Хозяйка разорившейся таверны. Путь к счастью

— За что ты так со мной?

Говорю, стараясь быть спокойной и держаться с достоинством, а слезы сами льются по лицу. Я почти рыдаю, меня всю трясет, и не разобрать отчего больше, от страха за свое будущее или от потрясения.

Любимый человек предал.

Оставил в трудный час.

И сейчас стоит напротив меня, в проеме двери, и гнусно ухмыляется.

— Мать всегда говорила, что ты мне не ровня, — отвечает он, зачем-то рассматривая стены таверны.

Моей таверны, которой приходил конец.

Я разорена — это я осознавала очень четко. Чтобы поправить свои дела, я обратилась к самому близкому человеку и получила вот это. Презрение, насмешки и предательство!

— Ты слишком легкодоступная, а значит, блудить будешь.

— Что?! — выдохнула я. А сама снова чуть в обморок не упала. — Что?!..

Грегори осклабился. Глаза его сделались мерзкими, сальными.

— Ты же мне дала, — ответил он без обиняков. — Раздвинула ножки. А мы ведь еще не женаты.

— Но ты… — пробормотала я. — Ты обещал, что мы поженимся… в ближайшие праздники…

— И ты поверила? — презрительно произнес он. — А другой тебе посулил бы золотой, и ты тоже юбку б задрала, дура?

Намек был слишком грубый. Грегори почти что обозвал меня проституткой, падшей дешевой женщиной, и этого я уже не могла стерпеть. Как бы ни была растоптана и растеряна.

Подлетев, я влепила ему пощечину, вложив в этот удар все силы, что у меня остались. Да еще и ногтями вцепилась в его лицо, и Грегори с воплем отскочил от дверей. На щеке его багровел кровоподтек, веко было разодрано моими ногтями. Кажется, я надолго его украсила…

— Дура, дура! — злобно проорал Грегори, закрывая побитое лицо ладонью. — Взбесившаяся сука!

— А ну, пошел отсюда! — гневно выкрикнула я, хотя поджилки тряслись. В руках моих неизвестно откуда взялась сковорода, и я замахнулась ею на бывшего жениха. — Не то покалечу! Мне терять нечего, и если уж ты обрекаешь меня на голодную смерть, я тебя с собой заберу!

— Гадина, — прошипел он, злобно сверкая неповрежденным глазом. — О-о-о, погоди! Небом клянусь: скорее, чем заживет синяк, я этот хлев куплю! А ты… тебе действительно лучше его поскорее продать и убраться из города! Не то очень скоро ты пойдешь по рукам! Спокойной жизни у тебя не будет, уж поверь мне. И тебя истаскают так, что от красоты, которой ты так кичишься, ничего не останется!

— Вон! — проорала я в отчаянии, потрясая сковородой. В глазах потемнело, я ухватилась рукой за стол, чтобы не упасть.

— Волосы что шелк, — издеваясь, продолжал Грегори, боязливо отступая от меня бочком, — кожа что атлас! Ты слишком много о себе возомнила…

— Вон! — взвизгнула я, теряя остатки самообладания.

Грегори, сжав зубы, ухватил лавку, на которой стояли, просыхая, глиняные горшки, в которых обычно подавали кашу и печеную тыкву гостям, и перевернул ее вместе со всей посудой.

Все полетело на пол, все разбилось, по последней чашки.

— Вот тебе, — мстительно выдохнул этот засранец. — Считай, одолжение я тебе сделал. Теперь варево твое не в чем готовить будет. А значит, и думать не надо, продавать этот сарай или нет.

В глазах моих защипало от едких слез. Они были словно яд, и я боялась, что просто мне глаза выжгут, чтобы я не видела этого мира, этого подлеца, что не только мне сердце разбил, но и саму жизнь растоптал, каблуком разбивая осколки.

— Никуда я не поеду! — выдохнула я злобно, сжимая кулаки. — Не хочешь помочь — да и не надо, сама справлюсь! Кажется, ты позабыл, мальчик, на чьи денежки существовал до сих пор? На мои! И если уж я могла тебе купить новые штанишки, то уж пару горшков точно не проблема!

