Наследник Драконов. Время любить

- Матушка, смилуйтесь! Пощадите! По…

Плач переходит в жалкий писк, потому что у девушки - растрепанной, почти голой, в одной только тонкой холщовой рубашке, - нет сил, чтобы сопротивляться.

- Да не вой ты, - рассерженной медведицей рычит мать. Она идет впереди, освещая каменный темный коридор фонарем, и руки ее заметно дрожат. Она зябко передергивает плечами, потому что в этом каменном мешке холодно и жутко, но девушка, крепко схваченная под руки парой крепких слуг, не чувствует холода.

Перед тем, как втащить сюда, ее хрупкое тело окатили холодной водой из ведра - небрежно и грубо помыли, - и наскоро натянули рубашку, даже не обтерев мокрой кожи. Но ужас окатывает нервы девушки кипятком так, что ей жарко. Ей кажется, что она пылает в огне, и все, что она может - это умолять не тащить ее туда, в могильный холод.

- Матушка!

Но у той, к которой она взывает, кажется, нет сердца.

- Ничего с тобой не сделается, - ворчит мать, отворачивая лицо, чтобы насмерть перепуганная беспомощная жертва не могла заглянуть в ее глаза. Все-таки, подобие стыда еще живет в ее безжалостной душе. - Я же добра тебе желаю, дура. Пройдешь этот отбор, и можешь быть свободна! Подумай, как хорошо будет, если твоя сестра выбьется в королевы! Это такие связи, такие возможности! Такие деньги! Мы уж тебя тогда не забудем. Так и быть, будешь дома жить, незачем тебе будет по свету, по чужим домам, скитаться и маяться. Крыша над головой, свой кусок хлеба - что тебе еще надо для счастья?

- Это нечестно! - вопила со слезами несчастная, стараясь вырваться из крепких рук своих мучителей. - Нечестно! Если Жанна хочет замуж за короля, то пусть она бы и прошла этот отбор! Почему она живет в твоем доме безо всяких условий, а мне нужно завоевать это право, рискуя своей жизнью?!

- Потому что это мой дом! - окрысилась мать, и, внезапно обернувшись, отвесила оплеуху бьющейся в истерике жертве. Та захлебнулась болью и плачем и мгновенно обмякла, опала, как сломанный цветок. Густые, тяжелые, темные волосы с медовым отливом закрыли ее лицо, и злобная старуха ухватила их, силой поднимая поникшую голову девушки. - И мне решать, кто там будет жить, а кто нет! Что-то ты прибежала по первому зову, а, когда домой позвали? Небось, любишь задарма лопать! Не хочешь трудиться!

- Я думала, - скулила девушка, - вы соскучились по мне. Думала, хотите видеть; думала, ваше материнское сердце…

- Так теперь отрабатывай хлеб, отплати мне за мою доброту! Жанна пройти отбор не может! Если б могла, неужто мы бы звали тебя?! Здоровая лошадь, а толку от тебя нет совершенно! Что ты сделала для семьи?! Ничего! Умеешь только ныть, скулить и клянчить деньги! Вот поработаешь теперь, ничего страшного… Другие-то девки туда идут добровольно, значит, ничего страшного! Это ты выгибаешься и упираешься из-за твоей лени и чистого упрямства!

- Что сделает со мной король, если узнает о подмене и обмане?! - вопила девушка. Мучители подтащили ее к круглой маленькой дверке в каменной стене в конце холодного коридора, и девушка, почуяв, что путешествие закончено, задрожала всем телом и снова попыталась высвободиться. - Это никого не интересует?! Король не добр и не милосерден! Он чудовище, он зло во плоти! Он просто велит казнить меня, да и вас вместе со мной тоже! Он не простит подмены! Одумайтесь! Пока не поздно!

Но мать была неумолима.

В ее мутных карих глазах отражалось только упрямство и странное, жестокое равнодушие по отношению к дочери. Она посторонилась, чтобы дать дорогу слугам с упирающейся девушкой в руках, и лишь кратко кивнула головой на страшную дверцу, за которой таилось зло.

Так велят выкинуть на улицу ненужного щенка, сделавшего лужу на дорогом ковре.

- Я скажу ему, - из последних сил выдохнула девушка, упрямо поднимая бледное лицо к матери. - Я скажу королю о вашем обмане. Если мне суждено пройти отбор, то я назову свое имя, а не Жанны!

