Невеста в бегах. Гуси, грядки... герцог?!
- -
- 100%
- +
— На фермах? Что за фермы?
Возница снова с любопытством на меня глянул.
— Ты издалека, наверное?
— Да, так и есть, — легко согласилась я. — Из далекого… далека.
— Фермы мамаши Ферро, — охотно пояснил возница. Он не прочь был поболтать. — Там всегда нужны рабочие руки. Только… выдюжишь ли?
Он окинул меня недоверчивым взглядом.
— Больно уж тощая, — поделился возница своими соображениями. — А работа там не сахар.
— Ничего, выдержу, — я сжала зубы, чтоб не разреветься. Работенка, на которую меня подряжала маман, была еще тяжелее. И мамаша о моей хрупкости не заботилась.
— Ну, так тому и быть, — ответил возница.
Мы ехали долго, несмотря на его уверения, что фермы матушки Ферро где-то рядом.
Когда начало темнеть, он высадил меня в поле.
За длинной оградой виднелся маленький покосившийся домик. Огороды простирались до самого горизонта.
— Ну, вот, — он указал на эту хижину. — Это дом работников. Поди туда, спроси, не нужны ли им помощники.
На прощание он сунул мне в руки узелок с остатками его обеда. Хлеб, немного сыра, три вареных яйца.
Пару медяков выудил из кармана.
И, подстегнув лошадку, поехал по своим делам дальше.
А я осталась стоять на дороге.
В горле у меня стоял ком.
Этот незнакомый человек сделал для меня больше родной матери. И дал больше нее. Практически все, что у него было.
Впрочем, горевать было некогда. И я двинула по направлению к домику.
Дом показался мне запущенным, грязным и необитаемым.
Хотя вокруг него огороды были ухожены, лишней травинки не росло.
А в жилище темнота, паутина.
Печь давно погасла, и, кажется, не топилась много дней.
Три дощатых лежанки. Только на одной подобие матраса, тонкого, драного. Остальные пустые.
Нехитрая мебель — стол и лавка. Деревянное ведро в углу, да метла за дверью.
И все.
Если раньше я тревожилась, а пустят ли меня на ночлег, то теперь все сомнения улетучились.
Видно было, что живут тут люди совсем не чванливые. Точнее, один человек.
«Вернется с работы голодный, — размышляла я, стряхивая пыль и крошки со стола, — а я ему ужин… Вот и сговоримся».
Становилось все темнее, а работничек все не шел.
Я успела и воды принести — колодец был рядом с домом, под старой кривой яблоней, — и отмыть стол с лавкой, и нарезать тонкими ломтиками хлеб и сыр.
Зажгла огарочек свечи, чтоб было хоть немного светлее.
А все никого не было.
Я уж начала сомневаться, а живет ли тут кто вообще. Проглядела все глаза в окошко.
Но никого не увидела.
Устав, я уселась за стол, привалилась плечом к стене.
И начала уж задремывать, как вдруг по двору прошелестели быстрые шаги и вслед за этим стукнула дверь.
Я подскочила, протирая сонные глаза.
На пороге, таращась на меня, стояла девчонка с корзинкой.
Совсем еще маленькая, лет десяти, двенадцати. Тощенькая, серенькая. В огромном сером переднике и с такой же огромной серой блинообразной шляпой на голове.
Наверное, когда-то эта шляпа была высоким чепцом. Но потом передумала.
— Здра-а-а…— протянула девчонка, в испуге прижимая к груди корзинку и пятясь к дверям.
Ее мордашка была заревана.
Она перестала плакать, наверное, чтоб испугаться меня. Еще бы, такую-то рожу! Наверное, я наполовину лица синяя была. Редкостное косорылое чудовище.
— Нет-нет-нет! — я выставила руки вперед. — Только не бойся меня. Я ничего дурного не сделаю! Я пришла спросить… то есть, узнать… Можно ли на работу устроиться?
Мой голос прозвучал почти робко, и девчонка передумала рыдать и пугаться.
— Куда на работу? — мрачно спросила она. — К матушке Ферро, на фермы?
— Ну да, — кивнула я. — Ты же тут работаешь?
— Да, — слабо вздохнула она. — Но тут получить денег почти невозможно. Так что подумай сто раз, прежде чем проситься в работники.