— Ну-ну, — повеселев, ответил Грегори. Кажется, он был осведомлен о моих финансовых делах намного лучше, чем я думала… — Когда перебесишься и все же решишься пойти в дом терпимости к Толстой Елене, я первый приду купить тебя. Ох, и нахлещу я твои гладкие бока плетью!.. Это стоит дороже, чем просто отодрать девку. Повеселимся знатно!

Я кинулась, схватила половинку разбитого горшка и метнула ее в Грегори.

Тот увернулся, горшок попал в косяк и разлетелся в куски.

А сам Грегори, хохоча, довольный собой, выбежал прочь.

Силы покинули меня окончательно, и я со стоном опустилась на лавку, навалилась грудью на стол, уронила голову на руки и горько расплакалась.

— Как лихо вы его, госпожа, — испуганно прошелестела служанка. Она робко заглядывала в пустой зал, тараща большие глазищи. — Я даже глазам своим не поверила, на вас ведь это совсем не похоже. Давно б этак! Эх…

— Ах, Бибби, — простонала я. — Ну, хоть ты-то меня пощади! Не стыди хотя б сейчас!

Бибби сконфузилась, замолкла и принялась собирать осколки битой посуды. А у меня появилось время, чтоб перевести дух и собраться с мыслями.

И, наконец, осознать, кто я и как сюда попала.

Да, да.

Малышка Бибби удивилась тому, как ее хозяйка решительно разделалась с бывшим женихом. Ведь Мари, хозяйка таверны, никогда бы себе этого не позволила. Но ее хозяйки уже в живых не было.

А я как-то заняла ее место.

Я совершенно четко помнила, что еще вчера готовила огромный банкет для очень важного человека. Изысканные закуски, дорогие блюда. Все по высшему разряду. От волнения то и дело темнело в глазах, но я списывала это на усталость. Думала, закончу с банкетом, и потом отдохну. Сутки минимум просплю.

А пока меню, улитки в сливочном соусе, луковый суп с сыром в порционных горшочках, артишоки…

Кажется, я присела на кухне на минутку. Все было почти готово, официанты сновали туда-сюда, вынося блюда в зал, а мне оставалось только приглядывать за поварами, чтобы не пережарили ингредиенты к заправке.

Я присела, в глазах снова потемнело. Кажется, и голова закружилась. Я почувствовала, как падаю, словно во сне, но только проснуться и останови падение я не могла. Все звуки слились в один сплошной гулкий шум.

А потом я вдруг вынырнула из этого состояния, словно меня кто выдернул из затягивающего водоворота, и увидела перед собой этого… Грегори.

Увидела и… проросла знаниями о том, кто я, кто он и что происходит.

Вот так запросто, словно кто-то в мою голову вложил все-все до последней крупицы, что составляло чью-то чужую жизнь.

Впрочем, почему же чью-то. Мою.

Мою новую жизнь, ведь отныне я не Мария Викторовна Степанова, успешный шеф-повар гламурного ресторана, а Мари Лино, хозяйка крохотной таверны.

Красивая, молодая, но совершенно глупая пустышка Мари, которая, впрочем, неплохо вела свои дела. Ровно до тех пор, пока в ее жизни не появился этот Грегори.

Таверна стояла на очень хорошем месте, на перекрестке дорог почти в центре городка, и приносила неплохой доход, у Мари были и слуги, и повара, а она лишь считала денежки.

Грегори был одним из местных красавцев. Все знали его мать — склочную, высокомерную старуху, расчетливую и жадную. А сам Грегори давненько жил не здесь, а в столице. Поговаривали, что там он обучался всяким премудростям, вроде как врачом хотел стать. Дело хорошее, благородное; да только сам Грегори таковым не был.

Яблоко от яблони падает недалеко.

Он был сын своей матери, такой же хитрый и расчетливый.

Вернувшись из столицы, важный, разодетый как граф, он горделиво вышагивал по улицам родного городка, задрав нос. Ладный, пригожий, он легко нравился девушкам, но жениться ни на одной не спешил. Местный лендлорд не стал бы родниться с новоявленным ученым врачом, а дочери кожевенников, фермеров и прочих ремесленников Грегори не интересовали.

Мари он увидел на ярмарке, когда та покупала новую посуду в свою таверну.

Ах, как подвела ее красота! Молодой человек, который высокомерно велел называть себя не иначе как лорд Грегори, и не посмотрел бы на хозяйку таверны, если б она была стара или просто дурна собой.