Эти дерзкие слова так разозлили мать, что та взревела и накинулась на девушку с кулаками. Она лупила, воя от ненависти, стараясь попасть костяшками по нежному лицу, чтобы наставить синяков побольше, лупила, трясясь от злобной радости оттого, что наказывает строптивицу. Лупила, упиваясь болью девушки. Вымещала на ней, беззащитной, какую-то свою непонятную злобу.

- Только попробуй! - выдохнула она, устав и выбившись из сил. - Только слово ему скажи, мерзавка! И тогда тебе несдобровать. Я скажу, что ты обманом проникла в Комнату Отбора. Я добьюсь, чтобы тебя четвертовали на площади! Я скажу, что ты дурное против короля задумала! Тогда ты узнаешь, насколько он недобр на самом деле! Упрямая, неблагодарная скотина!

Девушка не ответила ни слова, сломленная и избитая.

В тусклом свете фонаря безмолвный исполнитель злой воли старухи отодвинул огромный черный засов - по всему было видно, что его не вынимали из скоб уже давно, - а второй втолкнул девушку в приоткрытую дверь.

Несчастная упала на каменный пол, но почти сразу же подскочила, напуганная, озираясь по сторонам. В темноте и холодной тишине зала слышался какой-то шипящий звук, и девушка вскрикнула, прижавшись спиной к двери и пытаясь в полутьме взглядом отыскать то невидимое зло, что таилось тут.

Клубы пара поднимались с ее мокрых плеч, вырывались изо рта при каждом выдохе. Было очень холодно, и девушка дрожала не только от страха, но и еще и от пробирающей до костей стужи.

- Не бойся, дитя, - раздался из мрака нежный, как шипение кобры, голос. Завораживающие зеленые глаза вспыхнули напротив, и девушка почувствовала, как колени ее подгибаются. - Я не причиню тебе зла.

- Да, ваша милость, - прошептала девушка посиневшими от холода губами.

Длинное змеиное тело медленно двинулось в темноте, в скудном призрачном свете мелькнул раздвоенный язык.

- Ты знаешь, кто я?

- Вы Фиолетовый Страж, - еле ворочая языком, ответила девушка. От холода у нее зуб на зуб не попадал, но она старалась выговаривать слова как можно четче. - Верный слуга Его Величества.

- Зачем ты здесь? - прошептала темнота, довольно щуря опасные зеленые глаза.

- Затем, чтобы служить Его Величеству, - ответила девушка. Стужа пробирала до костей, сдавливала грудь, мешая вздохнуть, и несчастная дышала шумно, часто, сипя простуженным горлом.

- Как ты хочешь служить Его Величеству, дитя мое? - продолжал свой неспешный допрос Фиолетовый Страж. Этот разговор превращался в пытку, и несчастной девушке хотелось выть, потому что вместе с морозом пришел страх смерти.

Она ощутила себя беспомощной, ненужной, жалкой просительницей, обращающейся к королю. А ему до нее не было никакого дела; и жаль ее ему тоже не было. Даже если она замерзнет насмерть в этой неторопливой беседе с Фиолетовым Стражем, королю на это было наплевать.

Конечно, ее сестра, Жанна не могла пройти этот отбор! Ведь уже на первом же этапе она могла если не умереть, то замерзнуть как следует. А она очень не любила, когда ей плохо. Да и мать, любящая свою Жанну странной, одержимой любовью, вряд ли позволила ей сюда ступить. И это было обиднее всего!

«Ведь я тоже твоя дочь! - горько думала девушка. - Почему же тебе меня не жаль?! За что ты так ненавидишь меня, мама? Чем Жанна тебе дороже и милее? Ты отняла у меня все - право жить в родном доме, право называться твоей наследницей, а теперь отнимаешь последнее - имя и жизнь!»

Девушка склонила голову, пряча неудержимо льющиеся по щекам слезы, и глуша рыдания, рвущиеся из груди. Ей нужно было понравиться Фиолетовому Стражу. Она отчаянно хотела ему понравиться! Хотя бы для того, чтобы он позволил ей пройти дальше, хоть немного согреться, чтобы тело не ломали судороги, чтобы расслабились сведенные плечи.

- Я хочу, - выдохнула девушка, трясясь, - предложить ему себя. Я хочу участвовать в отборе.

- А не задумала ли ты зла, дитя мое? - по-прежнему щуря опасные глаза, спросил фиолетовый Страж.

