Чтобы учиться в академии, нужно много прилежания, ума и таланта.
Голос у Нила сладкий, как мед.
Но в нем чувствуется такая ядовитая скрытая горечь, что я предпочитаю молчать, лишь бы не наговорить ему кучу гадостей. Если я их наговорю!..
Да он просто посмеется надо мной снисходительно — глупая, озлобленная, полунищая девчонка, что с нее взять!
И это будет обидно и унизительно вдвойне.
Так что я просто молчу — и смотрю на него, не сводя глаз, как завороженная.
Будто Нил с ног до головы позолоченный.
И это он еще ни разу не позолотился!
Хотя Монтерреи могут себе это позволить.
Держу пари, его новешенькая форма для магической академии, куда он подал заявку и куда его, разумеется, возьмут, стоит раз в десять дороже моего самого нарядного праздничного платья.
Хуже всего это то, что Нил Монтеррей прекрасно знает, что нравится мне.
Знает, что не может не нравиться.
Ведь кроме потрясающей формы с иголочки, кроме загара, приобретенного на самом жарком пляже самого престижного курорта, кроме шелковистых каштановых волос Нил еще и непередаваемо хорош собой.
И богат, как лепрекон — говорят, у него уже есть свой личный счет в банке.
Такие, как он, даже не смотрят в сторону таких, как я.
Породистый богатый мальчик и худая, нескладная голодранка — вот как можно нас описать, если смотреть со стороны.
— Прелестные туфельки, — говорит Нил, щуря зеленые, как самые дорогие изумруды, глаза.
А я готова провалиться сквозь землю от стыда.
На нем — новенькая, с иголочки, дорогая форма академии.
Белоснежная крахмальная сорочка, муаровый жилет с золотыми пуговицами, черные брюки со стрелками и бархатный пиджачок с вышитым золотыми нитками гербом.
На мне — унылое синее поношенное платье.
Мне здорово повезло, что сестра, передавшая его мне по наследству, такая аккуратистка.
Мама постаралась освежить его, пришила свежий белый воротничок из тонкого полотна и манжеты.
Но все равно на рукавах видны потертости, особенно на локтях, а подол подшит вручную.
Из новых вещей на мне разве что чулки и вот эти самые туфли, хорошенькие, коричневые, на двух пуговках.
Купив их, навертевшись перед зеркалом, я была счастлива, совершенно счастлива! Ровно до того момента, как встретила Нила.
Да, его модные лакированные ботинки не чета моим. Дорогие, из крокодиловой кожи. Господи, сияют, как зеркало!
В них можно свое отражение увидеть, и даже глаза можно подкрасить, если сильно постараться!
И, разумеется, при всем старании моей мамы придать одежде вид свежий и нарядный, мое синее строгое платье смотрелось уныло и жалко в сравнении с новешенькой роскошной формой Нила.
Словом, он сиял, как золотой соверен.
Мне же рядом с ним оставалось лишь зеленеть, как старому, потертому медяку…
— Я вижу, ты пойдешь по стопам своей сестры, — небрежно произнес Нил, оглядывая меня с головы до пят. — Точнее, всех своих сестер. Это похвально. Стезя послушной и услужливой жены — лучший выбор для девушки твоего круга.
Мерзкая самоуверенная ухмылочка не сползала с его губ, но черт подери, как же она ему шла!
Я просто умирала от противоречивых чувств, раздирающих меня.
С одной стороны, очень хотелось закатить ему пощечину за его наглые и обидные намеки.
С другой стороны — боже, как он хорош, когда смотрит вот так, чуть свысока и так… пронзительно!
Да, да, я уже говорила, что я полная дура, втрескалась по уши в этого самовлюбленного богатенького мерзавца, который побрезгует и ноги-то об меня вытереть.
У меня пять сестер, и только самая старшая, Агнет, отучилась в более— менее приличной академии.
Остальным, в том числе и мне, придется довольствоваться захудалой академией Усидчивых Девиц.
В народе ее прозвали УД — удовлетворительно, то есть, пойдет.
Кое-как, с натяжкой, но все же пойдет.
Там преподается самая элементарная, самая простая прикладная домашняя магия, ну, может, чуть сложнее школьной.
Как сварить варенье из хрюмзиков, как навести чары и выглядеть прилично после бессонной ночи, и курс «хозяйкам на заметку».