Но бойкая юная Мари, с ее рыжевато-золотистыми кудрявыми волосами, с зелеными глазами, с румяными щеками, с кожей, белее, чем сметана, привлекла его внимание, и он вцепился в нее как клещ.

Наверное, в первые дни Грегори испытывал к милой Мари какое-то подобие влюбленности или страсти. Но очень и очень недолго.

Собственно, он и являлся причиной того, что некогда процветающее дело Мари потерпело крах.

А сама она постепенно осталась без слуг — платить-то им стало нечем, — без поваров, без новых ярких платьев и здорово поиздержалась. Принимать ухаживания такого важного господина, как лорд Грегори, оказалось делом очень дорогим. Грегори то и дело капризничал, обижался, и прощал свою пассию только после поднесения очередного подарка.

Иногда он начинал рассуждать о браке, прикидывая так и этак, на ком же ему жениться, ведь предложений породниться куча! И Мари, замирая от отчаяния и любви, боясь потерять своего возлюбленного, отказывалась от покупки сыров, молока, зелени для таверны. Она брала свои деньги и покупала Грегори какую-нибудь дорогую безделушку или новую сорочку.

И он, так и быть, прощал ее.

Ее супы становились все жиже, все бледнее. Масла-то в них давно никто не клал!

Грегори разливался соловьем о счастливой совместной жизни и говорил, что из столицы вот-вот прибудут его вещи, и среди прочих — сундучок, полный золота. Это золото Грегори обещал вложить в общее дело, в таверну.

— Эх, и заживем! — говорил Грегори, довольно вертясь перед зеркалом в дорогой обновке, что купила ему Мари.

Скоро Мари стало в тягость содержать любимого. Она похудела, обносилась, потускнела — себе-то она не так много покупала! А Грегори все не делал ей предложения.

Его речи были все так же заманчивы и полны розовых грез, и Мари ужасно хотела, чтоб все сбылось как можно скорее.

А потому решилась на отчаянный шаг. Она отдалась Грегори, когда он вечером зашел к ней по обыкновению и снова завел разговор о счастливой семейной жизни.

Но ночь любви обернулась ужасом.

Для начала, Грегори оказался жестоким и ужасным любовником.

Мари прокричала всю ночь, истерзанная его бесцеремонными руками. Меж ног у нее все горело, потому что Грегори не особо заботился о том, чтобы доставить ей удовольствие и возбудить девушку, чтоб не травмировать ее. Он делал свое дело быстро, молча, и иногда Мари кусала до крови губы, чтоб не кричать, так страшно ей было.

Грегори, мучая ее, довольно хрипел, а глаза его сверкали совершенно ненормальным блеском.

Он знал, что ей больно и страшно, но это его не останавливало. Он зажимал ладонью ей рот и тихо, страшно смеялся, продолжая ее терзать и мучить.

После этой ночи, поутру, Мари даже не слышала, как он ушел. Пролежала три дня в беспамятстве, потрясенная и истерзанная. А Грегори больше не появлялся.

И вот, в день, когда нечем было заплатить мельнику, чтоб купить хоть немного муки для выпечки, Мари, хоть и со страхом, послала посыльного к Грегори, чтоб попросит денег. Хотя б в долг.

Посыльный вернулся без денег, а позже пришел сам Грегори, но лишь затем, чтоб унизить и наговорить пакостей.

Я тогда поняла — точнее, поняла Мари, — что насиловал он ее из мести. За то, что так долго берегла свою честь. Глупая Мари не хотела расставаться с главным своим сокровищем, а Грегори, говорят, с кем-то поспорил на деньги, что окрутит эту дурочку в неделю.

Но шли месяца, а Мари не сдавалась. Грегори проиграл круглую сумму; и потому был так жесток и груб с Мари, когда она, наконец, решилась.

Кажется, это знание и прикончило бедняжку.

«Еще бы, — подумала я, перебирая в памяти все эти осколки чужой, а теперь моей, жизни. — Мари долго недоедала, была измучена, испугана, еще и изнасилована. Сердце не выдержало. Умерла, освободив место мне в этом мире. Как жаль ее, бедняжку! В своей короткой жизни так и не повидала счастья…»

— Ну, Грегори, — выдохнула я, отбросив с лица спутанные, потускневшие волосы, которые когда-то были золотыми, — я отомщу! Небом клянусь и своим сердцем, таверна тебе не достанется! Уж я что-нибудь придумаю! Я вывернусь! Но из города не побегу, и шлюхой не стану! А ты ответишь за каждую слезинку глупой Мари!