- Я чиста и мысли мои чисты, - через силу ответила девушка, с трудом стоя прямо, хотя судороги уже мучительно тянули ее поясницу.

- Дай я прикоснусь к тебе, - прошелестела темнота. - Не таишь ли ты в своей одежде оружия или яда?

«Вот зачем омывают и одевают в одну рубашку, - подумала девушка, через силу раскрываясь, словно кого-то хотела обнять. - Чтобы легче было найти кинжал или яд, если вдруг кто-то вздумает его пронести с собой!»

Тут ее ноги коснулось змеиное гладкое тело, и чешуя показалась несчастной обжигающе горячей. Тугое чешуйчатое кольцо обвило ее лодыжку, поползло вверх, по колену. Но девушка не испугалась этого прикосновения; напротив - теплое, живое, оно показалось ей самым желанным, что может быть в мире. Девушка даже застонала от наслаждения, чувствуя, что огромная змея обнимает ее все выше и выше, стягивая все ее тело неестественно теплыми кольцами, и Фиолетовый Страж тихонько рассмеялся, глядя их темноты, как она гладит озябшими ладонями его горячую чешую.

- Да, ты чиста, - прошелестел Страж. Он обхватил девушку так, что свободной осталась только ее голова, обнял по самые плечи, завернул в кокон тепла, и девушка поняла, зачем это делается, зачем этот мороз и долгие разговоры.

«Если б я притаила кинжал и задумала неладное, я б не позволила себя так трогать», - подумала она, и это была последняя ее мысль. Змеиные кольца чуть сжались, над ее головой послышалось долгий выдох, и она ощутила тонкий, едва уловимый аромат ванили и корицы.

После чего сознание покинуло ее, и она погрузилась в сон.

Глава 1. Жирная Жанна

Жирная Жанна праздновала совершеннолетие.

Несмотря на нежный возраст и якобы хорошее происхождение, Жирная Жанна к концу празднования была вдрызг пьяна и растрепана, словно в своем новом нарядном новом платье скатилась откуда-то с глинистого косогора. Ее толстые красные губы были мокрыми и вспухшими от вина и улыбок. Когда Жанна улыбалась слишком радостно, обнаруживалось отсутствие некоторых коренных зубов.

- Я очень красивая женщина, - уверенно говорила пьяная Жанна, вертясь перед зеркалом, любуюсь собой и демонстрируя всем некие смелые па из выдуманного ею танца, крутя толстым животом как танцовщица в похабном притоне.

У Жанны были темные волосы, черные глаза, в которых иногда отражалось то ли безумие, то ли хитрость, а иногда все вместе. Жанна любила повеселиться, как следует выпить и поесть. Еще она любила побрякушки - ну, точно сорока! - и славилась своей жадностью и завистливостью. Не было в округе ни единой родственницы, с которой юная Жанна не попыталась бы хитростью стащить хоть какое-нибудь золотое украшение с тем, чтобы продать его или присвоить себе.

Хитрости Жирной Жанны хватало обычно только на то, чтобы пообещать жертве равноценный обмен. Она делала честные круглые глаза и уверяла, что это вовсе не вымогательство, а честный обмен.

- Матушке моей бы такие сережки, - ворковала Жанна, тиская влажными горячими пальцами мочку несчастной, - на день рождения. А я бы купила тебе в лавке у Юджина другие. Потом.

Жанне не верили и под благовидными предлогами отказывали. Жанна вздыхала и ненадолго успокаивалась. Но вскоре снова начинала искать себе новую жертву с целью обобрать и поживиться.

Ее престарелая мать, почтенная графиня Зинан Уорвик, только вздыхала, глядя на наследницу, и согласно поддакивала.

- Ну, - ворчливо произнесла она, строго глядя на веселящуюся дочь и отчего-то оттирая руки полой платья, словно они были испачканы чем-то липким и вязким, словно смола, - выкинула я Ивонку-то. В каменный мешок. Дальше что? Она, может, и не издохнет там, на холоде. Но если даже сумеет получить то, что тебе надо, то как потом-то ты вместо нее окажешься?..

Эта почтенная дама, широкозадая, неповоротливая и рыхлая, немногим превосходящая по габаритам дочку, Жанну очень любила. Ее любовь была грубой, негромкой и без изысков. Мадам Зинан не ворковала над своим ненаглядным чадом. Она вообще не умела ворковать, только глухо ворчать, как старая дворовая собака. Но зато своей ненаглядной дочери она позволяла делать все, хоть и сопровождала свое разрешение суровой воркотней.