Она всхлипнула и прошла к столу.
С отчаянием бухнула свою корзинку на лавку.
Оттуда с тревожным писком вылезли пять желтеньких гусиных головок.
Крохотные гусята. Сколько им, день, два?
— Ой, хорошенькие какие, — умилилась я.
— Хорошенькие, — мрачно буркнула девчонка. Она терла глаза грязными кулаками и готова была разрыдаться. — Это погибель моя!
— Почему? — удивилась я.
— Маленькие они-и-и, — провыла девчонка, уже не сдерживаясь. — Гусышку недоглядели, остались они без мамки. Вот мне их отдали и велели выкормить.
— Ну так что с того? — удивилась я.
— Да как же я их выкормлю, — с отчаянием выкрикнула девчонка, — если на мне огород?! А эти еще сами есть не умеют, бестолковые! Да и без мамки орут! С ними целый день надо возиться! А если сдохнет хоть один, с меня шкуру спустят! Итак штрафов в счет жалования мне приписали!
Она жалобно всхлипывала.
— Я в последний раз жалование получала в позапрошлом месяце, — убито сообщила она мне.
— Как же так?! — поразилась я, припоминая ухоженный образцовый огород.
— Ну вот так. По мелочи набегает… То недогляжу рассаду, то не полью, то перелью… Дома у меня грязно, не успеваю я убраться. На мне же двадцать шагов города!
— Двадцать шагов! — ахнула я. По местным меркам, это было очень много. На такую маленькую девчонку… — Да где же тебе все успеть?!
— А никого это не волнует. Должна, раз подрядилась на работу. Теперь еще и гуси! Они знаешь, какие дорогие? Сдохнут — до нового года бесплатно буду работать! Так что ты подумай как следует, прежде чем наниматься к матушке Ферро. Она найдет способ, как отнять у тебя то, что тебе причитается. Бесплатно будешь работать. За кров и ложку каши.
— Что же ты ешь? — ахнула я. — Во что одеваешься?
Она снова всхлипнула и грустно повесила голову.
Ее странный чепец унылым блином сполз на сторону.
— Вот, — пробормотала она, вытаскивая из-под гусят холщовый мешочек с крупой, — этим пшена дали. Велели варить и их кормить. Если они сдохнут, то мне как раз на неделю хватит…
От этих откровений у меня здорово поугас энтузиазм.
Да уж, положение…
Меж тем гусята разпищались. Они тянули шеи и орали до хрипоты.
— Есть хотят, — прошептала девчонка.
— Так, не реветь! — тут же скомандовала я. — Ты знаешь что? Садись-ка, поешь. А я их покормлю.
— Чем? — удивилась девчонка.
Но ее взгляд уже был прикован к столу. Нехитрое угощение — сын и хлеб, — захватили ее внимание целиком. Она живенько уселась к столу и жадно ухватила краюшку хлеба. Я же подступила к гусятам.
Желтенькие пуховички, как же мне их было жаль!
Пока они верещали, я покрошила все три яйца в мелкую крошку и положила перед гусятами на тарелке.
Но гусята не понимали, что надо делать.
Шлепали лапами, затаптывая еду.
— Тьфу ты, грех, — расстроилась я. — Впрочем…
О курице-то я о своей забыла!
А та, закатанная в шаль, так и спала в узелке у давно погасшей печи.
Я ее вытряхнула и поставила перед блюдцем с рубленным яйцом.
Лысая, полусонная, она тотчас сообразила, что от нее требуется.
Есть! Пить!
Работая острым клювом, она принялась клевать яйцо, и гусята не сразу, но все же последовали ее примеру.
— О, едят! — радостно прокричала девчонка, набивая рот очередным куском хлеба. — Едят!
Тут мне пришлось оттянуть мою пернатую помощницу за лысую гузку, ибо она уж сильно увлеклась. А пятеро желтеньких крох уже достаточно поняли, что от них требуется.
В глубокую миску мы налили воды, и малютки принялись пить. И купаться пробовали.
— Ах, замерзнут! — сокрушалась девчонка, оттаскивая намокших птенцов от плошки. — Простынут и помрут! Где мы их сушить станем?
— Может, слегка подтопить печку? — спросила я.
— Ага, а дров где возьмем?