Глава 2. Приданое Мари

— Снова сегодня пустая похлебка, — уныло сообщила Бибби. — Я нашла свиную шкурку, хоть немного навара будет… А капусты вот совсем нет. Репой обойдемся.

Я с трудом встала. Надо быть сильной, надо быть сильной, твердила я себе. Куда б меня ни занесло, мне нужно прежде всего выжить! Но как тут будешь сильной, если в животе с голода бурчит?

— Схожу в лесок, — как можно небрежнее сказала я. — Грибов поищу на суп. К моему приходу приготовь ванну мне. Надо смыть… все это.

Бибби с трудом разогнула натруженную спину и уставилась на меня своими огромными, на пол-лица, глазищами.

«Такая юная, а уже изработанная, измученная», — с жалостью подумала я, рассматривая служанку.

Бибби была худой, очень худой. Если б не болезненная угловатая худоба, девушка была бы хорошенькая. Но тяжелая работа и скудная плата сделали ее такой — несчастной, похожей на тень.

Бибби была сирота; и, поступив на работу в таверну Мари, вверила хозяйке свою жизнь. А теперь и погибала с ней, потому что идти ей некуда было. Разве что в тот же публичный дом; и, скорее всего, Бибби пойдет туда, склонив послушно и стыдливо голову. Бедная послушная девочка…

На глаза мои навернулись слезы, и я накрепко сжала зубы, чтоб не разреветься от жалости и стыда. И эту юную жизнь погубил Грегори, заморочив голову глупой Мари! Впрочем, разве он думал об этом?

— Грибов? — с ужасом произнесла она. — Да что вы, право слово! Не сошли ли вы с ума, госпожа Мари?! Кто ж вас впустит в лес?

— Ах, да, —слабо вздохнула я. Память подкинула мне подсказку; вся земля принадлежала лендлорду, и он сдавал ее фермерам. Лес тоже; и все более-менее хорошие куски он роздал местным охотникам.

Остался лишь один, почти около самого города.

Все бы ничего, чистый лесок. Но раньше там, в старой хижине, жил иноземец, и поговаривали, что был он колдуном. Чем жил – неясно. Только и не голодал он. Раз в месяц ездил в столицу, возвращался с огромными деньгами.

Иноземца этого убили года три в пьяной драке. Дом его растащили по бревнышку — кто ж откажется от дармового добра?

Только и лес обрел дурную славу. Много людей отравилось там непонятно чем; и то место стали обходить стороной.

— Они были просто деревенские дурачки, которые не могут отличить хороший гриб от поганки, — решительно ответила я.

— А вы, стало быть, можете?!

— Могу.

— Ах, госпожа Мари, не задумали ли вы дурного?! Неужто самоубийство затеяли?! Это грех, огромный грех! — Бибби сцепила руки на груди. В ее полудетских глазищах загорелось отчаяние. — Ну, будет вам! Подумаешь, беда какая, жених бросил! Может, действительно продать этот дом, переехать, где вас не знает никто? Вы ж сами хвалились, что у вас приданое есть!

— Помолчи, — прикрикнула я на нее. — Ерунду какую несешь. Я просто есть хочу. Наберу грибов и приду.

— Я с вами тогда, — отчаянно воскликнула Бибби, отирая руки о ветхий, серый и грязный передник. — Пропадем, так уж вместе! Все равно податься мне некуда!

— Да не собираюсь я пропадать, — запротестовала я. Но Бибби, это отчаянное и преданное дитя, уже бросилась к себе в каморку, чтоб накинуть плащ.

— Только не уходите без меня, госпожа! — прокричала она.

А я присела и задумалась.

Приданое, да… приданое имелось.

Глупышка Мари собирала его с любовью. Но много ли она набрала, с Грегори-кровопийцей на шее?..

Память мне услужливо подкинула место, где у Мари был тайник, и припрятанный там сундучок. Конечно, он не был полон золота, нет. Денег там было совсем немного, ровно десять золотых. Как раз, чтобы уехать и начать новую жизнь скромно и тихо. Может, так и сделать?