А Жирной Жанне категорически нельзя было позволять все, что ей приходило в ее кудлатую голову.

Дело в том, что у Жирной Жанны была весьма отвратительная наследственность. Мадам Зинан, весьма зажиточная дама, но невысокого происхождения, от небольшого ума и от огромного желания заполучить титул, вышла замуж за графа Эрика Уорвика - нищего, грязного головореза. Граф был дерзок, жесток, груб и дик, словно родился среди отбросов, на самом дне, и не знал человеческих добрых слов. Да и милосердие и благочестие будто б никогда не трогали его сердце.

Он, как и Жанна, любил выпить, подраться, залепить добрую оплеуху своей неповоротливой толстозадой женушке. За свою недолгую семейную жизнь граф сделал Зинан троих детей - наследника Вольдемара, Ивон и младшую, Жанну, - и благополучно отбыл в мир иной с чужим ножом в боку.

Зато Зинан, терпевшая дикого буяна в своем доме достаточно долго, как ей показалось, вздохнула свободнее. И, главное - у ее выводка на плечах, у каждого, расцвела графская метка, герб, вытравленный дикой кровью отца на детской коже, словно узор на муаре.

Знак аристократии. Метка высшего света.

С нею путь в высшее общество был открыт. Как любая мать, Зинан желала своим детям только добра, а добро в ее сундуках таяло, потому что никто, кроме нее самой, в семью денег не приносил.

Жанна, услышав добрую весть от матери, пьяно фыркнула, обдав все кругом брызгами вина, и отерла пухлой ладонью мокрый подбородок.

- Это лучший подарок мне на день рождения! - нетрезво выкрикнула она, и мадам Зинан брезгливо отвернула лицо от мощной волны перегара и пота, распространившейся от красотки Жанны.

- Лишь бы все это не напрасно было, - вздохнула тяжело Зинан. - Все ж таки, Ивонка мне тоже дочь. Как бы не пропала зря.

- Серьги сняла? - вдруг деловито и резко осведомилась Жанна. - Дай сюда! Сюда дай, сказала!

- Да на, на, подавись! - выкрикнула мать, когда налетевшая Жанна, как коршун, выхватила из ее рук крохотные золотые кусочки - последнее и единственное сокровище, что было у Ивон.

- Дура! - огрызнулась грубая Жанна, тотчас напяливая чужие украшения.

- Сама дура! - тотчас отозвалась почтенная матушка. - Дальше-то что, спрашиваю?! Подмену ты как произведешь?! Король, поди, не дурак, и не слепой. Если Ивонка тебе отбор выиграет, уж он ее рассмотрит со всех сторон! Хоть бы ты похудела, что ли… надели бы платье Ивонкино, лицо фатой завесили… как-нибудь, да получилось бы его обмануть.

Жирная Жанна насмешливо хмыкнула, поправляя крохотные сережки в толстых мочках.

- Ты мыслишь примитивно, - ответила она, явно гордясь собой, потому что в ее хмельном мозгу созрела какая- то невероятная по своей небывалой дерзости идея. - Он все равно заметит подмену.

- Ну, и зачем тогда Ивонку было посылать? - ворчливо спросила мать. - Шла бы сама! Может, король заставил бы тебя танцевать, или на охоте скакать на коне! Глядишь, жопу бы свою подрастрясла!

Да, в благородном семействе воспитание хромало на обе ноги как у почтенной матери, так и у юной дочери.

- Да вот еще! - окрысилась Жанна. - Мне все равно, что он там заметит!

- Чего ж тогда рвешься за него замуж?

Глаза у Жанны стали круглые, страшные, пустые.

- Он богат, - сказала она, облизывая толстые красные губы и нервно теребя в ухе отмародерствованную сережку. - Еще говорят, что он красив.

- Что она, красота-то, - ворчливо отозвалась мать. - Твой отец тоже был красавец хоть куда, и при этом злой, как головорез. А король и того злее; и если ты получишь от него кулаком в зубы за подлог, то это еще, считай, дешево отделаешься.

Жанна приосанилась. Винные пары плотно окутывали ее мозг и нашептывали ей на уши, что она, Жанна - не простая смертная, что она лучше всех, и достойна самого лучшего. И что она этого обязательно добьется - силой своего ума, обаяния, силой своей неповторимой харизмы.