— А чем же ты топишь зимой?
— Зимой дают по пять поленьев на день, — серьезно проговорила она. — И по четверть ведра угля. Если мы сейчас это сожжем, то зимой придется в холоде сидеть.
— Значит, пусть сами себя греют, — ответила я.
В корзинку я постелила свою шаль, усадила на нее гусят. Они сбились в кучу, тревожно попискивая. Я аккуратно укутала их, и постепенно они затихли, пригревшись.
— Завтра твоей шали конец, — заметила девчонка.
— Ничего. Постираем, повесим сушиться. К вечеру она будет как новая. Ты наелась?
Девчонка, хоть и была голодна, а все же пару кусочков хлеба мне оставила. Самых маленьких, но все же.
— Да, — прошептала она, совершенно счастливая.
— Ну, будем знакомы? Меня Эстелла зовут, — сказала я.
— Анника, — представилась она.
Глава 5
— Но тебе правда не стоит наниматься к госпоже Ферро, — продолжила Анника. — Она выплатит тебе максимум первых два жалованья. А потом начнет придираться по мелочам. И чем больше ты будешь на нее работать, тем глубже увязнешь. А чтоб выбраться, надо выплатить отступные.
— Вот как?!
— Конечно. Ведь плату за жилье с тебя не будут взимать.
Я задумалась.
— А пожить у тебя можно? — спросила я. — Ну, в твоем доме? Я буду помогать, честно! С гусятами вот помогу, чем смогу. И дом приберу, если что. Глядишь, у тебя штрафов будет меньше.
Я покопалась в кармане и достала пару монеток, которые дал мне возница.
— Этого, конечно, немного, — сказала я, — но ведь можно купить хлеба…
У Анники глаза заблестели.
— Хлеб! — прошептала она. — А тут еще пшено… можно кашу сварить!
— А если уж совсем станет голодно, — подхватила я, — сварим вон суп. Из моей курицы!
Я протянула руку, чтоб погладить несчастную птицу.
Ну да, я ее спасла.
Но такова птичья доля. Я готова была ею пожертвовать ради нас с Анникой.
Но что-то пошло не так. У курицы, как ни странно, на этот счет были свои планы.
— Руки прочь! — выкрикнула вдруг эта пернатая — пардон, лысая! — птица, отпрыгивая и забиваясь в угол между стеной и печкой. — Или я за себя не отвечаю!
Анника подскочила, как ужаленная, отпрянула, и тотчас же упала, споткнувшись о ведро.
Она рухнула задницей прямо в него, задрав ноги и выбив целый фонтан холодной воды.
Но говорящая курица ее так напугала, что Анника не обратила внимание на холод.
Вытаращив глаза, не мигая, она мужественно выдрала себя из ведра, и ухватила метлу.
— Демон! — выдохнула она.
И попыталась прихлопнуть несчастное лысое создание.
Курица, забившись в угол, отбивалась, как тигрица. Клевалась, кудахтала и дрыгала ногами.
А я просто-таки остолбенела. Даже двигаться не могла.
—…Олег Петрович?! — только и смогла вымолвить я, потрясенная до глубины души.
Этот голос, эти интонации, эту спесь в голосе я не спутаю ни с какими другими!
Это хорошо завуалированное превосходство, яд, сквозящий в каждом слове!
Противный препод, что мучил меня на пересдачах! Это он, он оказался в теле ощипанной курицы!
Услышав свое имя, он — курица, — на миг перестал сопротивляться и Аннике удалось прихлопнуть его метлой.
Да так, что он уселся на лысую гузку, растопырив лапы и раскрыв клюв.
— Денежкина?! — прохрипел он, тараща на меня глупые куриные глаза.
— Вот тебе! — торжествовала Анника.
И я еле успела ухватить ее за руку чтобы остановить следующий удар. Не то курице пришел бы конец.
— Стой-стой-стой! — взмолилась я. — Это не демон, это…
— Говорящая курица! — рычала Анника. Она просто рвалась в бой. — Значит, демон! Суп из демона будет угоден Свету! И наваристый, должно быть, получится!
Откуда в ней такая кровожадность?! Впервые видит курицу, а уже готова ей кишки выпустить!
— Уберите от меня свои руки! — снова завопила курица, вжимаясь в кладку печи.