А Бибби? Ее кинуть? Двоих мне не прокормить. Домишко самый простой будет стоить мне от пяти монет, и это если повезет. Могут запросить и все десять. Да утварь, да постель и одежда…

Я прикинула, а не потратить ли эти деньги на таверну. Нет, слишком мало… Если и хватит на посуду, то на продукты для гостей уже нет. Комнаты сейчас сдавать не сезон. Никто осенью к нам не едет. Осень у нас неприветлива и холодна…

Помимо денег Мари припасла новые скатерти, постельное красивое белье да большой отрез на свадебное платье с длинным шлейфом, прекрасный зеленый бархат. Она хотела вышить на нем апельсиновые цветы и светлые листья по подолу, а из белого тонкого шелка пошить нижнюю красивую рубашку. Но вот не сбылось…

Еще был сервиз из самого тонкого, полупрозрачного фарфора, очень дорогой и очень изящный. Мари купила его, подчинившись внезапному порыву, хоть он был и ужасно дорог. Тогда ей очень хотелось семью, чинную и с достатком жизнь. А из сервизных чашек она попивала б чай, как важная госпожа!

Размышления мои прервала Бибби, прибежавшая обратно с корзинкой и с моим плащом.

— Я готова, госпожа! — пролепетала она. — Идемте. Только давайте поскорее, а то уже темнеет. Я не хочу, чтоб нас волки съели, или недобрые люди застигли. Все-таки, грибы этого не стоят!

***

Несмотря на дурную славу, лес был все-таки чудным. Прозрачный по-осеннему, приветливый. Воздух тут был свежее, холоднее, острее чувствовались запахи, и у болезненно-бледной Бибби даже щеки покраснели.

Справа и слева кусок земли, когда-то принадлежавшей иноземцу, ограничивался крепким забором. То соседи отгородили свои угодья от его, чтоб какая зараза колдовская не пристала.

Впереди виделся какой-то серый холм, поросший редкой рыжей травой — все, что осталось от дома иноземца.

А прямо у дороги кто-то очень хитрый порубил деревья, и их пни встопорщились маленькими опятами и маслятами!

— Ну, вот видишь, — ободряя девушку, произнесла я. — И ничего страшного тут нет. Наберем грибов и уйдем. Уж опята от поганок отличим?

Бибби не отвечала.

Трясясь, как осиновый лист, она торопливо срезала грибы, желая только одного — поскорее убраться отсюда, пока люди лендлорда нас не застукали за воровством и не высекли, опозорив на весь город.

Я же отошла чуть дальше, к деревьям. Хотела поискать груздей. Быть может, мне удалось бы насолить их впрок?..

Но не успела я и углубиться в лес, как услыхала подозрительное хрюканье. Какой-то мелкий зверь возился и разрывал землю у самого забора. Там подгнила и разрушилась доска, и звереныш пролез в образовавшуюся дыру.

Совсем маленький дикий кабанчик, присмотревшись, поняла я.

Странно. Дубов тут нет, желудей тоже, зачем же он сюда залез? Что он там роет?

Рискуя быть разорванной в клочья мамашей мелкого свина, я осторожно приблизилась к нему и встала, как вкопанная! Потому что в наступающих сумерках я увидела такое, что голова кругом пошла.

Мне показалось, что все это — таверна и Грегори, — мне приснилось. А сама я стою на колхозном поле над грядкой с картошкой. И кто-нибудь сейчас грубо крикнет: «Ну давайте живее, осталось немного!»

Картошка?!

Никаких сомнений быть не могло. Она росла тут в изобилии, вся земля бугрилась из-за крупных клубней, почти вылезших наружу. Плети ботвы висели пожухлые, но еще зеленые, и это определенно была картофельная ботва!

И все бы хорошо, только был один ма-а-аленький нюанс: тут, в этом городе, в этой стране, картошки не росло. Никогда.

Никто из местного населения никогда не пробовал картофель. Не знал картофель. Суп не варил с картофелем.

— Так вот чем они травятся, — пробормотала я, срывая алый вызревший плод с поникшей ботвы. — Думают, это ягода, едят и травятся!

От звука моего голоса мелкий свин взвизгнул и рванул со всех копыт прочь, в ту самую дыру в заборе. А я упала на колени и ножом взрыла землю, умоляя небеса, чтоб мои догадки были верны. Только б это была картошка! И тогда голод нам не грозит!