На изучение более-менее продвинутой магии у нас просто не было средств.
И Нил знал это.
Знал и сейчас издевался надо мной, всем своим видом показывая, что я обречена на всю жизнь остаться никчемной клушей, для которой высшее счастье — это когда на ней кто-нибудь женится.
Кто-нибудь. Но не Нил.
Такие, как он, выбирают девушек побогаче, с хорошим образованием, чтобы можно было блистать в обществе.
Хвастаться выгодным приобретением — красивой, богатой, образованной женой.
Мне вдруг невыносимо захотелось сбить с него спесь. Чтобы он перестал ухмыляться и смотреть на меня свысока, с таким превосходством.
— Девушки моего круга, — в тон ему отвечаю я, стараясь придать себе сколько-нибудь уверенный вид, — всегда делают правильный и достойный выбор. И добиваются большего, чем иные мужчины.
По лицу Нила скользит прямо-таки дьявольская усмешка.
Я смотрю на то, как его губы складываются в самую обворожительную и самую ядовитую улыбочку, и понимаю, что сейчас будет больно.
Непереносимо больно.
— Ну, конечно, — тянет он, изображая на своем красивом и порочном лице понимание. — Я постоянно забываю, что ты не просто девчонка, а внучка самого основателя Зачарованной Академии Голодранцев! Его наследница и, вероятно, Последний Адепт, которого так ждут все Голодранцы. Бедность — это достоинство, такими сказочками тебя потчевали с детства? В них ты находила утешение? Но вот незадача: твои достоинства не будут оценены, тебе не воздастся по заслугам, да и попасть в эту тайную престижную Академию ты не сможешь. Ты, увы, не мальчик. А девчонке нипочем не преодолеть препятствий. Если верить сказкам, то и взрослому-то магу их не преодолеть. Да и вообще — она вымысел безумного, отчаявшегося, нищего старикашки!
Раньше я мечтала о том, чтобы Нил дотронулся до меня.
Проходя мимо просто задел, коснулся рукой.
Но теперь от его прикосновения меня трясет, словно моего подбородка касаются не его пальцы, а раскаленное тавро.
Свои покупки он прижимает к себе одной рукой, а второй крепко ухватывает меня за подбородок. Так, что становится больно.
Он поднимает мое лицо к себе, заглядывает своими ядовито-зелеными глазами в мои глаза и цедит, презрительно и зло, стараясь влить в мою душу всю порцию яда, щедро отмеренного им мне.
— Твой дед — просто городской сумасшедший. Не было никогда величественной Академии, которую он возглавлял. Это всего лишь сказка, вымысел для таких, как ты. Для всего вашего мышиного мелкого выводка. Для вашего жалкого, полунищего, грязного выводка. Чтобы вы и дальше таращили доверчиво ваши блестящие мышиные глазки, продолжали верить, что однажды все изменится, и работать. Чтобы ты, грязнуля, однажды вышла замуж, наплодила такую же кучу ничтожеств, как и сама, и их потчевала этой сказкой. У вас нет ничего, кроме этой надежды. Отними ее — и вы передохнете в неделю от отчаяния.
Вот что он сказал мне, глядя прямо в глаза и усмехаясь, радуясь, что причинил такую чудовищную боль.
Чтобы уничтожить окончательно.
Чтоб его гадкие слова разъели меня изнутри, почувствительнее ужалили беззащитные частички моей души, в которой проросла странная, болезненная симпатия к нему.
Я чувствовала, что по моему лицу потекли слезы. Захлебываясь рыданиями, я видела перед собой лишь его злые глаза и понимала, что одну надежду, дающую мне силы жить, он во мне только что убил.
Я надеялась, до этого дня надеялась, что Нил Монтеррей, такой красивый и такой далекий, постоянно дразнящий меня, высокомерный и злой, все же не такой уж дурной в душе.
Думала, это поведение всего лишь маска.
Между нами социальная пропасть, и только поэтому он ведет себя так…
Но он оказался просто самоуверенным и гадким говнюком. Социальная пропасть тут не причем.
Его рука все еще сжимала мой подбородок.
Нил намерено делал мне больно, с садистским удовольствием вглядываясь в мои глаза. Наслаждался произведенным эффектом.