— Суп из демонячьих потрохов! — Анника снова взмахнула метлой, как Смерть — косой. — Наверное, у тебя вкусное сердце!
Вот честное слово — тут курица побледнела. У нее закатились глаза и гребень побелел.
— Нет-нет-нет! — затараторила я. — Это… несчастный скиталец меж мирами! Заблудился, попал не туда! Это не демон!
— А такие бывают? — удивилась простодушная Анника.
Мы с курицей закивали, как по команде.
— Да, да, — говорила курица.
— Да, — подхватила я. — Мне бабушка рассказывала! Иногда люди умирают в одном теле и возрождаются в другом. Но совсем не в своем, а…
Я провела рукой по лицу и вдруг замолкла, словно меня холодным ветром обдало.
А чего, собственно, я за него хлопочу?
Кто мне этот ощипанный цыпленок?!
Это из-за него я страдала в той жизни.
Из-за него попала в эту, где меня продали, как овцу на бойню!
Он же уморил меня своими пересдачами!
— Она говорила мне, — зловеще продолжила я, — что некоторые грешники за свои гнусные дела иногда попадают в другие миры. В непривычные им миры. И становятся слабыми животными. Мышкой, жуком. Или вот курицей.
— Да что ты говоришь! — ахнула Анника.
— Да, да. И там их мучают, — я многозначительно вздернула брови. — Например, курицам выдергивают перья…
— Я не курица, я петух! — зашипела курица и покраснела.
— Петух? — с сомнением произнесла Анника, разглядывая несчастного Олега Петровича. — Что-то не похоже. Петухи обычно крупнее.
— Я молодая особь! — провыла несчастная птица.
— Цыпленок! — едко подсказала я.
— А у молодых особей…
— У цыплят!
—…слабо выражен половой диморфизм!
— Чего?! — Анника остолбенела, вытаращив глаза и раскрыв рот.
— Он говорит, что еще очень маленький, — пояснила я. — Не видно еще, кто он, курица или петух.
— Размером он со взрослую курицу, — заметила Анника. — И если он петух, и еще цыпленок… О-о-о, он вырастет огромным! Суп из него получится что надо! А перьями подушку набьем. Если они отрастут, конечно.
— Прекратите каннибализм! — заверещал снова Олег Петрович, в истерике забиваясь в угол. — Я человек! Не смейте меня есть!
— Ты курица, — отрезала Анника безжалостно. — И ты попал сюда за свои грехи. Так отчего я должна быть к тебе добра?
Курица выглядела жалкой и подавленной. Гребень у нее свесился набок, клюв раскрылся, словно несчастная птица задыхалась. Сердце у меня дрогнуло от жалости.
— Ладно, не надо его пугать, — великодушно сказала я. — Может, он нам еще пригодится?
— В жарком, — кровожадно сказала Анника. — Или под соусом в картошке!
Это не девочка, это истребитель демонов какой-то!
— Греть гусят, например! — нашлась я. — Матери-то у них нет. Вот и будет наша курочка их опекать. Обрастет перьями, будет прятать под ними птенцов…
— Я петух!
— Ну, хорошо, в суп так в суп, — покладисто согласилась я.
Курица тотчас сникла.
— Согласен, — проквохтал несчастный Олег Петрович.
И я, ухватив его под крылья, откинула концы шали и усадила к гусятам.
— Вот, — сказала я, прикрывая несчастного голого Олега Петровича шалью. — Они будут на твоей совести. Будешь за ними приглядывать.
— Сбежит, — скептически заметила Анника. — Надо за ногу его привязать.
— Сбежит, значит, окажется в супе вдвое быстрее, — отрезала я. — Или собаки порвут. Много ты видела бесхозных куриц, разгуливающих на свободе?
Глава 6
Приключения эти так меня утомили, что я свалилась на свободную лежанку и уснула, как убитая.
А утром, едва расцвело, Анника меня разбудила, деликатно потрогав за плечо.
— У меня остался примерно час до работы, — переминаясь с ноги на ногу, произнесла она. — Может… ну, ты хотела помочь мне… и купить хлеба…
Она окончательно смутилась и промямлила что-то невнятное.
Я так и подскочила.