- Ты просто необразованная деревенщина! - рыкнула красотка на мать. - Ты ничего не знаешь об отборе, а я знаю все! Не зря же я готовилась! Я вычитала все требования к невестам, и все знаю о том, что за конкурсы он придумал!

Мать недоверчиво хмыкнула.

- Да мне и надо-то, - небрежно ответила Жанна, чье самомнение с каждым глотком вина стремилось к звездам, - чтобы Ивонка на балу себя показала. Ты же знаешь, я не могу танцевать. Я… я… я ногу подвернула, вот!

- Сидя за столом, - язвительно поддразнила мать. Жанна это колкое замечание пропустила мимо ушей; она прекрасно знала, что сколько б мать не брюзжала, она все равно подчинится напору Жанны и сделает так, как той хочется.

Поможет; сотворит любую пакость, а потом будет говорить много покаянных слов и сердитых - в адрес Жанны. Но ведь это всего лишь слова, не так ли?

Но, несмотря на препирательства с матерью, Жанне ужасно не терпелось похвастаться гениальным планом, который она придумала.

- Слушай сюда, - загадочно понизив голос, произнесла она. - Я все разузнала! Король решил жениться потому, что ему нужен наследник, а не потому, что он ищет свою любовь! И он заранее обговорил, что с невестой будет составлен обычный брачный контракт! Он просто выберет себе знатную девицу, с которой не стыдно будет появиться на людях. А все отношения с ней он пропишет в контракте. В этих контрактах обычно прописано все - и сколько раз в день нужно есть, и сколько платьев на день молодой супруге можно переменить, и как следует называть супругу.

- Ну? - тупо произнесла мать, не понимая, куда клонит Жанна.

- Метелки гну! - передразнила ее невоспитанная Жанна. - Невеста тоже должна составить брачный контракт! И там свои условия прописать! И жених тоже его должен подписать!

- Откуда ты знаешь, что там надо писать? - окрысилась мать. - Ты имя-то свое едва сможешь вывести на бумаге своими неповоротливыми толстыми пальцами!

- Я знаю того, - рыкнула Жанна зло, - кто только этим и занимается! Составлением брачных контрактов для знати!

- И что он сказал тебе? - недоверчиво поинтересовалась мать.

- Он сказал, - ответила Жанна, - правда, не сразу, а после того, как высосал пару бутылок яблочной наливки, что мне с королем ничего не светит. Вот поэтому я решила отослать туда Ивонку. Ивонка красивая, - в голосе Жанны вдруг прорезалась лютая ненависть, она словно отрезвила толстуху, и та утерла жирный от праздничного угощения рот. - Утонченная, стерва худосочная… У нее может выйти окрутить его. Она назовется моим именем, будет перед ним пресмыкаться и елозить на брюхе, и он в нее втрескается! А потом стряпчий подсунет ему брачный контракт, - Жанна мерзко захихикала, - с моими желаниями, где вместо имени Ивонки будет вписано мое имя. Король его подпишет, и все! Считай, он у меня в кармане!

- Он убьет тебя, как только увидит вместо Ивонки, - сердито возразила мать. - Дурак он, что ли?

- Не убьет, - самодовольно заявила Жирная Жанна. - Контракт скрепляется Магической Печатью. Он и руку не сможет поднять, если это прописать отдельным специальным пунктом!

- Все равно, - упорствовала мать, - читать-то он умеет! Думаешь, не насторожат его твои «специальные пункты»? Если невеста настаивает на том, что муж не имеет права ее бить, значит, ему точно есть за что пересчитать ей ребра! Он не станет этого подписывать, а даст тебе в ухо посильнее!

- И это я предусмотрела! - с восторгом выпалила Жанна. - Обычный контракт вмещается на десяти страницах, и там оговорено все, что приличествует невесте. Клятвы быть верной, ласковой и прочие высокопарные слова. Он почитает начало, и все. А все свои специальные пункты я вынесу на следующие страницы, и ему не покажу.

- Как же ты их не покажешь?! - возмутилась мать. - Контракты прошиваются магической нитью. Вынуть лист невозможно.

Глаза мадам Зинан подернулись печалью, она даже всплакнула, припоминая, как совсем молодой подписывала аналогичную бумагу, выходя замуж за своего буйного злобного красавца-графа.