И, видимо, что-то такое недоброе в них промелькнуло, потому что я вдруг увидела в его нахальном, самоуверенном взгляде страх, а потом почуяла вкус крови на своих губах.
— Крыса! — завопил он. — Отпусти, грязная крыса!
А в меня словно бес вселился.
Я упрямо сжимала зубы, понимая, что от моего укуса его палец наверняка весь посинеет и распухнет.
Кусала до тех пор, пока вторая его рука не разжалась, роняя на булыжную мостовую дорогие покупки.
Зазвенели бьющиеся бутыльки, запахло духами и первосортным, дорогим колдовством, пущенным по ветру.
Хлесткая пощечина обожгла мне щеку, но я все равно кусала, впивалась в его палец до костей, наслаждаясь воплями Нила.
— Помогите! — заверещал Нил высоким, не своим, стыдным писклявым голосом, когда до него дошло, что даже пощечинами он не сможет меня усмирить и заставить его отпустить.
Наверное, он впервые в жизни испытывал такую сильную боль и полную беспомощность, и его накрыла паника.
Она звучала в его рыданиях, в его беспомощных стонах и всхлипах.
— Отпусти!
В его дрожащем голосе слышалась мольба.
На нас обратили внимание, кто-то поспешил на помощь — разумеется, ему, ведь голодранка напала на приличного мага! — и лишь тогда я разжала зубы.
Нил плакал и скулил, тряся окровавленным пальцем.
Негодующие горожане были все ближе. А это означало лишь одно: надо бежать!
И я побежала.
Глава 2. Дорога к спасению
Домой я вбежала, словно все демоны Верхнего и Нижнего миров гнались за мной, и с грохотом захлопнула дверь.
Но в безопасности я себя не почувствовала.
Наоборот, мне казалось, что я не человек, а загнанный зверь. Преследователи дышат мне в спину, а спасения нет.
Как на грех, вместо мамы или всепонимающего и любящего дедушки в холле меня встретила Беата, моя старшая сестра.
Та самая, чью синюю подшитую форму я донашивала.
По моему взъерошенному виду она сразу поняла, что я влипла куда-то. В очередной раз нарвалась на неприятности.
У Беаты круглое и белое, как мокрая булка, лицо.
Кажется, это лицо создано специально для того, чтобы выражать весь спектр негативных эмоций. И рот, вечно недовольно искривленный, может выплевывать только ругательства.
— Алиса! — выдохнула она, застыв на лестнице, как изваяние. — Что случилось? Кто гонится за тобой?
В ее строгом голосе ни капли участия и тревоги за меня, только осуждение.
В глазах — выражение напряженное и злое.
Я знаю его; я хорошо его знаю! Она так смотрит, когда решает, на чью сторону встать. Она поступит правильно в зависимости от того, кто гонится за мной.
Если дворник из соседнего двора, она придаст себе вид истиной высокородной леди и прогонит его прочь.
Если кто поважнее… она не станет конфликтовать. Ей проще будет распахнуть двери и вытолкать меня к разъяренной толпе, чтобы те утолили свою жажду мести.
А если Нил Монтеррей?.. Что она скажет, услышав его имя?..
Но ей не нужны мои слова, чтобы узнать правду.
Я упрямо молчу, подпирая двери, будто это может уберечь меня от беды, но Беата — талантливый телепат.
Мама всегда вздыхала с тоской и сожалением, говоря, что раньше такие таланты были на вес золота. Раньше Беата могла рассчитывать на хорошее обучение, на прекрасную карьеру и на удачную судьбу.
Но не теперь. Ее происхождение не даст ей ни малейшего шанса выучиться, развить свои способности и стать уважаемой леди.
Ее удел — варить варенье из хрюмзиков и нянчить детей, которые вырастут и пойдут работать на фабрики за гроши…
Беата бесцеремонно роется в моих мыслях, потому что я не успела выставить защиту против ее воздействия.
Брови ее хмурятся, нездоровое бледное лицо становится еще более напряженным и несчастным. Темные тени ложатся под ее глаза, отчего взгляд делается пугающим.
— Сумасшедшая, — выдыхает она. От злости у нее даже губы побелели. — Ты оскорбила мастера Нила?! Ты посмела ранить его?!