— О, конечно! — я торопливо нашарила в кармане два своих медяка. — Вот, бери!
Анника повеселела.
— Тут до дома распределительницы пять минут! — радостно сообщила она мне. — Я куплю у нее краюшку хлеба и приду!
— Хватит только на краюшку? — спросила я.
Откровенно говоря, у Эстеллы-меня были отдаленные представления, что сколько стоит.
Я пришлая, мира этого не знаю. А Эстелла до сих пор жила в обеспеченной семье.
Да и вряд ли она ела отрубной темный хлеб.
Две медных монетки — я сомневалась, можно ли на них купить вообще что-то.
Но Анника с жаром закивала головой.
— Если разрешишь, — проговорила она с мольбой в голосе, — я куплю еще что-нибудь… Например, молока!
— Тогда я смогу сварить тебе немного каши, — улыбнулась я. — Давай! Трать все! В конце концов, не самые большие деньги в нашей жизни. Будет у нас и больше!
Анника убежала, а я поднялась. Стряхнув сон, оправив платье, решительно направилась делать скопившиеся дела.
А таковых набралось немало.
Гусята наши спали, пригревшись под шалью. У них там было жарко-жарко. Значит, уже не замерзнут, не простынут и не помрут.
И Олег Петрович — тоже спал, в несвойственной курам позе.
Он завалился на бок, вытянулся во весь рост, положил голову на пушистый зад одного из гусят. Нашел же себе подушку… И какой сон крепкий!
— Совесть тебя не терзает, петух щипанный, — ворочала я сердито. — Я тут из-за тебя, между прочим!
Но Олег Петрович меня не слышал.
Препод дрых, раскрыв клюв и вытянув тощие лысые лапы. Да так блаженно, так сладко… кажется, даже похрапывал. Наверное, думал во сне, что весь кошмар ему привиделся.
Господи, что мне с ним делать теперь?! И как его-то угораздило попасть вместе со мной?! Может, после сна его того… обратно выдует?! Ну, пожалуйста!
Меньше всего я хотела видеть рядом этого щипанного петуха.
И слышать его язвительные замечания.
Хоть он сейчас и не в том положении, чтоб вести себя так.
Но, думаю, такую курицу только могила исправит.
Размышляя над этим странным попаданством, я подвязала волосы, надела серый фартук Анники и сходила за водой.
Готовить-то надо было! Для тех же гусей кашу сварить на воде.
Немного повозившись в печи, я нашла небольшой котелок и несколько тонких высохших поленьев. Трех хватит, чтоб сварить еды нашим гусям.
Одно из них я распустила на лучины, чтоб скорее разгорелись.
Из печи серой от пепла короткой толстенькой метелкой вымела всю сажу в угольное ведро. Вычистила печь, вымела всю золу. Выскоблила кирпичи, из которой печь была сложена. Водой прибила поднявшуюся серую пыль.
Надрала с полена тонкой сухой коры, сложила лучину шалашиком, под него сунула кору.
Развела огонь, и когда он разгорелся сильнее, сунула в него полено.
Котелок почистила песком, отыскавшимся рядом с домиком.
Сполоснула его как следует. Он даже заблестел.
Крупу хорошенько промыла, чтобы готовая каша не слиплась в ком, а осталась рассыпчатой.
В котелок засыпала мытого пшена, налила свежей холодной водицы. Поставила котелок на огонь и занялась уборкой.
Когда каша запыхтела, а я домывала стол, соскребая с него всю пыль и грязь, явилась Анника.
Корзинка ее была занята гусями, так она принесла припасы в собственном задранном подоле.
И мордашка ее просто лучилась от счастья.
— Смотри, — радостно затараторила она, осторожно примостив свою добычу на лавку. — Сколько всего!
Хлеб она купила, это верно.
Вместе с ним пары медяков ей хватило на бутыль с молоком и мешочек с крупой. Еще в ее подоле была соль в кульке из темной бумаги небольшой кусок желтого, самого лучшего и самого сладкого сахара!
— Это для чая, — оправдывалась она, поняв, что я заметила лакомство. — Немного с утра взбодриться… а то просыпаешься, а сил нет.
— Я понимаю, — мягко ответила я. — И совсем не против.
Еще, помня о гусятах, Анника принесла пару яиц.