И это оказалась она, родненькая!

Но кроме нее мелкий свиненыш преподнес мне еще один подарочек.

На самом деле, раскапывал он вовсе не картошку. В земле, словно комья грязного снега, сбитого в маленькие шарики, сидели трюфели. Невообразимо прекрасные, свежие и остро пахнущие трюфели!

— Быть не может! — прошептала я, дрожащими руками выкапывая гриб. — Это же настоящее сокровище!

Так вот чем занимался таинственный иноземец! Вот на что он жил, вот что продавал в столице! Продавал заморские корнеплоды и редкие грибы!

— Госпожа, все с вами хорошо? — подала голос испуганная Бибби. — Я набрала грибов, много! Идемте!

— Сейчас! — отозвалась я.

Ножом я накопала картошки, которая так и перла из земли. Видно, ее давно никто не выкапывал, она росла сама по себе, зимовала под толстым слоем листьев и снегом, и по весне прорастала снова.

Осторожно взяла и трюфель. Дома рассмотрю его как следует. Может, мне показалось? Может, это вовсе не дорогой редкий гриб, а вросший в землю мухомор?

Но интуиция говорила, да что там — кричала! — что я права.

— Что это за коренья, госпожа? — испуганно спросила Бибби, глядя, как я наполняю корзинку огромными клубнями. — Отрава? Вы что, отравить Грегори задумали?! Да что ж такое! Я-то ведь здесь для того, чтоб не дать вам натворить глупостей!

— Никого я ну буду травить, — огрызнулась я, засыпая свою добычу грибами Бибби. — Много чести!.. Давай, не болтай, а шевелись поскорее. Еще ужин надо приготовить.

Полил дождь, и мы мигом промокли до нитки. Но нам непогода была на руку; кто в такой ливень пойдет смотреть, куда это тащатся две нищенки, и что у них в корзинке?..

…В таверне Бибби, продрогшая до костей, тотчас пошла растопить очаг, а я поспешно вытряхнула свою добычу на разделочный стол. Картошка не вызывала у меня сомнений, а вот трюфель нужно было осмотреть хорошенько. Может, я ошиблась? Но нет. Разрезав его, я увидела знакомые прожилки, вдохнула чарующий аромат этого гриба. У трюфеля самый необыкновенный вкус и запах. В нем соткались воедино ароматы лесной земли с прелыми листьями, жареных грецких орехов и ягод. Неповторимый, слегка дурманящий, с легким привкусом лаванды и ванили, напоминающий фруктовый, таинственный аромат.

— Кем бы ни был тот погибший иноземец, — дрожащим голосом произнесла я, — спасибо ему за этот роскошный подарок! Он спас нас! Он нас спас!

Я просто задыхалась от восторга. Я уже считала эти чудесные находки своими!

Но… господи боже мой, лес-то лендлорда! Как получить разрешение там что-то брать? А все время воровать рискованно. Зачем бы честной женщине таскаться на развалины чужого дома?! Могут и в колдовстве заподозрить, и сжечь как ведьму на костре.

— Ладно, ладно, — пробормотала я. — Об этом подумаю потом. А сейчас надо успокоиться и приготовить поесть.

Бибби, помня о моем приказе, побежала готовить мне ванну, а я тем временем поспешно поставила на огонь котел и помыла как следует найденную Бибби в закромах свиную шкурку, поскоблила ее ножом, пока та не стала блестящей, мягкой и розовой.

На ней сохранилось немного сальца — отлично! Я кинула шкурку в котел, чуть посолила. За привычной работой способность здраво мыслить вернулась ко мне, дыхание выровнялось, руки перестали дрожать.

«А что, — подумала я, — если у лендлорда взять в аренду этот кусок леса? Скажу, что буду репу там растить. Думаю, он не откажет. Все равно других-то людей этот кусок леса не интересует. А по поводу меня у лендлорда не возникнет никаких вопросов. По городу уже наверняка поползли слухи, что я разорена и нахожусь на грани нищенства. Кто, как не отчаявшаяся нищенка, позарится на этот клочок земли? Потихоньку выкопаю все, свезу в таверну. Зиму проживем. А даст бог, сможем и продавать похлебку с картофелем».

***

Эти мысли мне так понравились, что я даже замурлыкала от радости. А когда я в хорошем настроении, готовить получается особенно хорошо!