- Я же говорю, - холодно заметила Жанна, - что ты тупая деревенщина. Была б умнее - папаша бы палкой тебя не гонял в неглиже по округе. Достаточно было ему это запретить контрактом. Одним словом: надо стряпчему заплатить. Тому человеку, что составляет контракт. Заплатить много, очень много, чтобы он все ладно написал, и нитью магической прошил, и печать поставил… и в нужный момент просто выбрал листы с особыми условиями. Он может. А потом их обратно подложил. Это во власти стряпчих.

Мать замахала на дочь руками, словно на курицу, не желающую возвращаться в курятник.

- Деньги?! - вопила она. - Откуда у меня такие деньги?! Это ж сколько нужно отвалить, чтобы стряпчий согласился обмануть короля!

Нет, на самом деле деньги у мадам Зинан были, и немалые. Они хранились, запертые в добротном сундучке, в подвале, таком же холодном, как тот, в который утащили Ивон. Но отдать их все какому-то пройдохе?!

Это означало бы остаться без красивых платьев и без любимой колбасы к ужину, и масла сливочного тогда тоже не видать. И все потому, что Жанне взбрело в голову стать королевой.

- Не дам, - отрезала мадам Зинан. - И не проси.

- Жалко тебе, да?! - грубо и агрессивно заорала Жанна, дыша на мать винным и табачным перегаром. Ее круглое лицо тотчас сделалось жутким, злобным, от былого благодушия не осталось и следа. - Для меня - жалко!? Для своего ребенка жалко?! Жалко, да?! Всего десять тысяч золотых! Что тебе, жалко?

Десять тысяч золотых у мадам Зинан были; собственно, если б Жанна знала, что их нет, она бы и не заводила разговоров… или заводила, но заставила бы мать пойти с протянутой рукой по соседям и родным, чтобы наскрести нужную сумму на подарок дочери ко дню рождения. Но эта сумма была невероятно, заоблачно огромной; это было практически все состояние Зинан, и Жанна сейчас требовала все это отдать, кинуть деньги на алтарь ее желаний.

- Ну, дай! Дай денег мне! Я потом верну!

Жанна выкрикивала эти слова так грозно и так знакомо, что мадам Зинан казалось - ее буйный муж восстал из могилы и сейчас двинет кулаком ей в зубы.

- Нету у меня, - привычно огрызнулась грубая Зинан.

- Вольдемара тогда надо заставить написать этот контракт, - мгновенно произнесла Жанна, успокоившись. - Он же ученый! Сколько отвалили за его обучение в столичном университете? Вот и пусть пишет, чтоб хоть учился не зря. А то просиживает дома штаны без дела.

Похоже, Жирная Жанна действительно продумала и предусмотрела все. И даже то, что мать не даст ей денег на эту авантюру - тоже.

- Ай-ай-ай! - заверещала Зинан, чувствуя, что Жирная жадная Жанна покушается на святое - на любимого сына. И это уже было опасно, потому что сына Зинан любила так же, как и Жанну, если не больше. Вольдемар был кругл, добродушен, толстогуб и толстозад, как и его мать, и, видимо, в схожести с нею и крылась разгадка ее любви к сыну. - Всю семью извести решила?! Всех погубить?! Вольдемара не дам впутать в твою авантюру! Из-за твоих глупых желаний…

- Я королевой стану, - грубо перебила ее Жанна. - На золоте пить-есть станем. Заведем лошадок и собак породистых. Дом обновим. В карете по городу станем ездить. Чем плохо? Ну, денег давай, или Вольдемара зови домой!

Денег Зинан было категорически жаль; а потому, повздыхав и поломавшись, она все же решила написать сыну письмо с тем, чтобы он поскорее прибыл в отчий дом для решения семейных важных и неотложных дел.

***

Ивон пришла в себя от грубой встряски. Кто-то крепко сжимал ее за плечи и тряс что есть сил, так, что голова ее болталась на слабой шее, как пустой орех. Девушка с трудом сообразила, что лежит на жестком ложе, укрытая то ли плащом, то ли еще какой тяжелой, теплой одеждой, и вставать ей категорически не хотелось.

С трудом разлепив тяжелые веки, девушка увидела перед собой неясную фигуру, облаченную в темно-фиолетовые, почти черные, одежды. Лицо неизвестного закрывала грубая железная маска, такая жуткая, что Ивон мгновенно пришла в себя.