— Ну, они же совсем маленькие, — пояснила она. — Пшено это хорошо, но яйца им полезнее…
И снова будто оправдывается.
— Да, ты права, — кивнула я, чтобы ее ободрить. — Ловко ты распределила деньги, я бы лучше не смогла. Молодец! Никого не забыла!
От моей похвалы Анника расцвела. На ее грязненьких щеках появился румянец.
— Давай поедим и займемся работой, — перенося ее припасы на стол, скомандовала я. — Смотри, гусята проснулись. Надо б им сварить яйца.
Гусята проснулись и попискивали.
А Олег Петрович все еще спал. Странное поведение для курицы.
— Может, сдохла? — осторожно предположила Анника, тыча в птицу пальцем.
Но курица была жива.
— А-а-а, — протянула курица во сне лениво. И ногой дрыгнула, отбиваясь от назойливой руки.
Затем эта странная птица перевернулась на спину, расталкивая пищащих гусят, и захрапела.
— Она точно не демон? — неприязненно произнесла Анника. — Жуткая какая курица… Она что, слюни пускает?
— Во сне такое бывает, — ответила я.
— Но не с курицами, — твердо ответила Анника. — Смотри, она язык вывалила. Фу, противная какая…
Откровенно говоря, от этой птицы и мне было не по себе.
Я смотрела на лысую птицу, а видела спящего Олега Петровича.
Ну, вот не знаю, как это выходило. То ли мимика у птицы была очень уж похожа, то ли воображение у меня бы хорошее.
— Оставь ее в покое, — ответила я Аннике. — Пусть нам помогает. Назовем ее… Петрович.
— Странное имя, — сказала Анника. — Петро… вич.
— Как раз для такой страной птицы, — ответила я. — Если не будет от нее проку — прогоним.
Признаться, теперь у меня рука б не поднялась отправить несчастного в суп.
Но Анника имела на этот счет друге мнение.
— Зачем же гнать, — хищно и ужасно коварно сказала она. — Знаешь, как давно я не ела домашнего супа с лапшой?
Я расхохоталась.
— Давай сначала поедим то, что у нас есть, — сказала я. — А потом уж подумаем о лапше.
Принесенных продуктов было, конечно, мало.
Но Анника вскипятила в закопченном чайнике воды, и мы после завтрака хлебом и молоком попили чая, кипятка с сахаром. Мы разбили кусок на несколько кусков поменьше.
И, казалось, вкуснее сахара я в жизни не ела!
Гусятам мы скормили рубленное яйца. И поели они куда больше, чем вчера. Да еще и немного каши захватили.
Анника не утерпела, ухватила из котелка пару ложек, когда кормили гусят. Каша была несоленой, и девочка досаливала ее прямо в ложке.
— Остальное вечером им скоромим, — сказала я. — А днем я покормлю их зеленью. Растет тут поблизости одуванчик или мокрец?
Анника оглянулась, будто ее мог кто подслушивать, и придвинулась ко мне.
— Растет, конечно, — доверительно сообщила она мне. — Но только пасти гусей там нельзя, попадет…
— Это еще почему? — удивилась я.
— Потому что за оградой фермы земли-то герцогские, — ответила Анника серьезно. — Понимаешь? И он будет против, если гуси госпожи Ферро будут есть его клевер. Но есть у меня одна тайна…
— Тайна? — насторожилась я.
— Ну, ты как будто бы человек надежный и хороший, — Анника поникла, — да и все равно узнаешь…
— Да что ж такого ты скрываешь?
— Огород! — выпалила Анника. — Свой маленький огородик!
Глава 7
Я так и уставилась на Аннику.
— Зачем тебе свой огород, ты что, на ферме не нарабатываешься? — удивилась я.
Анника рассмеялась, тряхнула головой.
— Да нет же, — ответила она. — Еще как нарабатываюсь… Но иметь свое куда лучше, чем работать на кого-то. Вот я и подумала — а вдруг получится заработать, выкупить этот домик и устроить свою ферму? У некоторых работников получалось. Вот у распределительницы, например. Я же все рассчитала, — уныло сказала она. — Мне обещали платить по два серебряных в месяц. Если экономить, то за год можно набрать достаточно денег, чтобы устроить свой небольшой огородик. Выращивать зелень, овощи…