Она смотрит на меня расширенными от ярости глазами, и я чувствую: кроме страха в ее дрожащем голосе есть еще что-то.
Жгучая ревность и страсть.
Я тоже неплохой телепат, и успеваю вцепиться в ее сознание, словно в волосы в драке.
Яркие, похожие на праздничные открытки, мысли сестры почти ослепляют меня, и я вижу причину ее ревности.
В своих потаенных мечтах Беата не была такой бледной и замученной.
Она видела себя румяной, улыбчивой… и в платье горничной дома Монтеррев.
Я ахнула и сползла по двери.
Видения, где Беата подносит ароматный чай в фарфоровой чашечке Нилу, просто сразили меня наповал.
Она тоже, как и я, была влюблена в Нила. Она тоже мечтала о прикосновении Нила, о том, чтобы быть с ним рядом. Хотя бы в роли горничной…
— Что ты наделала, гадина! — выкрикнула Беата со слезами, кидаясь на меня.
Я разрушила ее мечту, уничтожила единственную возможность приблизиться к Нилу и быть подле него.
Нужно быть честной с самой собой: Беата некрасивая.
Она даже не хорошенькая.
Нил обзывает меня мышью потому, что у меня черные, яркие глаза и мелкие черты лица.
Но прочие мальчишки, не такие заносчивые, как Нил, в один голос твердят, что я очень привлекательная.
А бедняжка Беата вечно в тени; у нее жидкие волосы и болезненный вид. Даже на новогодние праздники ей никто не подарил подарка, свидетельствующего о симпатии.
Ни открытки, ни цветка, ни конфеты.
И угораздило же ее втрескаться в этого чертова Нила!..
— Дура! — исступленно, со слезами в голосе, кричала Беата, накинувшись на меня и вцепляясь в мои волосы обеими руками. — Испорченная! Ты вечно все ломаешь и рушишь, все, к чему прикасаешься! Я так хотела!..
Беата никогда не была сильной.
Оттолкнуть ее не составило никакого труда, и она шлепнулась на старенький, вытертый ковер, тяжело дыша и сжимая в кулаках вырванные из моей шевелюры волосы.
— Прислуживать этому скользкому мерзавцу — предел мечтаний? — выкрикнула я.
— Да! Да! — яростно выкрикнула Беата. — Прислуживать! Ходить в новой одежде! Есть досыта! И быть с ним… с ним рядом!
— Фу, какая мерзость! — кричу я, хотя слезы катятся по моим щекам. — Ты забыла, что из приличной семьи?! Ты хочешь всю жизнь унижаться? Должна же быть у тебя хоть капля гордости!
Беата молчит, а я рыдаю.
Мне жаль ее и нестерпимо стыдно.
Стыдно за то, что наша семья обнищала настолько, что вечно больная Беата не наедается.
Она поправилась бы, и, может, похорошела бы, если б пила свежие сливки и ела фрукты, но…
Быть служанкой у Монтеррея это был ее единственный шанс поправиться. Теперь ее, конечно, не возьмут в это дом.
На наши крики спустилась встревоженная мама. Ступеньки старой лестницы скрипели под ее ногами, а мне и этот скрип был невыносим.
Он ввинчивался мне в уши, напоминая о нашей бедности, о том, что мы не можем себе позволить даже лестницу починить.
— Что вы тут устроили, девочки?! — всплеснула руками мама, увидев нас обеих, растрепанных, взлохмаченных. — Драку? Где ваше воспитание?! Где ваши манеры?! Приличные леди себя так не ведут!
— Приличные леди не мечтают подтирать задницу богатею за подачку! — выкрикиваю я яростно. — Она собиралась в горничные! К Монтеррею!
— Эгоистка! — вопит Беата. — Не тебе решать, чем мне заниматься! Хочу прислуживать Монтеррею, и буду! Буду! Буду!
От ее истошных криков у мамы опускаются руки.
Она горбится, на глазах будто бы старится.
Губы ее дрожат, руки бессильно опускаются вдоль тела.
И я вижу, какие они у нее натруженные и грубевшие от работы.
Мама всю работу делает по дому сама.
Выращивает овощи и продает их на рынке. Делает все, чтобы у нас был кусок хлеба — и чтобы при этом ей не нужно было униженно прислуживать богатею.
— Беата, девочка моя, — произносит мама тихим, дрожащим голосом. — Ты ведь из приличной, уважаемой семьи… Разве же можно… так?..
— Договаривай! — кричу я с какой-то злой радость. — Договаривай, ну же? Разве можно так унижаться! Неужели недостаточно того, что на улице ему надо кланяться? Хочешь, чтоб он драл тебя розгами за разбитые чашки? Хочешь приветствовать его, стоя на коленях?!
— Приличная, уважаемая семья? — визжит Беата как одержимая. Ее вечно бледное лицо раскраснелось, глаза засверкали. — Кто нас уважает?!
Мама быстро взяла себя в руки, перестала дрожать, гордо вздернула голову.
— Мы сами, — сказала она твердо. — Мы сами к себе относимся с уважением и считаем ниже собственного достоинства…
Беата не стала ее слушать.
Она подскочила, словно резиновый мяч, и рванула наверх, захлебываясь слезами. Я осталась наедине с мамой.
Ей тоже не надо было рассказывать, что я натворила.
Она это узнала, лишь коснувшись моей щеки, и губы ее снова задрожали от сдерживаемых слез.
— Ох, Алиса, — выдохнула она горько. — Ты же понимаешь, что теперь тебя ждет суровое наказание? Ах, почему ты так несдержанна…
Мои мысли метались, как перепуганные зверьки.
— Может, — неуверенно сказала я, — мне сейчас уехать в академию? Они защитят…
Мама лишь покачала головой.
— Академия Усидчивых Девиц, — произнесла она с горечью, — выдаст любую адептку по требованию магического совета…
У нее опали плечи, она потерла лоб, скрывая от меня свои слезы.
— Но что-то надо сделать! — закричала я.
Не знаю, что мне невыносимо больше, трястись от страха за себя или видеть отчаяние и бессилие мамы.
«Надо что-то сделать!» — эта мысль колотилась у меня в висках, гнала вперед.
Вихрем я взлетела по лестнице вверх, на второй этаж, ворвалась в свою комнату и захлопнула дверь.
Не соображая толком, что делаю, вытащила из-под кровати старенький чемодан, отстегнула замки и принялась лихорадочно набивать его вещами, первыми попавшимися под руку, и нужными, и не нужными.
Одежда, учебники, милые безделушки, что будут напоминать мне о доме, украшения.
— Сбежать хочешь, мышонок? Не выйдет.
Глава 3. Страшный день исполнения желаний
Моя комната, маленькая и темная, находилась на чердаке.
Если поднять взгляд вверх, можно увидеть несущую балку и скаты крыши, образовывающие стены моего убежища.
Во время дождя было слышно, как капли шелестят по ветвям деревьев и по красной глиняной черепице.
Здесь, конечно, было всегда аккуратно прибрано и чисто.
Но мебель была самая простая и старая.
Покрывало на кровати было выцветшим и штопаным.
Но именно здесь, в этих стенах, я предавалась смелым и наивным мечтам.
Да, раньше я мечтала, что сюда, в эту комнату, подобно моим мальчишкам— приятелям, тайно, по дереву, влезет Нил.
Он уже не будет таким далеким и холодным.
И мы проболтаем с ним всю ночь, прислушиваясь к ночным звукам, рассматривая звездное небо и вдыхая свежий холодный ветер.
— Нил?! Что ты тут делаешь?! И как попал сюда? Кто тебе разрешил сюда войти, это частный дом, это моя комната, я тебя сюда не звала!
Нил усмехнулся:
— Стены, замки и двери — это всего лишь условности, — ответил он. — Я могу войти всюду, куда пожелаю.
— Это моя комната! — храбро выкрикнула я. Щеки мои пылали.
— Я пришел наказать тебя, — ответил Нил. — И мне все равно, в какой комнате это произойдет.
— Не было еще решения Совета о моем наказании! — дерзко выкрикнула я. — Ты не имеешь права!
— Я имею право сделать с тобой все, что мне заблагорассудится, — отрезал Нил. — И ничего мне за это не будет.
Почему мечты сбываются неправильно?
Сейчас, в тишине комнаты, я видела, как из полумрака выступает Нил.
Я узнавала шитье на его одежде, острые уголки воротника его крахмальной сорочки и блестящие пуговицы.